чудовище сна.

раз-два-три, раз-два-три. вальсирует чудовище сна, разыскивая собственные глаза, спотыкаясь в алой агонии. у чудовища тонкие бледные руки, на которых редко рассыпаны маленькие темные родинки. и сравнить бы со звездами, да больше похожи на капли крови, на будущую меланому, на шрамы от ядовитых шипов. чудовище звезд не заслуживает, чудовище погубило мир. раз-два-три, не сбивайся с ритма. пускай ноги путаются и от боли будто ломаются при каждом шаге, пускай легкие горят, а худое тело скрипит и кричит, не смей сбиваться с ритма. мир — густая, рыжевато-кровавая масса, склеивающая ресницы — то ли кровь, то ли испорченные слезы из воспаленной железы, черт разберет. вообще анатомически красиво — слезная железа, потом ручей, потом озеро. и внезапно — слезное мясцо. вот и чудовищу — внезапно. когда из алого тумана выплывает тонкая свеча — церковная, желтая. на фитиле — красный, яркий, болезненный огонек, напоминающий потерянные глаза так сильно, что чудовище тянет руки, скрюченные пальцы почти касаются, даже чувствуют призрачное тепло. но он просыпается, тяжело дыша. тянет руки к векам, чтобы в который раз найти там привычно твердые глазные яблоки. кашляет, трясясь всем телом. встает, завернувшись в одеяло. из высокого окна на него глядит глубокая ночь, озаренная отраженным от снега холодным сиянием звезд. после того, как он привык звать себя чудовищем, тяжело вспомнить, что он — все же человек, уильям джеймс мориарти, криминальный консультант, лорд преступности. столько имен, а по сути — все равно чудовище. волосы падают на лицо, когда он опускает голову, чтобы посмотреть на собственные руки. грязные, мерзкие и испорченные, изляпанные кровью так густо, будто это перчатки. но стоит моргнуть — все исчезает. остается только бледная кожа с россыпью родинок — следов от прячущейся сущности. и фиолетовыми шрамами между ними, но уильям предпочитает их не замечать. из-за преломления лучей и отражающего снега земля под окном казалась дальше, чем она есть. уильям всегда любил высоту. ощущение тянущей к себе бездны преследовало его еще с малых лет. когда прыгал с крыши на крышу, пряча под одеждой свежесворованное лекарство, он иногда засматривался на пролетающую под ногами брусчатку. раз — и он стал мешком поломанных костей, заключенных в плен рвущихся мышц и расходящейся на лоскуты кожи. два — боль пронзила все тело сотнями рыболовных крючков, но также быстро ушла вместе с жизнью из пятна на асфальте, которое раньше звали его именем. три — нога приземлилась на кровлю соседней крыши, а в мозг прокралось легкое разочарование. раз-два-три, не терять ритма. когда с детства привораживает смерть, тяжело не стать убийцей. уильям. даже имя чужое. на деле — чудовище, чудовище, чудовище. да, у него план, да, изменить общество, да, великие цели требуют жертв. но если откинуть все оправдания, что останется? оправдать можно все, но нужно ли? смерть — искупление, смерть — подарок, завернутый в страхи и разорванные привязанности, смерть — единственно возможный исход для чудовища. уильям зажигает небольшую керосиновую лампу. свет от нее едва-едва подрагивает, почему-то напоминая старшего брата. каждый раз, когда зажигается газовый свет, уильям знает, альберт вспоминает свое первое убийство. это видно по его глазам, позе, посеревшему лицу. как уильям не может отмыться от крови, альберт не может стереть с себя копоть. иногда хочется спросить у него: «как пахнут горящие родители?». или: «каково это — помнить их?» но это было бы слишком жестоко. уильям держит перо над бумагой и все пытается извлечь из себя что-нибудь кроме «я хочу умереть», но на ум приходит только то, что братьям знать не обязательно. они попытаются отговорить, помочь, сделать за него. но так нельзя. чудовище — это только он. раз-два-три, их тоже трое, только раз-два — счет по-проще, правильнее. ассоциация к раз-два-три — только вальс, а к нему — хромоногость и аристократия. раз-два-три. вальсирует чудовище сна. сословный строй — недобитый трехногий шакал, который до сих пор кусается. руки измазаны в крови, тянутся к выплывающей из рыжего тумана свече. огонек — один из потерянных глаз. второй так и не нашелся, будто погас. свеча встраивается туда, где должен быть зрачок. видно криво, одноглазо. туман, вихрящийся кольцами, бесконечная высота, на дне отчаяния — плещущиеся волны. почти ничего не слышно, только чувствуются яркие волны ненависти, направленные на него. уильям смотрит на свои руки. все еще в крови. падает спиной в пустоту, в затылке рождается чувство приближающегося конца вместе с ослабевающей виной. один видящий глаз будто покрывается мыльной пленкой, мир исполосовывают разноцветные шрамы. уильям просыпается. лампа все еще горит, с пера на бумагу упала большая капля чернил, растекшаяся мертвым телом, разбившимся об асфальт. или о воду. с такой высоты она становится камнем. траектории, законы физики, математика — это все может помочь все исправить, не дать разбиться. но не то чтобы уильям хочет. за окном все еще темно. а сегодня уже рождество. часа три ночи, кажется. у уильяма вечный счетчик в голове, но в последнее время все чаще сбоит. перебивается на раз-два-три. у их плана в этом году нет рождества. какой смысл в украшенной ели, играх с горящим изюмом и подарках, если скоро кто-то из них должен будет умереть. если кто-то из них — чудовище. уже почти труп. праздник — агония умирающего сознания, что-то нужное, чтобы не сойти с ума. но уже поздно. он накидывает на плечи плащ и тихо выходит из дома мориарти. снег тонким слоем лежал на земле — к утру наверняка растает. но пока от туфель оставались мягкие следы. он идет куда-то, просто чтобы не спать, чтобы не чувствовать приближение чудовища сна, не искать глаза, обретая один лишь в огне свечи. город никогда не бывает тихим, даже ночью, особенно, когда в силу уже вступает рождество. поэтому уильям не сворачивает на главные улицы, бредет по переулкам, безуспешно пытаясь поджечь сигарету. уже вторая спичка тушится слетающей с неба самой идеальной. вот их участь. погибнуть в огне саморазрушения. — есть спички? чертов снег, бывает же, — раздается слева. уильям едва успевает сдержаться, чтобы не вздрогнуть. — есть, — тихо отвечает он, зная, что выбора нет, и его в любом случае узнают. не могут не узнать. — лиам? — перед глазами из мира, который уильям предпочитает не замечать, как шрамы на руках, вырастает знакомая фигура. темные кудрявые волосы собраны в низкий хвост, лицо совсем недавно было хмурым — уильям будто видит разглаживающиеся мимические морщинки. в глазах у него что-то загорается, а уильям в который раз хочет сравнить его с черным дроздом. — здравствуй, шерлок, — и когда они успели перейти на неформальное обращение. уильям пропустил. — рад тебя видеть, лиам, — шерлок улыбается, уильяму немного больно. будто ядовитыми шипами тычут в руки. — но что ты тут делаешь? — возвращаю вопрос, — парирует уильям, наконец зажигая сигарету. в легкие затекает дым, как вода, когда тонешь еще живым. — нужно было помочь моей маленькой бездомной армии, — хмыкает шерлок. — а мне нужно было помочь моему маленькому бездомному сознанию, — где-то внутри все еще живет тот мальчик, ворующий лекарство для брата, хотя терпеть не может воровство, стараясь всеми силами его избегать. шерлок едва слышно смеется. для него необычно. уильям протягивает ему коробок спичек. — знаешь, ты немножко похож на ворона, — как всегда шерлок прямой, как рельсы, на которые встают, чтобы сбил поезд. — почему? — уильям однобоко ухмыляется. думает о единственном найденном глазе во сне. — сутулишься, — шерлок загибает один палец, — можешь открыть коробок спичек, — второй, — избегаешь людных мест, — третий. — это слишком общие описания, — качает головой уильям, слегка подняв уголок губ и умалчивая о том, что сам ни с того ни с сего ассоциирует шерлока с черным дроздом. ну чушь же. — знаю, — легко пожимает плечами шерлок. — бремя доказательства лежит на утверждающем, но я просто так чувствую, — шерлок задумчиво курит. — почему мы общаемся как друзья? — вопрос давно крутится где-то в гортани, разрывая мышцы, не давая вдохнуть. — а мы не друзья? — я не знаю, — уильям обреченно смотрит на начавший таять снег. — я считаю тебя своим другом, если тебе так будет проще, — шерлок ловит на свой палец снежинку. — меня? — голос предательски обрывается к концу. наверное, это льдинки слов исполосовали гортань. там тоже вздуются фиолетовые шрамы? — тебя, а не того, кем ты себя считаешь, — внезапно говорит шерлок серьезно. луна мягко выплывает между облаков, залив серебряным светом, как струями чистой воды. такая не может забиваться в легкие, становиться камнем и дробить кости, вырезать глаза, принося обломки мира, который уильям так пытается сделать лучше, как может. на тонком слое снега, пока еще отчетливо видно их следы и черный пепел, разлетевшийся родинками по бледной поверхности. легкие свистят от того, что сигареты заканчиваются, а здоровее они не становятся. будто просят залить их тяжелой жидкостью, чтобы заткнуть. пустоту где-то в грудной клетке ничем уже не заткнуть, так казалось уильяму. пока туда почему-то вместо братьев, которых он всегда будет беречь и защищать, чего бы ему это ни стоило, не пробрались черные перья, темные кудри, прямые рельсы. и их не надо толковать, но на них же могут сбить. — я помню, как в детстве мы с майкрофтом обкидывали прохожих сухим горохом, — шерлок улыбается воспоминаниям. — у него всегда попаданий было больше. наверное, поэтому я и словами не всегда попадаю куда надо, — мимические морщины снова натянулись на лицо. — все промахиваются, — уильям пожимает плечами. — но ты и не можешь всегда попадать в цель, это против законов этого мира. — а если я хочу попасть в одну конкретную цель в один конкретный момент? — что-то в его глазах уильяма пугает, будто в его собственные забралась бликующая на солнце птичка, забилась, выбивая из слезных желез секрет, а где-то в сознании давно отброшенное желание жить. — она подумает, — шепчет уильям, отвернувшись. — с рождеством, кстати, — уже громче говорит он, пытаясь понять, почему так режет глаза. — с рождеством, — слышится вслед. и спиной уильям чувствует, что шерлок снова улыбается. раз-два-три. вальсирует чудовище сна, смотрит на руки — знает, что родинки-шрамы от ядовитых шипов — это не так уж и плохо. свеча алым огоньком наполняет только один глаз, но он начинает привыкать. снова плещущиеся волны и влекущая пустота, смерть в подарочной упаковке. но почему-то рядом летит птица. чудовище — нет, все же не чудовище — уильям смотрит на нее и закрывает глаза, отдаваясь спасительной темноте без снов. черный дрозд.