Йотунша

- Мам, а монстры существуют?

- Конечно, существуют. - Сказала она, пряча часть лица, где виднелась белая кость и гнилые остатки кожи и мяса. Даже ласковая материнская улыбка не скрасила ее черт. Но девочка без кожи только теснее прижалась к груди своей матери. Та не сводила с нее мертвых глаз, а девочка уже терла пустые глазницы, вместо рта ее была дыра, сквозящая сладким смрадом.

Рука нащупала твердую поверхность кровати. Я провела ладонью по мягкому ворсу еще раз и прикрыла глаза от слепящего света. Весна. Даже несмотря на вечные тучи здесь могло быть пекло, что, впрочем, делала влажность. Я в неверии перевернулась, ощущая этот материал всем телом. Я лежала голой? Нет, провела рукой по телу и поправила нижнюю рубаху, что задралась. Стало жарко, я натянула одеяло по плечи и спрятала руки. Было всё еще неудобно. То нога заболит, то тянущее чувство в желудке доконает. Отвратительный привкус на языке все же убедил меня встать. Я перевернулась на живот и потянулась всем телом, ощущая долгожданную прохладу конечностями, что оказались на свободе. Я все больше не верила в то, что сплю на своей кровати. Своей. Что изначально была моей. Отец вырезал ее из дерева, когда я выросла из своей детской кроватки. Набитая соломой и перьями перина непривычно колола спину, но эта боль была даже приятна. Все это окружение давало мне необходимое чувство неизменности. Будто все точно так же, как и было пять лет назад. Я ведь ушла от прошлого не на столько много шагов, что стоило убегать. Я зевнула и опустила босые стопы на поскрипывавшие доски. Я задалась вопросом о местонахождении ковров, что устилали весь холодный пол, но быстро нашла ответ. В окно ветер принес запахи йода и свежего дерева, я выглянула и сразу увидела искомые половики. Они весели на бельевых нитках и ждали пока руки дойдут да того, чтобы выбить из них пыль и постирать. Отец стоял спиной к дому, судя по сгорбленной спине и занятой руке, держал Кьярваля. Он указал пальцем куда-то вперед, и сын сразу наклонился туда, как птенчик. Я закрыла глаза и потерла пальцами слизистую, вдавливая в яблочки в глазницу. Все вылетало из головы, стоило оказаться в своем доме, где росла столько лет. Вчера многое случилось, но я даже не осознавала, что это было именно вчера. Часов десять назад. Солнце уже высоко нависало на небе, это говорило о позднем утре. Никогда не любила просыпаться именно часов в десять-двенадцать. Родители были пташками ранними, так что я слишком многое упускала. Я раскрыла сундук с одеждой, чтобы найти во что можно переодеться. Отчего-то руки замерли, так и не осмелившись прикоснуться к своему старому боевом облачению, что лежало на самом дне. Пару мгновений колебания, и руки решительно поднимают кольчугу, штаны и рубаху. Совсем миниатюрная одежда, будто на ребенка сшита. А сколько мне было, когда я пошла в свой первый поход? Лет четырнадцать или пятнадцать. Еще до болезни, в временах, когда меня тревожило неумение орудовать мечем, а не снующие по углам тени. Я положила все на место, оделась в тканевые штаны, что пришлось подвернуть из-за парочки дыр, и длинную синюю рубаху, которую подпоясала и накинула сверху вязаную кофту, чудом не съеденную молью. — Как поспала? — Я зачерпнула ладонями воду и стала пить, потом окунула лицо в бочку. Пока я вытирала лицо от прохладных капель, отец с малышом успели приблизиться. Кьяр уже стал похныкивать и настойчиво тянуться ко мне, до тех пор, пока едва не выпал из дедушкиных рук и не был подхвачен уже в более сковывающую позу. Я стряхнула с одежды пыль и постаралась улыбнуться. Получалось хреново. Мы с Флоки переглянулись. Играть спектакль смысла не было. Я ощущала чужое присутствие всем нутром, но так и не могла понять, с чем же это связано. Какой-нибудь высший дух или даже аватар решил навестить нас. Впрочем, эти два понятия обладали давольно малыми различиями. Не всем же духам люди давали имена. — Хорошо. — Разговор затих. От неловкости стали подрагивать пальцы. Все это надоедало. Я взяла сына на руки, и он завозился словно котенок. Грудь сразу заныла. — Теперь он будет бояться засыпать. — Каждый должен чего-то бояться. Лучше уж темноты, чем пауков. — Я бы усмехнулась, если бы не испытывала столько вины. Понятное дело, что нельзя быть идеальным родителем, который всю жизнь убережет ребенка от любых страхов и травм. Но я хотела попытаться. — Теперь все думают, что я сумасшедшая. — Кьяр потряс в руках какую-то игрушку, что издавала дребезжащие звуки. Это изрядно играло на моих нервах, но, видимо, нравилось самому Кьяру. Я поправила волосы и переложила сына, чтобы руки его были за моими плечами, а тело на груди. Я поддерживала ребенка за ягодицы, усадив на талию, и одной рукой похлопывала по спинке. Уже не крохотные ножки болтались у моих бедер. Я и не замечала, как сильно он вырос всего лишь за год. — Это и не важно. Люди всегда что-то говорят, но чаще всего неправду. Ты же не волнуешься за слухи? Так не волнуйся и о правде. — Я кивнула, покачиваясь всем телом скорее чтобы себя успокоить, чем Кьярваля. — Так ты тоже считаешь слухи о моем безумии правдой? — Я покосилась на отца, но тот уже стал удаляться, напоследок бросая что-то о завтраке. Он говорил хорошие вещи. Человек, слыша неправду о себе реагирует иначе, чем на правду. Так и мне нужно было сделать вид, будто все это слухи. Но я не хотела притворяться, делать вид, вообще появляться на людях. С вздохом я действительно занялась завтраком. Первым же делом была протоплена печ, чтобы дом согрелся. Потом убраны спальни, моя и родительская. Я занималась готовкой, ревизией продуктов и небольшой влажной уборкой на кухне, насколько это возможно с ребенком на руках. Я просто привязала сына свивальником к животу. Отец строгал во дворе новую мебель, ведь старая уже изрядно поедена жуками, и приносил из леса дичь к обеду. Пока под конец второго дня не пришла Гулла, и я облегченно выдохнула. Теперь действительно станет намного легче жить. Я пряталась от всех гостей, не желая ни видеть их, ни чтобы видели меня. Просто не хотелось иметь перед глазами доказательства своей «старой» жизни. В этом доме, хоть и с сыном, я чувствовала себя ребенком, вернувшимся в детство. И я планировала наслаждаться этим чувством каждый день. Не прерываясь на вторженцев в мой мирок. Я просто вычеркнула из памяти тот день, когда обезумевшая от страха и стыда просто убежала из дома конунга. Босая, в одном халате, миновала весь дом и с зареванным дитем скрылась в лесу, разбудив половину деревни. Ближе к утру полил дождь, я благодарила богов, что сунулись ко мне гости не скоро. Флоки достал люльку, в которой еще спала я. Она теперь стала принадлежать Кьярвалю, но явно понадобится ему не скоро, ведь засыпал он только в кровати со мной. Дом медленно принимал божеский вид, а я же даже не замечала собственных изменений. Без должного ухода за волосами, лицом, я, должно быть, скоро превращусь в призрака с обветренной кожей. Но зато я была действительно счастлива. Теплыми вечерами я выходила на берег и часами прогуливалась, топчась босыми ногами по песку. Кьярваль бегал рядом, собирал ракушки, потерянные вещи и игрался с прибоем. Волны, словно юные озорные мальчишки, наперегонки обмывали пляж, взбивая пену. Я просто любовалась видами, что родны для сердца. Мне нравилось думать, что Кьярвалю они тоже будут напоминать о детстве. Было так странно понимать, что для этого маленького человечка я — один из самых главных людей в жизни, самый первый и родной. Впрочем, вскоре я буду таковой не только ему одному. Рука практически непроизвольно легла на живот. Плоский, будто ребенка в нем еще нет, холодный, совсем не отдающий теплом. Но тем не менее в нем был сын, второй сын. Я уже начинала думать о его имени, совсем не веря в возможность появления дочери. Не скоро, не сейчас. Ветер принес с пирса запах разделенной рыбы, требухи и крови. А еще каких-то соленных специй, от чего чихать хотелось. Вскоре тепло сошло, а солнце спряталось. С затаенным сожалением я взяла Кьяра за руку и повела обратно в дом. Новая жизнь ощущалась странно. В маленьком домике, но рядом был лес и верфь. Без слуг, но со мной верная подруга и отец. Труд давался мне легко, будто и не прошло два года, полных власти и нежных рук. Я ткала на станке, оставленной еще моей бабушкой. Мама наверняка гордилась бы мной, ведь я наконец полюбила это дело, сколько бы муторным и долгим оно не было. Ухаживала за своим небольшим садом. Скорее огородом, но в весну следовало сажать все, что хочешь собрать осенью. Большинство кореньев и трав я собирала в лесу. Но мне в голову пришла идея собрать и семена, чтобы посадить ближе к дому. Овес, рожь, ячмень. Но и их сначала нужно было посадить. Отец взял лошадь и плуг, я же мирно копалась в земле, как в песочнице, высаживая морковь и репу. Не настолько у нас плодородные земли, чтобы целое поле ржи взошло и дало в будущем муку. Да и ее сначала нужно было перемолоть. Я с вздохом вытерла лоб от пота. Зато скоро ягоды пойдут, вот тогда и будет настоящая поляна для пикника. Деньги у нас имелись. Мой муж скупым не был никогда. Да и отец, я была уверена, никогда бы не бедствовал. Он слишком умен, чтобы не делать запасов. Тем временем прошла целая неделя, а дом все больше оживал. Я не выбросила свои старые вещи или материнские, а берегла, не только как священную память, но и предметы гардероба. Зачем бы они лежали и не использовались? Хоть с осторожностью, но я взяла мамину ночную рубашку и перешила ее в одежку для Кьярваля. Мне было слишком странно носить ее вещи. Странно и вести хозяйство без нее. Зная, что ее нет даже дома в кровати. Не готовить ей соленой каши, как она любит, не подавать чай и не вышивать на подолее ее платьев розы. Вензеля, каких тут не знали. Теперь одежду с такими носит Кьярваль. Я прижала его ближе к себе. Слишком плотно сегодня завязала тряпки и раздора для игр у него не было. Он совсем не смирно сидел, привязанный ко мне платком, и тыкал пальцами то мне в лицо, то в грудь. Устало отбиваясь от настойчивых уколов, я осторожно обходила кусты, раздвигала ветви. Наконец заблестела вода в далеке, я сжала деревко гарпуна. — Никогда не любила рыбалку. — Бубнежь сорвался непроизвольно, даже сын затих, разглядывая местность. Я спустилась ближе к воде. Здесь нужно быть аккуратной, вместо устойчивой земли — скользкая глина, а все дно в острых камнях. Я сняла обувь и задрала юбку до самых бедер, завязав ее на талии. Раннее утро, едва насекомые просыпаются, что говорить о людях. Лиловые лучи освещали уже удивительно светлое небо. Зажужжали пчелы, облюбовав кус с пахнущим кустом каких-то растений с желтыми цветками, слышалось журчание воды, как изредка плещется рыба или лягушки на берегах. Я зашла в речку по щиколотки, ноги сразу погрузились в мягкий ил, холод лишь слегка охладил кожу, а не сковал морозом до костей. Я зажмурилась, когда вода становилась все выше и выше. Уже стоя на середине течения, Кьярваль завозился. Рыбы пока не было, так что я дала ребенку свободы в его любопытстве и поднесла к воде. Такой же босой и в легкой одежде мальчик с удивлением разглядывал синь реки, где виднелось и дно из-за чистоты и прозрачности вод. Кьярваль лишь по началу боялся, но попробовав воду не только ногами, наощупь руками, но и на вкус. Я так много раз пробывала опускать его в воду, что он уже должен был стать русалкой. Чирикнула птица, садясь на ветку. Я не видела ее, но заметила, как коснулась ветвь ивы. Сын продолжал плескаться и останавливаться не планировал, когда я пыталась усадить его обратно — только капризничал. Вскоре стало понятно, что рыбалки сегодня не выйдет. Плюнув на это дело, я развернулась к берегу. Камни действительно впивались в стопы, но это было даже приятным массажем. Ребенок на руках извивался, в возбуждении пытался достать до воды и дрыгал ногами, как сумасшедший. А я пыталась не упасть, что получалось плохо. Уже у самого берега я качнулась и повалилась. Вся одежда промокла, но хуже было то, что вслед за мной в воду погрузился и сын. Я тут же выползла на берег, садясь на уже примятую траву. Кьярваль чувствовал себя прекрасно даже погрузившись с головой. Он неумело тер глаза и похныкивал из-за боли в них, а я думала, как объяснить все это отцу помягче. В затем не удержалась и рассмеялась, как сумасшедшая. Вся мокрая, как кошка, развалилась на глинистом берегу с ребенком под подмышкой. Наверняка удивительное зрелище. Пока Кьяр пытался выплюнуть остатки воды из носа, я встала и вовсе скинула платье. Почти что летнее солнце могло быть в силах чтобы высушить платье до обеда. И пусть я, как нашкодившая девчонка двенадцати лет, не буду появляться дома в сыром платье и с мокрым ребенком, чтобы папа не отругал. Но мне даже нравилась идея провести утро на речке. В детстве я могла только мечтать об этом. Платье я еще раз окунула в воду и очистила от грязи, затем выжала и повесила на ближайшую ветвь с надеждой, чтобы тряпки не свалилось. Одежду Кьярваля ждало тоже самое. Сам мальчик только глаза выпучивал, пока ползал голышом по траве и изучал землю, слава йотунам, что не на вкус. — Да поберегут нас боги от глистов, милый. — Я подхватила сына и поцеловала розовую щеку. Смотря на это личико с прилизанными из-за воды волосами, я могла только умиляться. Кьяр тут же залепетал что-то про воду и свою недалекую мать. Стоит быть действительно осторожной с водой. Хотя это так мало меня волновало сейчас. Я за живот водила мальчика по воде, тот греб руками, будто собачка и открыв рот, китом собирал воду, но не глотал ее по матушкиному запрету. Я тоже успела наплескаться в воде за это время. Полноценно поплавать не получилось бы, все же ребенка нельзя было оставить одного. Даже мгновения хватит, чтобы тот с берега свалился в воду. Но я успела смириться, что на ближайшие тринадцать лет сын от меня далеко не уйдет. Вся моя жизнь теперь крепко связана с этими малышами, они моя ответственность, добровольная ноша. Уморенные активностями и весельем, мы явились домой только к обеду. Проголодавшейся была только я, но желание сна у нас была одинаковым. По дороге я успела собрать морошку и дичь из оставленных силков, так что на счет еды и пустых рук волноваться не стоило. Уже после плотного обеда из потушенного мяса с овощами в казане и ягод с молоком, мы завалилась спать. Засуетились насекомые, жужжа и отчаянно настырно летая вокруг гамака, но ветер был неумолим. Под хлестание ветвей и листьев друг об друга я заснула. А потом, встав рано однажды утром, когда солнце светило не ярко, а едва ощутимо. Бросая лучи не в глаза людям, а освещая тучное небо, что удивительно окрашивалось во все цвета желтого и оранжевого. Я разгладила мокрые пряди волос руками и прошлась вперед, не понимая, что за фигура стоит рядом с отцом. Я ступила на паханное поле и нога в сапоге едва не оступилась, когда конечности все ближе и ближе приближались к Хальфдану. Его фигура казалась до необыкновенного привычной глазу. Обнаженный до пояса, стоящий бок о бок с отцом и гладящий доверчивую кобылу с плугом. Я замерла, когда, наконец, могла разглядеть его. Увидеть лицо: улыбку, глаза, жмурящиеся на солнце, мешающие волосы на голове, что выбивались из хвоста. Такие светлые-светлые, но не как у Бьерна или у его матери. Русые, но на свету они блестели желтым золотом. — Доброе утро, как спалось? — Негласное правило, таинственная традиция спрашивать о сне. Обычно я рассказывала не донимали ли нас звуки с моря, как долго не мог заснуть Кьярваль. Но сейчас мне было слишком не до того. Сын досапывал свой ночной концерт в люльке, я решила оставить его на пару минут. Глаза встретились с глазами Хальфдана, когда отец окликнул меня, заметив первее. Я облизала губу, неловко топчась на земле. — Доброе. — Вяло отозвалась я, наблюдая, как мужчина оживляется и спешит ко мне. — Ангрбода. — Я застыла, не понимая собственной реакции. — Отойдем и поговорим? Прошу тебя. Я хлопнула глазами. Да, действительно стоит. Я была уверена, что Хальфдан уже не один день рвался сюда, но отец стоически ограждал наш маленький мир от вторжения. — Ну так идем. — Я вытерла сырые руки о фартук, не понимая, как себя вести. Опять возникало это чувство опустошенности. И пусть Кьярваль спал, мне уже хотелось под предлогом заботы о нем уйти. Переглядки с отцом заняли лишь мгновения, но я непреклонно развернулась и повела мужчину за собой. Утром ветра практически нет, было не только спокойно, но и очень тихо. Ветер не шепчет, листья тоже, деревья стоят немым укором. Зато утром солнце только начинало выглядывать, и потому было непривычно холодно. Ведь разогревало обычно через пару часов. И почему путь к цели всегда длиннее пути обратно? Отчего-то минуты тишины, как мы шли к дому, показались мне вечностью. Давящая тишину сменилась на мои всхлипы на кухне. Я переливала молоко в кружку, как со спины меня обнял Хальфдан. Так осторожно, без желания именно ограничить и сковать. — Прости, прости меня. — Я замерла, не в силах пошевелиться. Пересилив желание убежать, я обернулась и обняла сгорбленного мужчину, что слепо утыкался мне в плечо. Руки его дрожали, глаза зажмурены, словно от страха. Я не ощущала того, что раньше. Появился стойкий привкус горечи. — Мне не за что прощать тебя. Это скорее я… — я сглотнула. Толком не понимая значение собственным слов. Все казалось стеклянным, каждое мое движение могло привести к краху. — Прости, что все так вышло в ту ночь. — Я не должен был… как животное. Ты этого не заслуживаешь. — Будто заслуживает какая-то другая женщина. У меня зубы сводило от ноющей боли в низу живота. — И я молю тебя о прощении. Я ковырнула заусенец на большом пальце. Глаза смотрели в пустоту, я слишком устала. Растратила все накопленное за неделю. Я не хотела контактировать с кем-либо, но меня все слишком утомило. Даже Хальфдан, даже наш ребенок. — Оставайся с нами. Ты же уже согласился. — Глупое решение, я совершаю очередную ошибку. Отец вновь станет причитать, что я зря Кьяру привью называть «отцом» не родного родителя. Да и плевать. Он еще не сказал этого слова, хотя уже знает имя Харальда. Интересно получается. «Дядя» же прозвучало сразу после «мама». Я гордилась, что так близка с сыном. Но меня часто осуждали за манию всегда держать Кьярваля рядом. «Ему лишь год, как я могу оставить его?» Меня утешало то, что я все еще имела силы бороться с чужим мнением и словами. Хальфдан действительно остался. Только теперь его слепая любовь мне не нравилась. Я неожиданно пришла к мысли, что чувствую себя его должницей. Дала повод считать своей, дала старт нашим отношениям, к которым готова не была. К беременности тоже не была. Но все уже случилось. Теперь я думала, как исправить сделанное. Но и других вариантов не было, оставлять его с Харальдом казалось мне идеей еще более глупой. Тем же днем были проводы. Может быть был и пир, жертвоприношения. Может сегодня я пропустила нечто важное, может Харальд вновь трахал какую-то тир. Плевать даже если и свободную женщину. Вива, Харальд, остальные воины отчаливали в свои края, а я как-то неловко мялась и даже не знала, что и ответить отцу. — Передай привет Далии, поцелуй за меня Гретту, Фроди и Акке. Скажи, что я не забываю о Ауд, моих девочках. — Сморщенное ее лицо неуловимо изменилось — разгладилось, став молодым на несколько секунд. Она улыбнулась белозубой улыбкой, с сколотыми клыками и сухими, бледными губами. Словно побитая жизнью львица. Седая прядь блеснула серебром на солнце и выбралась из длинной косы. На концах вместо ленты там сияли серебрянные заколки, крепко обхватившие пряди. Кьярваль дернул ее за локон, но женщина только продолжала улыбаться. Я провела в добровольном изгнании больше недели, но едва ли без помощи отца. Мне даже было интересно, как он смог отвадить Виву, мою непробиваемую помощницу. Как я без нее буду? И без Грай, Гуды, Исгерд, Далии. У малышки Гретты день рождения. Когда я вернусь, то мне придется сильно потратиться, чтобы смочь загладить вину перед всеми. Если я вернусь. Как я буду жить без всех них? На мое лицо пала тень. Так же как и отец, дала себе ответ я. Он был долгое время в одиночестве, даже в окружении людей. Вива смотрела на меня, как на дочь у венца. Будто оставляла навсегда. Приблизившись, старуха обняла меня. Крепко, так душевно, что я почти заплакала. Тело мое прижалось к ней, как у матери родной. Обнимала ли меня так она вообще? — Только попробуй бросить старуху в этом Одином забытой рыбацкой деревне. — С смехом я оторвалась от нее и улыбнулась. Через катящиеся слезы, через боль в груди. — Куда же я денусь? — Я положила руку на живот, поудобнее перехватив Кьярваля на левый бок. — Да и этот мальчик не так прост, мы еще наведем страха на Вестфолл. — О, да. Он будет весь в свою мать. — Мы помолчали, вид, как мужчины заносят мешки с едой на драккары, как чистят палубу, и расправляют паруса завораживал меня. Сын с любопытством рассматривал творящееся и порой тыкал пальцем, привлекая мое внимание. Когда Кьярваль очередной раз протянул ручку с выставленным указательным пальцем на журчащие волны, Вива всхлипнула и, поймав детскую кисть, прижала ко рту и поцеловала. — Я надеялась забрать тебя с собой. Но у богов на тебя планы иные, нежели на других женщин. — Она чмокнула нас двоих в лоб и прижала свой висок к моему. — Будь сильной, моя девочка. Даже когда будет плохо, даже когда не будет нас. Это к лучшему, я знаю. Все это к лучшему… Мы расстались тяжело: Вива резко отошла и взобралась на плот, не оглядываясь. Я знала, что она прятала слезы. Да, правду сказала. Мне будет легче. Отец всегда говорил, что связь с людьми — дело гиблое, это словно камень, что потопит тебя, едва устанешь плыть против течения. Одиночество — только оно поможет мне остаться на плову, не увязнув в чередах смертей. Я подошла к мужу, пока еще была способна на внятные разговоры. От взглядов, даже от самого присутствия здесь людей мне было плохо. Все это давило, я ощущала себя тараканом, накрытым тарелкой. — Поклянись мне только об одном. Что Кьярваль не назовет Хальфдана отцом. — Я застыла. Мы встали напротив друг друга, хоть мужчина все еще был занят чем-то. Ветер трепал волосы, особенно сильный поток заставил сына прижаться ко мни и спрятать лицо. За прошедшее время отца он не часто вспоминал. С какой-то затаенной злобой я поощряла подобное. Мне нравилось то, что лишь я оказывала влияние на ребенка и могла воспитывать его так, как хочу. — Клянусь. — С задержкой ответила я. Харальд ступил ближе и обхватил руками мою голову, целуя. Голодно, впившись в губы, будто последним раз. Прошелся взглядом по каждому миллиметру моего лица и прижался лбом. Любил? Желал. — Я хотела попрощаться, как подобает. Я знаю, что у нас были проблемы, — я облизнула губы, толком не придумав слов, — но ты все еще тот, за кого я вышла замуж. Я сама поразилась тому, как подобрала слова. Мне бы хотелось сказать, как он дорог мне — да только слишком сильно задеты легкие и сердце предательством, как сильно я его люблю — но я бы слукавила. Быть с Харальдом, целовать его — как дышать. Привычно, удобно, но я не знала его. Не знала душу, что скрывала слишком многое. Мы не были друг с другом, как люди, только как маски. Как роли, которые нам навязали. Он любит меня. Да, потому что всегда хотел, потому что я его жена. Я верная жена. Но только потому что требовали, потому что так надо было. Потому что возраст, общество требовали ребенка, даже собственные видения, казалось, подталкивали к этому. Но без Кьярваля я бы не была собой. Не окрепла бы после смерти матери, ведь его рождение в то время было для меня первостепенной целью. Чего же хотела я? Одиночества. Такого долгожданного. Совсем дикого, первобытного. Наедине с природой и вековыми деревьями. С душами, которым миллионы, монстрами, тенями. Я обрела то, что никогда не знала в первой жизни. Но по привычке словно, опять погрязла в браке и детях. — Мне жаль, что все вышло именно так. — Я обняла мужа, словно брата. Замерла и в ту же секунду пожалела. Ведь Харальд сник и обхватил мое телом руками. Не сильно, но чувственно. Не долго, но мне казалось, что прошли часы. Я лишь недавно поняла, что Харальд не любит меня, да и никогда не любил. Он любил только себя, желал чувствовать и любить, но не потому что желал человека всем своим сердцем, а просто потому что пытался «любить». Он хотел этого, видел, может быть, у кого-то подобное, да только понятия не имел как это делается. Что не нужно было к этому чувству стремиться. Любовь не вещь, которую можно завоевать, украсть или добиться. — Из меня не вышла хорошая жена, но, обещаю, что воин лучше. — Мне не найти жены лучше, Ангрбода. — Тогда почему же ты нашел другую? Я проглотила ком недовольств и опустила глаза на своеобразный комплимент. — Мы расстаемся не на долго. Ты не успеешь заскучать. Он поцеловал меня в губы и перешел к прощанию с сыном. — Присмотри за своей матерью, Кьярваль. — Конунг потрепал сына по черноволосой макушке и отплыл. — Ама-а, — залепетал мальчик на моих руках. Я пожелала удачного пути еще паре знакомых и, не оборачиваясь, побрела к опушке леса. К йотунам сожаления и прочие человеческие чувства. Похолодало. И я вернулась домой. Было так странно оказаться здесь, зная, что мое прежнее место пустует. Я проживала совсем иную тропу развилки, пожинала плоды выбора. Но не жалела, что еще страннее. Чем темнее и неосвещеннее дорога, тем охотнее я на нее ступала. В работе было легко потерять себя. Что-то постоянно требовало внимания. Уборка, готовка, стирка. Если же есть и животные, то список сильно увеличивается. Я заняла себя готовкой скира, густого йогурта, похожего больше на сметану. Я не могла не экспериментировать, потому помимо классического кисломолочного блюда, выжимала молоко до последней капли полезных веществ. Так и сейчас, я поставила полную до края чашу коровьего молока. У нас коровы не имелось, но никто не отрицал полезность знакомств и обмена. Главным атрибутом была маслобойка. Древнее по виду приспособление было придумано еще отцом, оно работало по-принципу мельницы. Масло взбивать было трудно, особенно если молока не один литр. Крутить рычаг и работать руками мне не слишком нравилось. Но отчего-то Гулла не стремилась постигать мудрость нашей семьи, и оттого кисломолочной продукцией занималась я. Но мне нравилось сминать мягкое и немного губчатое масло, отделять его от сыворотки. Из обрата делается позже и творог. А вот сыр оставался той еще примерностью, способов приготовлений его у меня было предостаточно. Но сегодня я решила, что творогу лучше не пропадать зазря и поставила на огонь чашу, где сипарируется молоко. Получаются сливки и обрат, из которого можно сделать простоквашу. Или животных напоить. Когда начало вечереть, я вышла стирать к реке. На душе пусто, как и вокруг. Но отец был прав, оставив меня наедине с собой. Повесила постиранное белье на веревках, мне до ужаса нравился вид крошечных рубашек Кьяра. И с тазом в руках спустилась к верфи. — Боги могли ненавидеть его, призирать, но никто из них, ни один ас не мог признать бесполезность Локи, не уважать его ума и хитрости, которой были обделены все остальные. — С Кьяром возился отец. Готовкой занимался сегодня он же, так что Флоки выбрал самый простой вариант. Я огляделась. Пока шла, уже сильно стемнело, время позднее, часов десять. Семья сидела вокруг костра, не сильного, скоро уже угли одни останутся. Отец вертел на шпажке, как на вертеле рыбу. Рядом на бревне сидел и вязал сети Хальфдан, порой он вставлял свои реплики, но практически не отвлекался от плетения. Я шмыгнула в дом за солью, но остановилась и помяла в тарелку репы, добавила немного приправ и захватила с собой деревянную ложку. Кьяр был уже достаточно взрослым, чтобы порой воровать у меня кусочки еды. Он любил их просто жевать, но не глотать. Зубы продолжали вырастать, а вот говорить лучше Кьярваль не стал. Гулла дочистила рыбу и присоединилась к сборищу у костра. Уже во всю стрекотали сверчки. На небе проступали звезды. Я пыхнула на одеяло рядом с отцом, и сын перелез ко мне и своей еде. Мне же отец подал рыбу с хрустящей корочкой, щедро посыпанную солью. Заедая чесночным хлебом и запивая квасом, мне казалось, что жизнь прекрасна. Возможно это из-за того, что квас был скорее пивом. Единственные созвездия которые я знала: Большая медведица и малая. Но сегодня мне причудились очертания Скорпиона. — А первой женой Локи была Ангрбода. Инеистая великанша из Железного леса. Знаешь что про него говорят? — Я поочередно запихивала еду в рот то себе, то Кьяру. Когда очередь дошла до него, я продолжила тему отца. Даже он заинтересованно поднял голову. — Тени там соседствовали с ведьмами. Ужасное место без капли солнца из-за железных крон деревьев. Под их корнями черепа и трупы, а в жилах дубрав человечья кровь. В Железном лесу живут ётуны, порожденные Ангербодой волки и Локи — ведьмы. Они каждый год срывают с деревьев фрукты, алые и налитые людскими слезами, и пропитываются темной магией этого леса, которая приковывает их, делает зависимыми от леса. Гулла и Хальфдан затихли, впечатленние рассказом. А Кьярваль продолжал растирать по небу кашу и возиться в миске руками, измазывая всю одежду и меня. — Говорят, что Железный лес расположен между Мидгардом и Ётунхеймом. Но чтобы попасть туда попасть, нужно отдать двум стражам свое сердце и печень. — Хальфдан закончил разговор про ведьм и йотунов, оставляя нас в неуютной тиши леса. Хоть я и была властительницей местных теней, но пробрало даже меня яркими картинами огромных дубов, под которыми горы черепов, оплетенных корнями и высушенных до последней капли. Представила и росу на железных листьях. Как алые капли орошают кору, в трещинах которой виднеются красные ручьи. Они пульсируют, как самая настоящая вена, но кровь разгоняет по артериям совсем не сердце, а металлическая подделка, далекая от жизни. В точности повторяющий каждую анатомическую деталь железяка словно инородная в дереве, но именно она сердцевина. По коже прошли мурашки. Стражи и взимают плату в виде сердец, чтобы лес разрастался, ведь именно из этих органов рождаются деревья. Я поежилась и тут же рассмеялась. — Как хорошо, что ты еще ничего не понимаешь, Кьяр, и не можешь испугаться. — Ведь я и сама напугана, не смогла бы успокоить. Отчего это вызывало только смех. Гулла прислонилась к моему плечу. — Откуда же вы такие сказы знаете? — Без платка Гулла была намного симпатичнее. Волосы ее сильно отросли, теперь перед сном она часами гладит и расчесывает их. Вот и сейчас от волнения девушка стала крутить в руках прядь, даже вытащив ту из косы. — Я не рассказывала про Вака, вечного путника, которого встретила еще в детстве? — Я переглянулась с Гуллой и та замотала головой в жесте отрицания. Значит, действительно никому и не рассказывала. Отец посмотрел на меня более чем внимательно, и я смутилась. — Ничего интересного. Но я помню рассказы и уроки до сих пор. — В Вестфольде любят мифы о Железном лесу. — Случайно заметил Хальфдан. Кьяр захныкал, когда более не смог запихать в свой желудок очередной ложки с репой. Он ел удивительно нелогично. Сваливал все содержимое ложки и с обратной части ее слизывал кашу. Сколько бы я не стирала следов на его лице, вскоре уже прекратила. — Да, кажется, он был из Вестфольда. — Гулла зябко пожала плечами. — Никогда не слышала сказаний об Ангрбоде, только о Локи. — Тут согласились почти все, но Хальфдан оспорил. Глаза стали медленно смыкаться. Все больше хотелось в кровать. Поев, долго задерживаться не стали. Хоть спор между робкой и осторожной Гуллой и продолжился. — Тех, кто имел с ней дела, было достаточно. Но другое дело, то что большинство после этого не могли ничего сказать. — Я задумчиво промычала, уже укачивая сына на руках. Купаться только завтра, да и сегодня уже поздно. — Они были без языков или мертвы? — Хальфдан ответил на мою улыбку. Он нисколько не удивленно ответил: — Мертвы. — Локи был самым хитрым, потому и получил от великанши троих детей. — Я смывала с щек Кьярваля остатки пюре, пока Хальфдан помогал потушить костер. — Может это она была достаточно хитрой, чтобы родить от него? — Я не замерла, это сделало мое сердце. Отчего появилась мысль, что слова его связаны с чем-то важным. Не намекал ли он на меня? Винит ли? Возможно из-за подозрений мой ответ вышел более резким, чем я ожидала. — Тогда бы асы не отобрали ее детей.