все бы ничего

      Все бы ничего, если бы никто сейчас не вдавливал Дениса в окно прямо в тамбуре и если бы поезд не мчал по направлению к глухой деревне в забытой глубинке Архангельской области.       Все бы, в принципе, ничего, если бы Денис не умирал, с детской наивностью веря в какое-то чудо; если бы оттолкнул ебучего Макса Кольцова, а не таял малолеткой в его вездесущих руках.       — Денечка, — шептал Макс между поцелуями ему в загривок, опаляя жаром до мурашек, — такой же сладкий.       И больно кусал. Денис сцепил зубы. Ну да, такой же: ванильный Том Форд все не заканчивался с момента их первой встречи. Денис свято надеялся, что и последней, прямо до тех пор, пока не узнал в случайном попутчике Кольцова. Кольцов был уебаном. Но даже он иногда бывал честен: они действительно как-то раз бухали вместе. Ничего удивительного не находилось в том, что Денис был приглашен к сливкам общества — поразительным скорее было то, что там откуда-то взялся нищеброд-желтушник.        Но факт оставался фактом: бухали. Вместе. Было. И не только. Тогда еще Денису было что терять, но уже медленно делалось примерно похуй плюс поебать, и ничто, кроме здравого смысла или чувства морали, не могло перевесить чашу весов к решению «не ебаться с первым встречным». За душой у Дениса ни того, ни другого, к счастью, не было, и уже спустя несколько часов он радо скакал на крепком хуе.       Фемида была слепая, боль от жизни — перманентно тупая.       Денис имел, вертя, фэсов, неизлечимую опухоль, нарциссическое расстройство и пристрастие к боли. Ни дня бэкграунд не пророчил ничего хорошего, но Денис все верил во что-то, гнался за чем-то, а когда потерял почти все, когда ощутил, что время песком утекает сквозь пальцы с гнетущей неизбежностью, то осознал, каким мелочным и жалким был на самом деле. Он продолжал выебываться залетевшим Трутоком, в качестве взяток разлетающимися по карманам красненькими. Но они не годились и для того, чтобы вытирать слезы. Они хрустели.        Хрустели и кости, когда Денис вставал после целого дня, проведенного в постели, хрустели и колеса на зубах.        Он потерялся и потерял, он позволил себе отравить все и без того отравленное до состояния «плюнь и разотри», и на фоне окрепнувшего за последние месяца пиздеца ненавязчивость саботажа виделась адекватнее, чем что-либо другое. Кольцов делал ему больно: от его хуйни болела голова, а лапша, что он вешал, была ничем иным, как дешманским дошиком, от которого тянуло блевать.       Может, вина лежала не на Кольцове, может, на судьбе или самом Денисе. И это понимание плавало на поверхности.       Денис бы предпочел тоже — на глянцевых водах реки, под тусклым, мертвенно-бледным солнечным светом. Пока бы не надоело живым.       И все бы ничего, если бы не этот момент, когда чувствовать себя таким он мог лишь благодаря Максу. Макс вжимал его в стену, жался трепещущей грудью сам, полностью обездвижив, поймав в плен сильных рук и влажных губ. Макс кусал, лизал и зализывал, типа сорян, типа не останется следа, типа навязчивая боязнь за здоровье обошла Дениса стороной и он не слышал о том, как чувак умер от засоса.       В купе Макса терпеливо ждала Катька, отчаянная и красивая, отчаянно-красивая, — Денису бы ее траблы. Денису бы ее таблы.       Катька готова была не просто отдаться, а вручить себя едва не насильно, лишь бы показаться живой и кому-то желанной, а он хотел показаться таким себе. Он чувствовал одну лишь всепоглощающую пустоту. В теории Кольцов мог ее заполнить, отвлечь хоть ненамного от той безнадеги, что пожирала Дениса изнутри наравне с раком.        Короче, гайс, правда похуй и правда поебать: в формулах успеха Денис шарил, как никто другой. Терять ему больше было нечего — ни девственности, ни времени, ни возможностей.        Да и поезд мчал на всех парах прямиком в один конец.       Денис запретил себе строить планы. Он жил, доживал, моментом — и его нереальной скоротечностью. И в моменте он постанывал течной сукой, впервые добравшейся до желанного, выгибался в спине, подставляясь Максовым жестким губам и проворным рукам. Наконец Денис чувствовал что-то, помимо тупой боли, — это что-то разгоралось внутри жарким пламенем предвкушения и опасности. Макс гладил, поддевая свитер, словно отовсюду, царапал ребра и соски, а между поцелуями в шею шептал дребедень. Говорил: охуенный; и обещал, что выебет.       Денис кусал губы между вздохами и думал: «Фак, давай, плиз-плиз-плиз». Он не сказал бы этого вслух, скорее бы просто уебал по морде. За Катьку. За себя. Плюнул бы еще.       — Конченый ты еблан.       — Нравится же, — самодовольно промурчал Макс на ухо. Обвел языком кромку, потянул за мочку. — Я тебя вспоминал.       — Ну нихуя себе, — безразлично ответил Денис и ловко повернулся в его крепких руках. Прижавшись спиной к окну, поднял взгляд из-под трепещущих ресниц и заулыбался: — Можешь забыть.       Слепящий свет фонарей вдоль путей то пропадал, то появлялся, нервируя и не давая возможности разглядеть Макса сполна. В целом, и без того Денис знал, что его светлые глаза темнели от похабства, а на губах играла противнейшая ухмылочка. Но ему нравилось. Он хотел. Нуждался. Макс сжал ладони на его талии, наклонился, чтобы поцеловать, но прежде прохрипел:       — Сучка. — И приник с глубоким, развязным поцелуем.       Денис выдохнул не то от неожиданности, не то от того, какой горячей волной свело внутренности, прильнул к нему всем телом как можно плотнее, и обнял за шею. Это было почти романтично. Не считая обстоятельств.       Макс кололся усами, время от времени не рассчитывал и прикусывал губы или язык слишком сильно. Может, рассчитывал. В любом случае, Денису было так мало, что хотелось выть. Хотелось, чтобы Макс нагнул его прямо здесь, чтобы схватил за шею — до помутнения и пустоты. Только спокойных.       Денис запутался непослушными пальцами в кудри на затылке, оттянул, сжав, и Макс замычал, дразняще стискивая талию. А руки его блуждали будто везде — на спине, поглаживая каждый торчащий позвонок, на пояснице, поддевая пояс брюк, по бокам, стискивая с таким порывом, что на них грозились остаться синяки.       В какой-то момент, Денис ощутил, как Макс, не разрывая поцелуй, тянет его обратно в вагон. Было бы славно наткнуться на проводницу прямо сейчас. Чтобы не временить с еще одной взяткой. Но все-таки, бездумно отдаваясь ощущению абсолютной потери контроля и — непосредственно — Максу, Денис больше не думал ни про бабки, ни про бабку, ни про случайных попутчиц, что могли посоревноваться с ним за странность. Ни даже про то, что одни только долбоебы выберут двадцатичасовую тряску по жд «Москва-Архангельск» вместо двух часов самолетом.        Потому что вместо него теперь думал Макс. И Макс бесцеремонно затолкал их в купе. Хорошо, что долбоебами здесь были только одни, и здесь оказалось пусто.        Отстранившись и сглотнув в предвкушении, Денис поднял помутневший взгляд на Макса и облизнул саднящие губы. Макс, растрепанный, с лихорадочным румянцем на щеках и блеском в глазах, заметными даже в желтизне полумрака, выглядел дико. Дико сексуально — и это могло бы испугать. Но Денис был не из пугливых.        Больше нет.       Но — он был из брезгливых. Пришлось все же поднапрячься с постелью.       Пауза остудила Максов пыл и пророчила не так много засосов, которые, в сущности, Денис не сильно жаловал только лишь по причине эстетики, а не одной из тысячи возможностей склеить ласты. Да и Макс казался вполне милым, когда молчал. Когда не строил из себя хуй пойми кого, а просто выцеловывал, царапая щетиной, вздымающуюся Денисову грудь, где сердце разбушевавшейся в клетке птицей билось от неожиданной нежности.       Денис потерялся в контрасте. Он смотрел, ничего не видя, перед собой, путался пальцами в мягких кудрях, едва слышно вздыхая и кусая между тем губы. И млея. На языке горчили табак и водка, напоминали о реальности, кружили голову. Она шла кругом и от мерного покачивания со стуком колес; и от Макса, что широко оглаживал бока, не отрываясь от груди и шеи; и от знания, что в любой момент их могли застукать.        В этом и был весь сок, весь мед, весь вайб.        И он не пропал даже тогда, когда вагон качнуло, и Макс, выпрямившийся, чтобы стянуть с себя футболку, со всей дури уебался макушкой о верхнюю полку. Он звучно блякнул, схватившись на стол для равновесия, и потер ушибленную голову.       Денис давно так не ржал. Искренне.       — Лошара.       Макс отмахнулся с неожиданно теплой усмешкой:       — Да ну тебя, Дениска.       Покачав головой, с развеселой улыбкой Денис откинулся обратно на подушку. Один-три целых четырнадцатых сотых, ебучая жизнь: даже в пиздеце оказалось возможным отыскать что-то хорошее.       Злорадство.       Ну и пусть.        Потому что… в перерывах между чистым блаженством и мутным отсутствием каких-либо чувств, что раз за разом, сменяя друг друга в бессмысленном порядке, вспыхивали внутри, Денис думал, что отдаст душу Богу раньше, чем тот того потребует.        Потому что было ему, по правде говоря, очень, даже немыслимо хорошо, так, что это равнялось невыносимому «плохо», и от обоих этих кондиций хотелось просто сдо-хну-ть. Такой роскоши Денис не мог себе позволить, потому лишь метался под Максом, который придавливал его к узкой, порядком скомкавшейся постели, и кусал мокрые от слюны пальцы в попытке заглушить стоны, что неумолимо рвались из груди. Ведь прямо за стенкой были девчонки.        Но, наверное, они и так все прекрасно слышали. А Денис слышал, что девчонки любят гейский секс.