Йотунша

— Если бы боги даровали мне крылья, я была бы самой счастливой в этом мире. Могла бы летать с утра до ночи, помогать маме собирать яблоки. — Мика зашелестела сорочкой и перевернулась с живота на спину.

— Если бы у меня были крылья, то их бы обрезали боги. — Девочка непонимающе нахмурилась. Закономерное «почему» прозвучало почти сразу. — С крыльями я бы летала над их головами.

Уже ранним утром, едва встало солнце, я стояла и разглядывала возвышающиеся над моей головой ворота. Едва-едва слышно доносились ароматы хлеба, соли с моря. Пахло йодом и сыростью. Я опустила глаза на собственные руки. Рука слушалась по прежнему мало, но я знала, что не бой сегодня может погубить меня. Приближение к лагерю чужаков не было неожиданностью. Но прибытие в наши ряды Уббе было подобно внезапному, но счастливому стечению обстоятельств. Он обнял меня словно сестру, полностью спрятав в своих руках. Но более чем холод ждал Хвитсерка, чей разлад с старшим братом был обидой глубокой. У меня не было никаких сил, что бы пытаться их помирить. Они все еще любили друг друга, я была уверена. — Здравствуй, Ангрбода. — Я остановилась напротив Лагерты, и время замерло. Постаревшая, седовласая — она уже не была той воительницей, которую я помнила. Пару лет и она станет старухой, сухой и выжатой временем. Глубокие морщины покрывали ее скулы словно трещины, белесые шрамы оплетали шею и правую щеку. — Приветствую, Лагерта. — Мой плащ вздыбился и пошел складками, стоило мне остановится. Взгляд воительницы бурил в моем лице дыру, медленно продвигался вниз. Я прятала свою нервозность за маской красоты и роскоши. Мое лицо всегда было разглажено, а одежда чиста и богата. Только дева щита на мое платье и не смотрела - она пристально глядела в мои глаза. — Ты не похожа ни на кого из своих родителей. — Я вежливо улыбнулась, но жест больше походил на судорогу. — Думаю, это хорошо. — Лагерта поджала сухие губы и переступила с ноги на ногу, крепко держа трость в руках. Древко оставляло в мягкой земле лунки, от чего-то в голове появилась параллель. Следы от хромоногой женщины были подобны отпечаткам лап диких животных. — Конечно, твоя судьба иная, чем у Хельги или Флоки. — От имен родителей в голове стало на миг больно. — Я знаю: он не умер. Ты не знаешь где он? — Скоро будет дома. — Я развернулась, уходя от дальнейших расспросов, и глаза бывшей правительнице еще долго преследовали меня. Я шагнула дальше и стала приближаться к незаметной двери. Вороны пируют на месте недавнего поля боя, выкалывая павшим глаза. Лагерь уже не спал, но готовился к бою. Новому, последнему наступлению. План продуман, почти реализован. Воины расставлены и готовы. Бьер полон духа и уверенности, присутствие его матери здесь только уверяет викинга в победе. — Велите наступать, кюна? — Ворота открывать и не потребуется. Сейчас только караул будет ждать нас внутри, но слишком сонными, слабыми были все эти лучники, ведь дежурили уже сутки подряд. — Дождитесь приказа Бьерна. — Я поправила одежду и вошла в проход. Рыжеволосый викинг остался один, ведь я быстрым, но тихим шагом проходила все дальше по тесному и узкому коридору. Так нагло скрыться от взора мужа, Бьерна и Хвитсерка было опасно, но мне помог случай. Я вытащила кинжал из ножен и крепко прижала холодную сталь к губам. Показался свет, шаг мой замедлился, я отдавалась осторожности и незаметности. Сердце стучало оттого, что меня могут заметить и разоблачить. Но тело требовало действий. Я прикоснулась к тонкой простыне, разделяющей комнаты. Словно гром грянул звук рога. Город просыпался и в спешке пытался отразить новое наступление, но даже не догадывался, что оно уже внутри. Бьерн не стал медлить, наверняка мое отсутствие уже заметили. Испуганные глаза Фрейдис были буквально напротив меня. Я махнула головой, и женщина послушно скрылась. В конце концов, она не виновата. Фрейдис помогала нам, но от чего то в моем сердце не оставалось жалости к ней. Даже с мертвым сыном, даже с мертвым мужем. Она была опасна. Не столько моей жизни, сколько моему эмоциональному состоянию. Я усмехнулась, направляясь туда, откуда сбежала Фрейдис. Минула коридоры, где носилась малышкой, прошла комнату, в которой спала на полу вместе со всеми Лодброками. Я любила трогать волосы Сигурда и спать на нем. Когда-то мы были близки. Когда-то его не убивал Ивар. — Иди сюда, трэлл, и помоги мне. — Крикливый голос Ивара будто вновь погрузил меня в детство. Он совсем не изменился, разве что его волосы становились длиннее, а глаза все звероподобнее. — Ангрбода. — Он осел на кровать, с которой так и не смог встать самостоятельно. Полу-обнажен, но выглядел слишком мало удивленным. — Стало быть, ты пришла навестить меня. Решила сдаться? Явилась в качестве военного трофея или подкупа с стороны своего мужа? — Твоя жена предала тебя, Ивар. Войско Харальда уже в городе. — Лишь сейчас голубые глаза стали на несколько тонов темнее. Язвительный тон покинул его голос, но будто ничего и не изменилось. — Почему ты здесь? Ты пришла убить меня? — Я кивнула, подтверждая предположение. Ивар не показал ни испуга, ни растерянности. Он все еще ищет план, свой путь побега. — Тогда сделай это. — Я не хотела бороться с тобой. — Я шагнула в его объятия. Не боясь быть задушенной или заколотой кинжалом из-под подушки. Просто надеясь найти своего прежнего Ивара, что делился со мной всеми секретами. Что делил со мной колыбель и отчасти мать. — Но ты все равно это сделала. Вышла замуж, встала на противоположную сторону. — Ивар не двигался, позволял обнять себя, но замер, будто никогда подобного не было в его жизни. — Я была обязана сделать это. Ведь ты бы не принес ничего хорошего в наши жизни. — Он усмехнулся. Горько, сожалеюще. Словно был способен чувствовать. — Так зачем ты здесь, раз не собираешься убивать меня? — Я покачала головой. Сама ведь ответа не знала. — Я возьму на себя твои клятвы. — Моя рука провела по спине, задевая татуировки и шрамы. И остановилась на шее, что доверчиво была открыта для моих зубов. — Возьмешь ли ты на себя мои грехи? — Что? — Я рассмеялась. Лицо Ивара было близко, он растерял весь свой гнев, сосредоточившись на мыслях. Но спастись от смерти ему ничто не поможет. — Ты все еще мой названый брат, Ивар. Как в детстве. — Мужчина убито прислонился своим виском к моему. Он выглядел уязвимо. — Когда ты обещала, что утопишь меня? — Я усмехнулась, качая головой. — Мне следовало сделать это раньше. — Картина мира качнулась, а в ушах стоял звон похоронной песни. На душе было спокойно, будто я вновь лежала на полу в детской, и в трех шагах от меня баловался сын. — Почему не сделала? Почему моя мать не оставила меня в лесу младенцем? — Видения не смолкали. Я продолжала гладить твердые темные волосы и жалеть того маленького мальчика. — Потому что у тебя было великое будущее Ивар. — Я запнулась. Понимая, что убеждаю себя. Развилка появилась так резко, что моя голова закружилась от каких-то странных, неизведанных возможностей. — Если бы мы были вместе, — Начал мужчина. — Никто бы не спасся. — Но я уже видела этот конец. Бесплодный брак не дал бы мне того, что я желала. Жестокость и кровь, танцы на трупах и большое количество злости. Я облизнула губы и отвела глаза, сбрасывая бессмысленные картины из головы. — Ты никогда не хотела этого? — Моя неуверенность заражала в Иваре искры. Но я только молчала. Хотела, конечно хотела. — Мы начнем сначала. И вся Норвегия содрогнется от нашего гнева. Ты никогда не хотела быть примерной женой. Ты воин, как и я. Наравне со мной, впереди меня в рядах, ведущая армии за собой. Бросить семью: сына и мужа? Стоять не позади, хоть и с правой стороны, а рядом? Я приоткрыла рот, но так и не молвила отказа. Я хотела того. Битв, славы. Моя доблесть и смелость запомнятся в веках. Наши амбиции сплетались в комок, что легко мог задавить всю Скандинавию. — Ты хотела путешествовать, забыла? Мы поплывем на юг, и встретим старость вместе. Как всегда хотели. Ты не забыла, Ангрбода, наших детских мечтаний? Мы выросли и можем сделать все чего так хотели. — Я зажмурилась. От боли, от рвущейся души. От родного голоса у самого уха, от таких сладких картин. Сладких, словно апельсины из Испании, мягкие и пряные фрукты, густое алое вино. Я хотела туда, где моя душа обрела бы покой. Там я была бы счастлива как никто другой. После долгих и изматывавших войн, после смерти слишком многих близких. Да, побег. Но разве моя мать не хотела для меня счастья? — Я люблю тебя, Ивар. Так, что сжимается сердце. — Я прикоснулась губами к его лбу. И посмотрела на голубые очи. Их цвет всегда вводил меня в транс. Но вмиг я потеряла лицо Ивара. Теперь с такими же глазами я видела девочку. Взрослую, красивую, подросткового возраста. С темными кудрями, бледной кожей и спокойным взором. Таким сильно различающимся от Ивара. Но отчего я видела в ней только своего друга детства. Это была моя дочь. — Но своего сына намного сильнее. — Видение распалось тысячью осколков, я взглянула в его глаза последний раз. И рука уверенно направила сталь клинка в нежную кожу в самое сердце. Рука намокла от горячей крови. Белая простынь пропиталась жидкостью и ядовито блестела. Корона моего мужа в руках колола пальцы. — В следующей жизни, — Он не успел договорить. Моя рука не имела промаха, Ивар подавился своими же словами и рухнул на меня. Лишь мгновения прошли от того видения, но теперь Ивар был мертв. Я не отняла руки от гарды. Долгое время сидела так, придерживая тело своего лучшего друга, пока его кожа не стала остывать. Меч конунга, семейная ценность Лодброков, лег в мою руку, словно и должна была. Украшенная дроценностями, гарда — предмет искусства. Ивар так хотел ее, непременно злился, словно еж, когда узнал, что Лагерта прихватила меч с собой в изгнание. — Битва будет быстрой. Не стоит волноваться. — Я откинулась на спинку кресла, вытягивая ноги, что отмокали в теплой воде в тазу. Лагерта хмыкнула, садясь напротив. Позднее время заставляло глаза непроизвольно смыкаться. — Тебе бы стоило волноваться. — Она кивнула на меня, только взглядом указывая на мой живот. — Как ты узнала? — Лагерта неожиданно улыбнулась, почти нежно вспоминая прошлое. — У меня тоже отекали ноги уже на раннем сроке, когда я носила свою единственную дочь. — Гида умерла еще до моего рождения, я облизнула губы, обретая внезапное сожаление и скорбь. — У меня будет сын. — Лагерта улыбнулась шире. — Мальчик — это хорошо, — Я согласно кивнула. — Как твой первый сын? — Растет и крепнет. Он станет королем, но я не знаю как вырастить короля. — Она смотрела на меня с житейской мудростью. — Тогда воспитай из него просто хорошего человека. — Я с скептицизмом глянула куда-то на потолок и втянула в рот губу. — Может ли хороший человек стать достойным королем? — На несколько мгновений мы замолчали. Король. Королем может быть кто угодно, но говорила я о великом конунге, что соединит всю страну в одно государство, которое наследует следующий потомок нашего рода. Великим может быть не каждый. Я думала о Рагнаре. Он был великим, но явно не хорошим человеком. — У него будешь ты. — Это было самое простое и неожиданное, что могла сказать Лагерта. — Да, буду. — Тишина пропитывала воздух. Говорить о чем-то не хотелось, но язык требовал движений. Я уложила Ивара на пастель, взяла меч и вышла на улицу, где победа уже была предопределена. Ни лязга мечей, ни криков. Я спустилась в оглушающем молчании на пропитанную кровью землю. Люди в моих глазах расплывались, словно отражение на воде. Я видела только своего мужа рядом с Бьерном. Он был ранен, вновь с кровью на губах, но мужчина гордо выпрямился, едва заметив мое приближение. В моих руках была его корона, захваченная из дома. А в левой руке крепко зажат меч конунгов, символ власти над Каттегатом. Трижды я венчаю его голову. — Ваш конунг и ложный бог мертв. Славу новому конунгу. — Непроизвольно люди столпились вокруг, образовав полукруг. И я стояла напротив Харальда, что из последних сил старался держаться на ногах. — Слава конунгу Харальду! Люди вторили за мной. Символы власти были у ног мужчины напротив. Я опустила глаза и оторопела. Мои руки были покрыты кровью почти до самых локтей. Маленькие тонкие реки засыхали и стирались, размазывая алый цвет по коже. Я держала в руках меч Рагнара Лодброка, измазанный кровью его сына. Даже если кому то и взбредет в голову короновать Бьерна, едва ли бы у него то получилось. Все братья Лодброки собрались под крышей Каттегата, но я готова к битвам. Я поднесла опущенный горизонтально на ладонях меч к Харальду. Он принял его медленно, хоть и на ногах стоял едва-едва. Я короновала своего мужа на глазах воинов и жителей деревни. Крики и поздравления сыпались со всех сторон, даже захваченный люд славили Харальда и Бьерна. Но пока мужчины ловили моменты славы, я удалилась в тень, где чужие взгляды почти не трогали меня. Стоять за спиной Харальда было легко. Но мой конунг едва стоял, я подошла и подставила свое плечо, заставляя опереться на меня. — Найди и выстави в ряд мне всех рабынь. Быстро. — Я прикрикнула на затаившуюся девушку в углу медового зала. Слишком многое требовало приказов, казалось, люди просто не знали, что делать. Все они избегали каких-то действия, думая, будто за них это сделает другой и без приказал, просьбы просто игнорировали. Я схватила девочку за руку и рывком подняла. В пяти шагах от меня на лавке распластаться Харальд и мне было крайне плевать на чувства испуганной трэлл. Женщины и рабы, как правило, прятались, тем самым спасая свои жизни. Логично, что на поле они бы только под ногами мешались. Но сейчас, оставшись буквально единственной дееспособной властью, мне хотелось волосы рвать на голове. Я подошла обратно к Харальду. Бьерн распоряжался воинами, тем, чтобы трупы убирали из центра, что бы лагерь за воротами перебирался сюда. Ни Лагерты здесь не было, ни Хвитсерка. — Госпожа, — Стаей воробьев девушки и несколько мужчин вошли в залу. Линией они не построились, но мне то и не нужно было. — Ваш хозяин мертв, хозяйка вам больше не госпожа. Единственную, кого вы будите слушать — меня. Вы, — Я наугад тыкнула в сухую женщину и ее соседку. Они выглядели вполне взросло, лет на тридцать. Платья всех рабынь были примерно одинаковыми: мешковатые и бордово-коричневые, лишенные даже удобства, что говорить о красоте. — Собери все вещи бывших хозяев и перенеси сюда. Желательно быстрее. Первее всего перестели кровать. В голове внезапно возникла глупая до безумия мысль. Блять, в хозяйской спальне труп Ивара. — Вы, двое перенесете тело, я дам распоряжение по поводу похорон позже. — Двое мужчин медлить не стали, я же уже повернулась к еще трем женщинам. — Принесите в спальню тазы с горячей водой, иглы и все, что найдешь из лечебного. Тряпки, травы. Так же нужно расчистить Медовый зал. Уберите шкуры, но натопите очаг, уберитесь здесь. Не забудьте о еде, приготовьте из запасов несколько котлов похлебки и накрывайте на стол в зале. Я прикрыла глаза. Рабы рассыпались тараканами плд светом. Пока женщины бегали с вещами и простынями, мужчины сделали рокировку тел, я же удалилась на кухню, желая воочию посмотреть, как мои приказы будут исполняться. — Вам ничто не грозит. Ваши жизни сохранят, у вас по прежнему будет кров и еда. Никто не тронет вас здесь. Я обещаю вам безопасность. — Я коснулась плеча еще юной трэлл. Она согласно кивнула и назвала меня своей госпожой. Именно ей и еще десятку женщин я доверила готовку еды. Выжить после штурма крепости, но сдохнуть от отравы в супе, я едва не засмеялась от возможности такой глупой смерти. — Вынесите все знамена. И вообще все украшения из комнаты. — Харальд кряхтел на кровати. Я же смотрела только на цепи, что крепились к потолку. Поднимаясь на них, Ивар вставал. Я смочила губы водой и повернулась к мужу. Ему я нужнее. Стоило абстрагироваться от окружения. Слуги сняли с него доспехи, я порвала рубашку и омыла его тело. Очищая кожу от пота и налипшей грязи. В правом боку была рваная рана, промыла ее и ощупала края. Осколков не было, не стрела же. Решительно взяв в руки иглу, я направила ее к рваной плоти. Глубоковато, но ничего важного не задели. Действительно удачно получилось. Я наложила дюжину швов, закрыла все цельным листом и связала бинтами, крепко перевязав, чтобы не получилось дышать глубоко. — Кажется, у меня такая судьба. Отмывать чужие тела. Какие то готовить к погребению, какие то… — Я замолчала, неловко опустила глаза. Смутилась бы, не думая о чем-то намного смелом. — Он спас мне жизнь сегодня. — Смотреть на Бьерна было больно. Покрытый грязью и кровь от головы до пят, я только сильнее выжала тряпку и поднесла к ногам Харальда. Блять. Я же кюна. Где-то вдалеке мозга возникла странная мысль. И почему я не велела слугам сделать это? — Он твой конунг, ты его подданный. Обязанность короля защищать своих людей. — Я подняла глаза на Бьерна. Смущение проявилось розовыми пятнами на щеках. — Но не ценой собственной жизни. — Спроси у него как проснется. — С вздохом я окунула уже грязную тряпку в таз. Снова сполоснула и выжала. Десятки раз. На самом деле, меня это даже успокаивала. Хрупкая надежда, что при моем присутствии Харальд не умрет, жила и чувствовала себя счастливо. — Ты взяла управство над хозяйством на себя. — Я свела брови к переносице. Этот разговор нравился мне все меньше и меньше. Я едва не похоронила мужа, но Бьерн клонил к странному выводу. Я хлестко кинула тряпку на пол, устало облокотилась о края таза, склонившись над бурой водой. И подняла полные раздражения и злобы глаза к почти-конунгу. — Я не в гостях, Бьерн, я у себя дома. — Возможно то было слишком самоуверенно. Но это именно я росла здесь, спала в этих комнатах с младенчества. — Я слишком устала чтобы думать над моралью и правильностью своих действий. Если ты хочешь взять хозяйство на себя, так возьми. Я призывно протянула ему тряпку, явно насекая, что бы он взял все мои заботы на себя. — Вымойте за ним пол. — Только сказала я, когда широкая спина скрылась из виду. Едва Харальду стало лучше, и он забылся в беспокойном сне, я могла выйти из дома и заняться более глобальными делами. Например, наконец приготовления к похоронам умерших. Тела собрали. Но земля все еще хранила алые брызги и лужи. На притоптанной земле валялись обломки стрел и топоров. В гуле людей, я не сразу услышала шепот. Я остановилась. Меня окружал город. Большой, но такой негостеприимный, что дрожали губы. Я выросла здесь, но не узнавала ни единого дома. Воздух здесь пах горелой плотью, слышались крики даже в тиши ночи. Не играли дети, в центре располагались только оружейные, где ковали железо на мечи, поля для тренировок. Но главным было то, что на этом месте, где я остановилась, не так давно лежало тело Хрута. Я опустилась на корточки. Слезы застелили взор. Пальцы приникли к земле, ногти пытались безуспешно проникнуть внутрь, но слишком твердый слой почвы только обламывал их. Я встала резко, теряя равновесие и ориентиры. В эту неделю я потеряла многих, кем дорожала. Ивар был неуправляем, но все еще любим. Где-то в глубине души я обожала этого разозлившегося мальчика. Когда я встала, сразу после того, как убила, то едва не потеряла сознание. Передо мной лежал прежний Ивар. С спокойным лицом, чистыми глазами. Все еще ниже меня, казалось, он сейчас возьмет мою руку в свою и потянет вниз, что бы я упала и расквасила себе нос. Он будет смеяться, но потом непременно извиняюще погладит мое плечо. Было слишком много воспоминаний, я искренне любила мальчика, юного Ивара, который еще не нюхал крови и не знал ее на вкус. Но тот старый Ивар — не мужчина, которого я убила. Тот угрожал мне и моему сыну, желал мне потерять плод, едва узнал о нем. Он мечтал держать мое сердце в своих руках. Вырезать ли его или просто играться с моими чувствами к нему. Ивар был манипулятором, даже на волоске от смерти управлял моими мыслями, заполонил голову мечтами. — Что ждет меня в покоренном Каттегате? — Фрейдис изменилась. Слезливые глаза были натерты до красноты, но при этом полны странного спокойствия, смирения. — Я сожалею твоей утрате. Потерять ребенка ужасная участь. Еще и от рук собственного мужа. — Я взяла ее руку в свою. Фрейдис оказалась чуть ниже меня, но, кажется, и без этого я была выше. — Но я все еще подруга Ивара. И не могу оставить тебя без наказания за сделанное тобой. Моя хватка усилилась, когда девушка захотела вырваться. Это заставило ее только поморщиться, она впила в меня пламенный взгляд. — Измена королю — измена государству… — Мой бубнеж не был услышан и мной. Только глаза остались грустными и потерянными, как у ребенка. Я обратилась на этот раз к Фрейдис. — За свои грехи ты умрешь. Тем же вечером я держала в руках лук. После тяжелого дня все тело было покрыто ноющей усталостью, даже прибывшие из лагеря не смогли разгрузить бесконечный ворох дел на моих плечах. Даров было явно меньше, какими почитали Аслауг. Служанка положила последний сундук в ноги бывшего конунга. Ховгоди смолк, его пение вселяло в меня уныние. Так много людей собралось здесь, у пирса, будто Ивара любили. Я видела в взглядах только ненависть. Бьерн покажется им лучшим правителем. Ангел смерти вспорол Фрейдис глотку. Девушка кричала, словно свинья на бойне. Впрочем, так и было. Сначала она делала вид безразличной особы, что после смерти сына и мужа полностью отключила в себе все человеческое. Но едва начались баснопения и появилась ангел смерти, как заголосила вдова выше тембра жреца. Даже под дурманящими травами и элем, что удивительно. — Что ты видишь? — Она не ответила. Жертвоприношение было добровольным, то, что я подтолкнула ее к этому, было лишь деталью в целом механизме. Я взирала на творящийся ритуал с полузакрытыми глазами. Мне было слишком плевать, чтобы учавствовать в чем либо, кроме приготовлений. Я едва стояла на ногах, на чистом упрямстве взирая то на труп Ивара, то на его живых братьев. Несмотря на былую кровожадность, я бы не сказала, что все они были рады смерти младшего. Глаза Уббе были сухими, но душа старшего брата трещала по швам. В отличии от Хвитсерка и Бьерна ему Ивар сильно навредить не успел. Сколько бы я не смотрела на Уббе, не могла не чувствовать его взгляды. Он обвинял меня. Тонкий писк в разуме Лодброка. Но он прислушивался к нему, прекрасно зная, что слишком маловероятно, чтобы Ивара умертвили, если бы задержали живым. Это моя рука возила нож в сердце из брата. — Я вижу ее. — Фрейдис даже окруженная толпой нашла мой взгляд среди сотен людей. Она подняла руку, что бы тыкнуть пальцем в моем направлении, но тут же ее ноги подкосились. Я едва не фыркнула от предсказуемости и глупости. Было бы смешно, если не так бессмысленно. С собой в гроб она меня точно не заберет. В тесной лодке конунга Ивара провожали так же, как и когда-то его мать. На Ивара в окружении трав и цветов я старалась не смотреть. Отошла в сторону, оказываясь рядом с Бьерном. Когда же пришло время поджечь плот, на мое плечо опустилась твердая рука, что пригвоздила к месту. Я беспокойно оглядывалась, на виски что-то давило, так еще и близость Бьерна не добавляла радости. Я вырвалась из захвата и помчалась к самому концу пирса. Лучник передал мне лук без боя, он сам молчаливо предложил, и оторопевшая я, непроизвольно приняла. Твердая древесина под пальцами пару раз скрипнула, пока я натягивала тетиву. Рука заныла, даже выступила кровь на рукаве, но я не отпустила ладоней. Стрела впилась в нос драккара в паре сантиметров от головы Ивара. Стало даже жаль, что я так и не получила его сердца. Не вырезала его и не принесла в жертву. Интересно, как бы сильно злился Один? Это же он покровитель всех Лодброков. Горечь осела на языке, головокружение усилилось, взглядывая и в морские просторы, я думала, что сама посреди моря. Волны кружили вокруг плота, пока огонь все сильнее разгорался. Рядом от моей стрелы приземлились еще две. Огонь поглотил все тело великого конунга. Обугливались кости, сгорала плоть. Ивара не суждено покоится в земле, ведь иначе мне не будет покоя. Только его пепел после соберут и, подобно удобрению, закопают. Дела шли хорошо: Ивар был мертв, его шлюшка-жена тоже. Уже вторая ветвь Лодброков не получала потомства. Я спрятала руку в складках платья, прижала холодную конечность к такому же ледяному животу. В нем рос мой второй ребенок. Родится ли он? Меня пугало то, что искра жизни зародилась, но я не видела ни единого видения со своим вторым сыном. Я прошлась по берегу, все еще хранящему души моих убитых воинов. Города строятся на костях. Эту правду я усваивала с трудом. Небо безоблачно, казалось, скоро польет дождь. Закапай на наши макушки вода во время похорон, и затуши огонь с тела Ивара, я бы уверовала в силу Одина. Но ни капли не сорвалось с тучи, надвигающейся на наши головы. Неспешным шагом, напевая похоронную песню, я вышла на тропу, знакомую мне с рождения. Только тропы больше и не было. С малооживленной улицы я шагнула в зеленеющие лопухи и сорняки. Впереди чернели тени от деревьев, загораживая когда-то вытоптанную тропинку. Легче было бы дойти по пляжу, но я уже устремилась в темноту холодного леса, вспоминая, как когда-то могла днями прятаться от обидевшего меня отца. Или, когда устраивала байкот матери и питалась сплошными кореньями и редкими ягодами. Меня даже выпороли тогда. Наш семейный дом за всего несколько зим полностью зарос. Не было плюща, но трава разрослась по всему двору. Стены полу-землянки выглядели уже старыми и сгнившими, крыша просела опасно и сильно. Я так хотела домой, но оказавшись тут, совсем и не почувствовала тепла. Ноги подкосились, но я устояла. Пошла дальше, но только открыв дверь и почувствовав запах плесени и сырости, сразу же согнулась надвое. Меня стошнило в ближайшие кусты. Я вытерлась широким листом жухлого желтого цвета. И позорно сбежала, не вынося и призрака своей старой жизни. — Тебя долго не было. — Харальд расположился на стуле, словно король. Впрочем, с улыбкой подумала я, так оно и было. В зале уже все собрались. Бьерн с женой, наконец украшенной чем-то помимо кольчуги. Хвитсерк. Олаф в глубокой задумчивости. Ближайшие хускарлы. Угрюмые, но оттого только более серьезные. Я велела накрывать на стол, но сама сбежала в лес. — Все уже отобедали. — Я не голодна. — Мое хмурое лицо без внимания не осталось, но все предпочли молчать. На небольшом, коротком собрании решались дела Каттегата. Тела закопали, прошлого правителя тоже — теперь можно было и решить с новым. Бьерн был объявлен конунгом, но на деле ярлом. То, что он находится под влиянием Вестфолла было объявлено перед селянами. Но, впрочем, это не изменило многого. Управлять страной намного тяжелее управления одним городом, еще сложнее простого захвата. Окрестности Каттегата, ближайшие деревни еще не захвачены, в них могут находится верные Ивару люди. Захватить — не удержать. Так Бьерн стал наместником, был составлен договор, обозначающий подать, взимаемую ежегодно. — Все хорошо. — Я придирчиво оглядела Харальда с ног до головы. Не так сильно его и пырнули, оказывается. Раз через несколько дней он вновь был вертикально, к тому же успевал и политикой заниматься. — Война закончена. — Я робко улыбнулась, у стола осталось только четверо. Раба накрыла мои колени пледом и принесла разбавленный отвар трав. Вивы здесь не было, чтобы следить за моим здоровьем. Я откинулась на спинку и смотрела на огонь, что интересовал меня сейчас больше остального. — Да, наконец. — Бьерн с своей женой согласился. Он подошел к Гуннхильде сзади, приобняв. Я выдохнула последний воздух из легких. — А ваша война продолжится. — Женщина смотрела на нас. Меня — сидящую в кресле, пригретую теплом и оглушенную внезапным ощущением одиночества. И моего мужа, что сидел рядом, но все еще далеко. Только наши пальца соприкасались. — Наша война продолжается всю жизнь, кажется. — Ровный тон моего голоса казался безжизненным. Я вновь чувствовала себя сухим деревом, могло ли такое дать плод? Тяжесть ложилась на веки свинцовым грузом. — Такова жизнь завоевателей. — Харальд поддерживающие погладил большим пальцем три моих. Ласковый жест отдался жаром по всему телу, хоть и столь будничный и мелочный. — Я воительница, но не знаю, хочу ли сражаться всю жизнь. — Мне не хватало сил и поднять бровь в обезоруживающем жесте скептицизма. Гуннхильд вмиг стала для меня загадкой. Она попыталась продолжить эту тему разговора, неловко улыбнувшись. Если ее судорогу губ можно было так назвать. — Сколько бы воительницы не сражались, подобно мужчинам, главное наше поле боя — это детская кроватка. — Угнетающее молчание звенело будто похоронная мантра. Во время ее звучания люди тоже непроизвольно застывают, будто не хотят привлечь внимание Хель. — Какого это? Иметь дитя. — Я сглотнула. От такого вопроса по коде шли мурашки. Мои губы все же дернулись и разъехались в нежной, слабой улыбке. — Трудно. Выжить на родильном ложе — выиграть битву, выиграть войну — не похоронить своего ребенка раньше собственной смерти. — Я переглянусь с ней пару секунд и отвела взгляд. Близились гости, и я не была уверена, кости опять катались по полу и падали ребром. Звук рога застал врасплох. Я поднялась с сена, на котором сидела, едва услышала. — Корабли. — Только одно слово, но по спине идут мурашки, а пальцы замертво холодеют. — Чьи паруса? — Высокий и коренастый мужик-плотник неловко пожал плечами, продолжая тащить телегу дальше. — Желтые. — Я приоткрыла рот. Шестеренки в могу крутились и работали. В легком синем платье, накинутом на ночную рубашку, с растрепанными волосами я сорвалась с крыльца. Ботинки увязали в грязи, но я целеустремленно шла быстрым шагом, едва уговаривая себя не сорваться на бег. К берегам уже подходили родные драккары. Кости оленьей головы венчали паруса, но не больше чем мужчина, стоявший у носа. Я выбежала на пирс с грязным подолом и сумасшедшей улыбкой. Едва Хальфдан сошел с плота, я кинулась в его объятия. Горячее мужское тело было везде: я целовала его шею, обвивая руками плечи, шептала горячие признания, что скучала. Хальфдан смеялся, приподняв и кружа меня вокруг. Харальд и Бьерн застали толко момент, когда я отпрянула из долгих и тесных приветствий и встала на свои дрожащие и продрогшие ноги. Хальфдан накинул на мои плечи полушубок, когда ставил на деревянный помост. — Где мой мальчик? — Хальфдан не стал притворствовать, только махнул головой на Виву, что ловко ступила на пристань и приоткрыла сверток, покоящийся у нее в руках. В мехах и пеленках сопел Кьярваль, даже не заметивший присутствие своей матери. Я переложила его на свою грудь, освободив от тяжелых одеял, прикрыла шубкой, покачиваясь. Сын заворочался, извиваясь в моих руках змеей, но так и не открыл глаз. Только положил кулачок в рот и сладко зевнул. — Как он вырос. — Харальд склонился надо мной, словно коршун. Он фалангой пальца погладил крохотную надутую щечку и прикоснулся губами к макушке Кьярваля. — Брат. — Пока я качала сына, с Хальфданом воссоединился Харальд, приветствуя того, как близкого друга. Подошел и Бьер, здороваясь с прибывшими. Хальфдану еще следовало узнать подробности. И от меня, и от других. Я же баюкала сына, не веря собственному счастью. Он даже не проснулся, шумно вздохнул и привычно положил ладошку на мою грудь. Я провела по взмокшей детской спинке и похлопывая по ней, медленным шагом двинулась к дому. — Как ты? — Вива неспокойно переводила глаза с пирса, на котором громкие разговоры заглушали прилив волн и крики птиц. Смех Хальфдана привлек мое внимание, я отвлеклась от лица сына и осмотрелась. — Все хорошо. Прошло пару полнолуний, но он так вырос. — Кьярваль с трудом помещался на моих руках. Вива с раздражением цокнула и закатила глаза. — Я спрашиваю про тебя, дуреха. — Я улыбнулась краем губ, опальная рыжая бестия была готова бросаться на меня с кулаками ради подробностей. Она волновалась, с странным принятием подумала я, и скорее всего, была права. — Битва была тяжелой. У нас много потерь, Хрут и Альмод… Только потом Фрейдис решила предать Ивара и открыла тайные ходы. — Женщина дернула меня за юбку, я зашипела, от такого легкого движения покачнулась. Вива отреагировала быстро, обхватывая мою талию и плечи, удерживая в равновесии. — Да ты на ногах не стоишь. — Я отстранилась и побрела дальше. Хускарлы приближались, а вот мужчины не торопились сворачивать свои беседы. Я поправила волосы, что развивались на ветру и били в лицо. — Я смертельно устала. Харальд был ранен и я выхаживала его всю неделю. Только стараниями Фригг он на ногах, да помилуют нас боги. — Вива молчала, серьезно напрягая губы, отчего по скулам пошли глубокие морщины, делающие ее возраст выразительнее. — Прибытие Лагерты не добавляет удовольствие. Всеми правдами и не правдами бегаю по всему дому от них. — Только теперь Вива умерила свое любопытство, и вцепившись в моих локоть, шагала ногу в ногу моей походке. — Город принадлежит Харальду? — Я кивнула решительно и быстро. Иного быть не может. Бьерн клялся и обещал, его жизнь спас мой муж, и теперь он был обязан. — В Каттегате целое собрание. Даже Уббе здесь. Крещеный, с женой Торви и ее детьми от Бьерна. — Я украдкой наябедничала Виве, что поддержала мой ироничный тон и издевающе засмеялась. — Наберись терпения, скоро все они разойдутся своими дорогами. — Я кивнула, Вива была права — Лагерта останется, как советник, но Уббе и Торви здесь находиться смысла не было. Хвитсерк и сам понятия не имел, как жить и что делать. Особенно после смерти невесты и брата. Но здесь он точно не задержится — я знала, что призраки в его снах пахнут горелой плотью. — В Вестфольде все так же, как и при тебе. Я приоткрыла рот, чтобы спросить, но тут же замолкла. Слишком прямо говорит не хотелось, да и Вива не поймет. Хотя, зная ее прошлое, поймет, но не одобрит, зная, к чему эта связь между мной и Хальфданом приведет. — Я беременна. — Молчание затягивалось, даже мое признание не стало новое темой обсуждения. Я повернулась к Виве и увидела ее улыбку. — Для меня будет в радость принять у тебя второго ребенка. — Я обнадеживающе улыбнулась ей в ответ. Для меня будет счастьем вовсе родить его живым. — Гуннхильд займется пиром. Я только отдала указания подготовки к нему. — Уже в доме я скинула проблемы на плечи других. Прибыли гости, логично и отпраздновать возвращение, особенно такого важного друга и брата конунгов. Едва я вошла в покои, то села на кровать, подгибая ноги. Вива села рядом. — Жена Бьерна? — Женщина дождалась моего кивка. — Давно пора. Это не твой дом, чтобы ты тут порядок наводила. Я всецело отдалась сыну, качая его, словно младенца. Он проснулся, как только почувствовал тепло очага, залепетал уже выученные слова, поражая их разнообразием. Больше повторялось слово «мама», Кьярваль мог проглатывать звуки, но я будто сердцем чуяла, когда именно он хотел сказать. Тонкие губы постоянно распахивались, чтобы заголосить что-то непонятное, новое. То, чего не понимала я, но прекрасно узнавала Вива. — Ты отлучилась впервые так надолго, сначала он вовсе снова ползать стал. Плакал много и маму звал, не ел ничего. — Обсуждаемый дугой выгибался в моих руках и уже скоро перебрался с моих коленей на всю кровать. Пока мы с Вивой перемалывали кости всему Каттегату, Кьярваль пытался встать на неровной поверхности кровати, что постоянно проминалась под его ногами. Он падал, но вставал и начинал с начала, пока не научился бегать и кувыркаться по перине. Когда начало вечереть, я баюкала сына и напевала легкий мотив песни. Непримечательная служанка встала у сетчатого покрывала, заменяющего дверь. — Пора подготовиться к пиру, кюна. — Я вздохнула и посмотрела на Кьярваля. Даже в полусне он мотал ногами и зарывался руками в мои волосы. Я передала его Виве, и та вышла на улицу в попытке хотя бы на свежем воздухе утихомирить мальчика. Я же стала собираться на пир. Вновь умыла лицо, причесала волосы и оставила их распущенными, только украсила голову ободком на лбу со свисающими бусинами. Мне помогли одеться в темно-зеленое верхнее платье, туго затянув талию, обернутую красным поясом. Наверху мне на фибулы пристегнули плащ, темный и тяжелый. На грудь нацепила ожерелий и оберегов. Ничего, даже руки были закрыты длинными рукавами. Все тело покрывали синяки и ссадины, словно татуировки. Болезненные ощущения все еще будили меня даже ночью, а старые шрамы не давать заснуть холодными вечерами. А потом талию обхватили крепкие ладони. Я выгнулась дугой, даже не раздумывая кто же таился за спиной. — Я скучала. — Легкий поцелуй застыл на виске. Мужчина зарылся лицом в мои волосы и замер. Я гладила его ладони, все еще на моем теле, пыталась думать о чем-либо кроме смертей и пиру, хоть так недавно прошли похороны. — Я тоже. Вспоминал каждое наше мгновение вместе. Страдал каждый день без тебя рядом. — Я усмехнулась. Суровый викинг рассщедрился на милости. — Как твои дела? Руки огладили бедра и спускались все ниже. Хальфдана остановил только мой всхлип. Мужчина замер на миг, а потом, обняв за плечи, развернул к себе и притянул к груди. Я прижала к рту ладони, сдерживая порыв зарыдать. Пусть эмоции и были вызваны беременностью и простым желанием поплакаться в плечо, но обида все еще сидела глубоко в сердце. — Что случилось, моя любовь? — Хальфдан продолжал гладить и ласкать меня в попытке вызнать причину плача. Слезы впитывались в его рубаху, оседали на моих ресницах каплями росы. — Я что-то сделал? — Я так боюсь, Хальфдан. — Я оплела мужскую шею руками, вставая на носочки, что бы дотянуться. Уткнулась в его шею и зашептала, все еще роняя слезы. — Кто обидел тебя, милая? — Я мотала головой, не желая вызывать конфликтов. Если так пойдет, то Харальд узнает о нас. — Ну же, ты заставляешь мое сердце кровоточить. Не пытай меня. — Харальд. — В пылу слез и головокружения я смогла сказать только имя. Хальфдан затих, и его молчание показалось угрожающим. — Он… я не хотела, но он был слишком пьян. Все так же молчаливо мужчина прижал меня к себе и поднял на руки. Я только испуганно щелкнула ртом, как оказалась на коленях у Хальфдана, а он сам сел на кровать. Меня пугало его молчание, я шептала ему в ухо успокаивающе слова о невиновности Харальда, а деверь стирал с моего лица слезы. — Не причиняй ему вреда, он твой брат. И мой муж. — Я говорила, что больше не позволю Харальду, что это не повторится, что все будет хорошо. И Хальфдан казался не задумчивым хитрым планом, а увлеченным моим успокоением. В коконе рук слезы высыхали быстрее, под теплом тела, рядом с бьющимся сердцем я чувствовала, что мало похожу на ту воинственную Ангрбоду, вонзающую кинжал в лучшего друга. Око за око. И Лагерта сгинет. Женщина, причастная к смерти моей матери. Женщина, у ног которой я сидела в медовом зале. Женщина, потерявшая из-за меня двух близких людей. Женщина, что опустошенной и старой передала мне меч конунгов в руки. Как кюна кюне. Как дочери подруги, той, что осталась только в ее памяти. — Я беременна. — Хальфдан выпустил воздух через рот и опустил лицо к моему плечу. Когда он вновь поднял лицо, я не смогла понять выражение эмоций на нем. — Это прекрасно, — только шептал он, в исступлении жарко целуя мои щеки и шею. Будто он не думал выражать мне сожаления. Но я знала, какие мысли пронеслись в его голове. Что я захочу избавится от этого ребенка, зачатого от насилия. Боялся ли он этого или хотел? Был ли он рад? Был ли он расстроен? Я была готова отдать все, что в меня было ради возможности заплакать. Ведь моя душа рвалась и расходилась по незажитым швам.