Кружево

Морозное кружево, медленно ползущее от уголков окна по стеклу, завораживало. Перуэр осторожно касалась его кончиками пальцев – и кружево рвалось под жаром её потемневших пальцев, распадалось округлыми проталинами, чтобы через считанные минуты вновь сплестись, словно огромный морозный паук неусыпно следил за результатами своих трудов. Перуэр любила пауков. Ей нравилась тонкая, кружевная паутина. И совсем не нравилось чувствовать себя добычей в паучьем логове. В этих покоях с высокими арочными окнами, сплошь заполненных заиндевелыми узорами, она чувствовала себя как в каменном мешке. Тяжёлая дверь за спиной закрылась тихо, неотвратимо, отрезая ей путь к отступлению – так незаметно, словно она никогда и не была открыта, никогда не существовала, и только приснилась ей, привиделась в хитрых линиях и завитушках, оставленных морозом. Она даже не сразу заметила здесь хозяйку покоев, затаившуюся, спрятавшуюся в своих витиеватых улыбках и тонком кружеве: – Как мило с твоей стороны навестить меня, – её тонкий, обманчиво-нежный голос пугал Перуэр. Она вся пугала Перуэр, гораздо больше, чем кто-либо из остальных Предвестников. Остальные были… другими. Твёрдая скала Капитано, изворотливо-скользкий Дотторе, ватно-мягкий Пульчинелла, безэмоциональная марионетка Скарамучча, железное терпение Сандроне, обжигающее пламя Синьоры, алчная монета Панталоне, даже скрытая в темноте мудрость Пьеро были для неё гораздо проще – их можно было понять. На их фоне Коломбина была совершенно другой. Эфемерно-воздушная внешне, обладающая хрупкой, почти детской внешностью, она носила в себе нечто, от чего в жилах стыла кровь, стоило только ей появиться. Перуэр не могла объяснить себе этого – что-то сковывало её по рукам и ногам, стоило ей только столкнуться с Коломбиной, как бы та ни была мила и приветлива с ней. Что-то древнее, могущественное, имеющее силу совсем другого толка. Что-то, смутно напоминающее её собственное проклятия, о котором она знала так мало. Что-то… …что теперь было слишком близко. Она сглотнула, сфокусировавшись на тонкой фигурке, утопающей в кружевных лентах: – Вы желали видеть меня, сударыня, – обращения Снежной нелепо прокатывались по её фонтейнскому горлу, и Коломбина зазвенела тонким, мелодичным смехом, от которого сжималось всё внутри. Вместо ответа она поднялась: легко, словно и не сидела только что, расслабленная и умиротворённая, словно вспорхнула, и так же легко, словно и не нуждалась вовсе в шагах, оказалась рядом с Перуэр, натянутой, как струна. Её глаза, скрытые кисейной повязкой, смотрели в упор. Перуэр готова была поклясться, что глаза Коломбины закрыты; она вообще не была уверена, есть ли у неё глаза на самом деле, видит ли она что-то сквозь свою ажурную вуаль, и в то же время… Она чувствовала её взгляд кожей. Со всех сторон. Мириады глаз, не принадлежащие людям, смотрели на неё прямо сейчас, созерцали её снаружи и изнутри, парализуя немигающими взглядами. На мгновение Перуэр забыла о том, что должна дышать – и когда воздух снова наполнил её грудь, он показался ей обжигающе-холодным, выстуженным, таким же узорно-завитым, как зимние орнаменты на окнах, которые теперь со звоном льдинок и смеха Коломбины разбегались по её лёгким. Она не смела закрыть глаза, пока её рассматривали, чувствуя себя под прицелом, ловя в ответ в перекрестье своего прицела образ Коломбины, размывающийся, двоящийся, обманчиво-мягкий – и всё равно не могла удержать её. Она стояла перед ней, она ощущалась за спиной, стояла и по левую руку, и по правую, и от этого любые вопросы застывали на кончике языка. Она хотела бы спросить, зачем Коломбина хотела видеть её. Зачем хотела видеть её именно здесь, в этих выстуженных покоях, наполненных инеем и инеевыми лентами. Зачем – именно её. Но слова замерзали, прилипали к зубам, снежинками оседали в глотке, оставляя только молчание, так забавляющее Коломбину. Её тонкие, до прозрачного белые пальцы безошибочно нашли лицо Перуэр, обрамили его летящими касаниями, убрали упавшую поперёк лба белую прядь – она мешала? Но чем? Подушечки пальцев, невыразимо-мягкие, несмотря на весь свой холод, касались её лба, висков, бровей, тонкой кожи век, вынуждая закрыть глаза; очерчивали скулы, губы, подбородок… Когда они перебрались на шею, Перуэр стиснула зубы. Это ощущалось опасно. Здесь её оставили живой, простив страшное преступление – но все ли были согласны с этим решением? Она не была уверена, и позволить кому-то касаться уязвимых мест было для неё настоящей пыткой. Пальцы соскользнули вниз, к плотно застёгнутому вороту, и беззаботная улыбка Коломбины сменилась разочарованно-опустившимися уголками губ. – Я просто хочу познакомиться с тобой, – зазвенел её голос у самого уха Перуэр. – Та, что носит имя Арлекино. Она была уверена, что Коломбина не сдвинулась ни на шажок, ни на миллиметр, чтобы стать ближе, чтобы дотянуться хотя бы до мочки её уха, но голос её был здесь, отчётливо-близкий, нежно-звонкий, как песня утреннего инея, что делает всё таким ломким и искристым. Перуэр и сама чувствовала себя, как травинка ранним зимним утром – ломкой и искристой в этой обстановке. Коснись её сейчас неосторожно, и она, промороженная невысказанным страхом, сломается пополам, рассыплется снежной сияющей пылью прямо в руках Коломбины, и не останется от неё ничего, кроме весёлого танца снежных искорок, но та была изумительно аккуратной – и очень точной. Морозной пылью с Перуэр медленно осыпалось всё. Обращалось в кристаллы её внешнее спокойствие, морозными звёздами разлетался ворот шинели, в снежном безмолвии тонула гордость, позёмкой вдоль позвоночника скатывалась рубашка, оставалась только она сама, каким-то чудом не обращённая в вечную зиму, не разбившуюся первым настом, добела неприкрытая, и от этого испытывающая настоящий ужас. Что произойдёт дальше? С неё заживо снимут кожу, медленно отделят от костей мышцы, разобьют и их со всё той же ласковой, нежной улыбкой – и только после этого бережно стиснут в ладонях сердце, разотрут, превращая алые капли в сияющие льдинки? Ей хотелось спрятаться прямо сейчас. Обнять белые пока ещё плечи очернёнными руками, сжаться в комочек, укрывая белое тело темнотой рук и ног, но она стояла навытяжку, как стоят солдаты Снежной в строю – и позволяла касаться себя. – Ну же, не убегай, – Коломбина звенела прямо в её голове. Это не было голосом, это было чем угодно, только не голосом – шальной мыслью, собственным решением, внутренней подсказкой, но не чужим голосом извне, который должен касаться её слуха так же осторожно, как сейчас эти идеальные пальцы касались её ключиц, лопаток, коленей; это звучало в её собственной голове, и от этого становилось жутко. Жуть растекалась под ресницами закрытых глаз, расходилась по венам под немигающим взглядом-ощущением тысяч и тысяч глаз, собиралась в уголках губ, вздрагивала под кожей там, где чувствовались чужие руки, обжигающие холодом. Не убегать? Перуэр почла бы за честь иметь возможность сбежать. Она не боялась трудностей, не бежала от опасности, но от этих приторных нот, от бесконечно кружащегося вокруг кружева она сбежала бы с большим удовольствием и облегчением, если бы только могла. Даже если она побежит сейчас… Ничего не изменится. Ей казалось, что ничего теперь не изменится, пока Коломбина не пожелает того – а она хотела знакомиться. Для неё было важным узнать, кто теперь будет стоять перед ней. Она хотела узнать бедную, безумную Слугу до мельчайших подробностей, до того, что у неё внутри, под самым сердцем, и для того нужно было смахнуть с неё напускную смелость, грубую шерсть и скользкий шёлк, позволить ей освободиться от правил, по которым она жила до сей поры, и от правил, по которым она обречена жить отныне; всего лишь сделать её немного более… настоящей, отделив от того, с чем она так силилась срастись. Какая мелочь. Какие простые жесты. Какие чистые, не запачканные чужой волей чувства! – Не убегай отсюда, – нараспев повторила Коломбина, неспешно обходя фигурку Слуги. Ах, как она юна, как мало истории написано на её теле – несколько шрамов-тире ещё не приговор, запятнанная пеплом прошлого кожа не приговор тоже, но как сияют её мысли, текущие по каждой жилке! Пусть даже в мыслях этих – желание покинуть холодные покои, уйти, вернуться к тренировкам, к простому и понятному ей укладу… Какие же они настоящие! Коломбина любила чистоту. Белизна кружева дарила ей истинное удовольствие, но не могла заменить белизны чувств, не отягощённых и опороченных чужим мнением. Каждый здесь рано или поздно темнел, терял себя, такова была их служба – ни один внутренний идеал не может сиять, затмеваемый идеалом внешним, и как редко теперь можно было коснуться чего-то по-настоящему чистого! Ей хотелось смаковать каждую каплю этой незамаранной души, украсить её лучшими своими лентами, тончайшими узорами вывести на плечах свой восторг, и смотреть, неотрывно смотреть, не упуская ни единого движения. – Садись же, здесь самое место тебе, – она переплела свои тонкие пальцы с жёсткими, огрубевшими пальцами Слуги, провела её на почётное место, устроив на гранитном ларе, центре своих покоев. Фигурка её покорно шагнула, почти сломленно рухнула туда, куда она была приглашена – так стало гораздо удобнее. Теперь можно было заглянуть ей в самую макушку, туда, где чёрное сходилось с белым, где пряди подпрыгивали, стоило только легонько задеть их дыханием – и теперь можно было беззастенчиво подбирать узоры, что подойдут ей лучше всего. Лишь ненадолго оставила Коломбина свою новую чистую душу, лишь для того, чтобы вынести белоснежное облако, расправить его легко, накинуть на покатую спину с чётко читающимися лопатками – ах, не здесь её крылья, не здесь, многим дальше, многим острее – и в удовольствие своё вновь провести пальцами вдоль позвонков, наслаждаясь тем, как созвучны острые пики накрахмаленных нитей с острым и непростым характером её сегодняшней гостьи. Ткань была колючей. Перуэр, покорно опустившаяся на каменную плиту сундука – была ли это колыбель Коломбины, сокровищница, усыпальница? – почувствовала, как кусает её за плечи непривычный материал. Она знала о дымчато-воздушных тканях, которые в Фонтейне использовали для воротников и манжет, о прозрачных шуршащих вуалях на шляпах или кисейно-маревных платках, но никогда не видела кружева, которое состояло бы из воздуха и дыхания на холоде – а теперь ощущала его всей собой. Коломбина заботливо укрывала её, позволяла острым широким лентам ниспадать по плечам, по рукам, по груди, и Перуэр вздрагивала от каждого нового касания к коже, ощущая колкость и резкость. Лёгкий морозец обнимал её за плечи, первый схватившийся лёд касался запястий, шероховатая снежная корка касалась боков, и она, оголённая внешне, оголялась теперь и внутренне, до последнего нерва, подстёгиваемая страхом неясности. Вся она сейчас была сейчас оголённым проводом, коснись только – и всё вспыхнет, взлетит кружевной пепел, освободит и её руки, и взгляд Коломбины, и… Неизвестно, что тогда будет. Известно лишь, что пока что Коломбина, напевая едва слышную песенку, опускается сразу за ней на колени, не боясь смять драгоценные узорные ткани, не боясь коснуться освобождённой от излишеств кожи. Она рассматривает дорогую Слугу кончиками пальцев, как могла бы касаться взглядом, и не хочет пропустить ничего из того, что в ней есть: она чувствует, как бледная кожа под кружевным покровом занимается мурашками, как встают дыбом мелкие, тонкие волоски, как напряжена каждая мышца, и сколько в ней силы, в этой неокрепшей ещё девушке, не вошедшей в самый свой расцвет. Это ещё непременно случится, и она обязательно увидит её новой – уже не такой чистой, зато куда более яркой, пламенной, а пока что... Пока что она может любоваться. Может любоваться дрожью тонкой жилки на длинной шеей, сокращением мышц на боках, когда пролетают по ним её пальцы, упругостью грудей, скрытых кружевом, и крепостью бёдер, сжимающихся под её руками; может всласть насмотреться на то, как скользят белоснежные нитяные острия по чёрным запястьям, как великолепно-контрастно это зрелище – и как быстрее бежит кровь по венам Слуги, когда вдоль них медленно движется кусачее кружево, подгоняемое руками самой Коломбины. Интереснее только раскрывать её тонкими лентами, щекотать шею любимым кружевным воротником, закрывать глаза одной из тонких, лёгких вуалей, что ткала она сама для себя – и чувствовать, как к страху примешивается беспомощность, а к беспомощности – податливость и напряжение. Его она тоже желает рассмотреть ближе, и беззастенчиво прижимается к почти обнажённой спине всем телом, касаясь не руками даже, а только кружевными заломами впалого живота, обжигая переплетениями долгие, угловатые бёдра, с озорством подныривая под них тканью – и любоваться перебитым, неправильным дыханием, за которым не остаётся ни полвздоха неправды. Перуэр держит себя в руках – не в своих даже, а в руках Коломбины – из последних сил. Всё её напряжение, непонимание, неловкость сплетаются в единый узор, заполоняющий собой все покои, не оставляющий её в покое, так радующий Коломбину, как радуют детей праздничные подарки. Каждый её вздох ловит та подставленной маленькой ладошкой и уносит ниже, растирает между телом и оборками; каждую новую дрожь пропускает меж пальцев, как новую ленточку, вытягивает, выплетает, и оставляет то вокруг запястий, то спускает по рёбрам, то вплетает в волосы, ласково перебирая пряди. Перуэр не думала, что кружево может быть таким жёстким – и с каждым вздохом, когда высоко поднимается грудь и приходят в движение ткани, она чувствует, как жёсткие тонкие нити трутся о её кожу, щекочут, и в щекотке этой разгорается что-то кроме беспросветного страха. С каждым новым прикосновением, что опускаются всё ниже, она чувствует жёсткость нитей на изнеженной, незакалённой стороне бёдер, чувствует, как следом тянутся чистые, искрящиеся пальцы Коломбины, заставляя её открыться – и колкость ткани между ног заставляет её вскинуться, почти задохнуться, до белоснежных вензелей перед глазами. Коломбина звенит за спиной, звенит в самой груди, звенит внутри, истязая её ради собственного развлечения, и Перуэр чувствует, как к белизне и темноте примешивается алый жар её щёк, и сиплое, шумящее алое дыхание, несдержанное, недостойное. Ей страшно нарушать собственную тишину, она позволяет себе только дышать – шумно, шуршаще, когда по самым чувствительным местам протягиваются кружевные ленты, обжигают, причиняют одновременно режущую боль и непривычное, резкое наслаждение, от которого становится так пылко и постыдно внутри. Она всё ещё хотела бы сбежать, или хотя бы свести ноги, зажав чужие ладони, остановив это бесконечное щекочуще-царапающее движение, от которого всё внизу наливается тяжестью, от которого она чувствует, как лёд внутри стаивает, обращается крупными тягучими каплями. – Ну же, не убегай, – тянет Коломбина и тянет на себя пропущенную под бедром Слуги ленту, заставляя её вновь вздрогнуть. О, сколько же всего таится у неё внутри, сколько же чистых, незамутнённых эмоций! Ей вовсе не жаль обменять несколько кружевных лент на несколько мгновений безудержного ликования, когда под пальцами её дрожит и вибрирует чужое заходящееся сердце, когда от чужого жара становится тепло самой, когда она наконец-то может рассмотреть, сколько огня Слуга носит в себе. Это приводит её в восторг, она смотрит в её пламя, и движения тонких рук становятся всё быстрее: мельтешит шепчущее кружево, дразня белую кожу, розоватую суть, влажнеет, становясь мягче, пока розоватые горошины становятся всё жёстче, и абсолютно счастливая тонет она в разгоревшемся пламени, поймав гортанный стон в самом горле, стиснув его ладонью, прижав к себе медленно обмякающее тело Слуги, которая позволила ей рассмотреть всю себя. Когда маленькая рука ложится ей на горло, Перуэр уже даже не страшно. Её бьёт крупной дрожью, она больше не в силах контролировать себя, свой голос, своё тело – и, почти вскрикнув, она падает в пропасть собственного огня, который пожирает её изнутри, сметая вычерченные морозные узоры, сминая накрахмаленные жёсткие пики кружев, выбивая из неё остатки сил, после чего она готова упасть, выжатая до капли, и непременно упала бы, не поддержи её Коломбина так нежно и играючи. Её тонкие пальцы легко убирают узорную полосу с подёрнутых алой поволокой глаз, почти ласково поправляют пряди, смахивая их со взмокшего лба, бережно гладят по щекам, и отчего-то в этот момент Перуэр уже не чувствует страха, словно и он тоже сгорел вместе со всем остальным, вместе с мириадами смотрящих на неё глаз, выжег из головы чужой елейный голос, стёр всё – чтобы теперь можно было начать заново, без страхов и предубеждений. Она с трудом выпрямляется, оборачивается, чтобы посмотреть на Коломбину – и та позволяет ей покинуть кольцо её рук, выпростаться из сетей, в которых она оказалась, освободиться. Перуэр опускает на холодный пол босые ноги, и даже не чувствует холода. Нетвёрдыми шагами она возвращается к месту, отмеченному её же одеждой – и поворачивается к Коломбине, не пытаясь скрыть себя ни на одно движение ладони. – Вы довольны этим знакомством, сударыня? – голос её не дрожит больше, а в глазах – скорее интерес, чем настоящий страх. Снежное обращение на кончике фонтейнского её языка приобретает свой вкус и шарм, и Коломбина, легко соскочив со своего места, с удовольствием кивает, даря ей улыбку: – Ты меня порадовала, – мелодично звенит её голос, и вместе с улыбкой Коломбина протягивает ей одну из лент, от которой Перуэр хочется стыдливо отвести глаза после всего, что только что произошло между ними. – Не забудь об этом и впредь, Арлекино.