Без права на чувства: цена власти

Громкий, резкий, почти оглушающий. Со-ён замерла. Пистолет соскользнул с её пальцев и с глухим металлическим звуком упал на пол. Время будто застыло. Её дыхание сбилось, а перед глазами будто заволокло туманом. Ин Хо сделал неуверенный шаг назад, его тело качнулось, но он устоял. На его лице не было паники — только лёгкое, почти удивлённое выражение. Потом он опустил глаза вниз, на левое плечо. Темная ткань рубашки начала окрашиваться в алый цвет, сначала небольшое пятно, но оно быстро расползалось, пропитываясь кровью. — Чёрт, — выдохнул он, резко прижимая ладонь к ране. Со-ён почувствовала, как её собственное тело сковывает паника. “Ты только что выстрелила. В него. В него, мать твою!" Сначала у неё появилось иррациональное желание броситься к нему и посмотреть, насколько всё серьёзно. Но страх был сильнее. А что, если он сейчас в ярости набросится на неё? Руки задрожали, и она сделала инстинктивный шаг назад. — Ты… — её голос дрогнул, и она тут же разозлилась на себя за это. Она попыталась вернуть себе самоконтроль. — Не смотри на меня так! Это…это твоя вина! Ин Хо тяжело выдохнул, всё ещё крепко прижимая ладонь к плечу. Кровь сочилась сквозь пальцы, и он слегка скривился. — Моя? — он посмотрел на неё с усмешкой, в голосе слышалась слабая хрипотца. — Я просто стоял, а ты выстрелила. Со-ён сжала кулаки. “Если бы ты не довёл меня… Если бы ты…” Но она не могла сказать это вслух. Вместо этого она раздражённо откинула назад волосы и прошипела: — Не смей терять сознание, понял? Я не собираюсь оттирать кровь с ковра, если ты сдохнешь здесь! Ин Хо усмехнулся, но даже его обычная насмешка выглядела сейчас напряжённой. — Вот это забота, — пробормотал он. Он шатко шагнул в сторону дивана, но нога предательски дрогнула, и он чуть не потерял равновесие. Со-ён снова почувствовала укол паники, но тут же подавила его. Ей плевать. Плевать. Но почему тогда её руки сами потянулись к нему? — Чёрт бы тебя побрал, — выругалась она и, быстро шагнув вперёд, подхватила его под здоровую руку. Тёплая кровь с его пальцев мазнула по её запястью, и её чуть не передёрнуло. Она не привыкла к крови тех, кто ей… “Нет, нет, он тебе не дорог.” — Тебе стоит научиться стрелять, — хрипло пробормотал Ин Хо, пытаясь пошевелить плечом, но тут же резко поморщился. — Не жалуйся, — резко бросила она. — Я могла бы попасть в голову. — Так стреляла бы. Со-ён напряглась. Они молча шаг за шагом двигались к дивану. Ин Хо дышал тяжело, но не издавал ни единого звука боли. Когда они добрались до дивана, Со-ён осторожно опустила его, но тут же отпрянула назад, будто обожглась. — Вот и сдохни здесь, если хочешь, — процедила она, скрестив руки на груди. Ин Хо откинул голову назад, прикрыл глаза, но губы его снова тронула усмешка. — Всё равно осталась, — заметил он спокойно. Её глаза вспыхнули злостью. — Закрой рот, — рявкнула она. Но даже сама понимала: если бы действительно хотела уйти, она бы уже это сделала. Она стояла и не могла двинуться с места. Она проклинала себя за это. И ненавидела его за то, что он всё ещё заставляет её чувствовать. Со-ён подошла к окну, она стояла почти не двигаясь, пытаясь контролировать дыхание. Пыталась не думать о том, что могла бы сделать. Он сидел на диване, рука прижата к ране, кровь просачивалась сквозь ткань рубашки и медленно растекалась по его груди. И всё, что она могла делать, это думать о том, что же теперь делать, как не попасть в полицию, и как из этого выкарабкаться. — Ты что, не можешь сидеть спокойно? — её голос был напряжённым, но она не могла удержаться от того, чтобы не пройти пару шагов взад и вперёд. Чувствовала, как нервы рвутся на части. Она старалась не смотреть на его рану, не хотела видеть, как кровь начинает пачкать всё больше и больше его одежду. Паника подкатывала, но она снова и снова подавляла её, прогоняя мысли о том, что кто-то может позвонить в полицию. Но это не помогало. Её сердце продолжало бешено колотиться. — Со-ён, я умру быстрее, если ты будешь так ходить туда-сюда, а не от потери крови, — Ин Хо откинулся на спинку дивана, его голос был хриплым от боли, но он попытался пошутить, чтобы хоть как-то разрядить атмосферу. Со-ён замерла и резко обернулась. Она увидела его с лёгкой усмешкой, и это заставило её сердце вздрогнуть. — Тебе смешно? Идиот, — она не могла скрыть раздражения. Её голос звучал жестко, но в глазах скрывалась слабость. Она уже чувствовала, как уходит из-под контроля. — Ты что, совсем с ума сошёл? Серьёзно? Ты умираешь, а ты шутишь? — Ну, что я могу сказать? — он усмехнулся ещё шире, несмотря на боль, прижимая руку к ране. — Ты мне не даёшь даже шанса спокойно умереть. Со-ён чуть вздрогнула от его слов и снова начала ходить взад и вперёд. — Ты должен молчать! — её голос срывался, и она не знала, что делать. Её ноги не переставали дрожать, но она старалась не показывать этого. Он не возразил, но продолжал смотреть на неё, с небольшим интересом. Он видел, как она пыталась сдерживать эмоции, как её внутренний мир ломался. Он знал, что сейчас не нужно на неё давить. Со-ён вздохнула и снова отошла к окну. Сердце сжималось от его слов. Она не могла справиться с этим чувством. Страх не отпускал её. Но она не могла позволить себе сдаться. Она не могла показать ему, как она на самом деле переживает. — Я не знаю, что делать, — её голос снова стал тихим, почти не слышным. Она не знала, что сказать. Что делать, чтобы не обострить ситуацию. Она не понимала, как дальше поступать. — Ты думаешь, что я должна тебе помочь? Ты думаешь, что мне не страшно? Со-ён снова повернулась к нему, её глаза были полны эмоций, но она пыталась не показывать этого. — Что ты хочешь от меня? Я не собираюсь с тобой возиться! И я не буду тебе помогать! — сказала она с отчаянием, хотя её взгляд всё равно смягчился. Это была её защита, но Ин Хо мог понять это. — Я не прошу тебя о помощи, — он снова усмехнулся, даже несмотря на боль. Его глаза были полны того, что она давно уже не видела: честность, искренность, которую она боялась признать. — Я прошу тебя успокоиться. Со-ён не могла ответить, но её руки всё равно продолжали дрожать. Она знала, что она переживает. Знала, что её чувства к нему ещё не исчезли. Но она не могла признать это вслух. Она встала рядом с ним и посмотрела на его рану. На его руку, которая всё ещё прижимала рубашку к груди, где кровь всё больше растекалась. — Я не могу быть спокойной, когда ты… — её голос опять дрогнул. Но она стиснула зубы и снова попыталась взять себя в руки. — Ты не представляешь, как я тебя ненавижу за это. Ин Хо ничего не сказал. Он лишь сжал зубы и снова откинулся назад, закрывая глаза на несколько секунд. Всё это время он думал, что может быть, он наконец-то понял, почему она так реагирует. Почему всё, что она делает, — это попытка спрятаться от самой себя. В комнате стало подозрительно тихо. Со-ён села на диван, сжав в дрожащих пальцах подол своего платья. Она не двигалась, даже не дышала слишком громко. Тишина давила. Только секундная стрелка настенных часов отсчитывала время, но и она будто замедлилась, как в кошмаре, где каждая секунда тянется мучительно долго. Ин Хо молча поднялся и, не сказав ни слова, ушёл в ванную. Его шаги были тяжёлыми, но уверенными. Ни одной жалобы, ни одного стона, даже несмотря на рану. Просто ушёл. Дверь закрылась, и за ней раздался звук воды. Со-ён вздрогнула. Она осталась одна. В груди что-то неприятно сжалось, как будто в животе сжалась ледяная пружина. Куда теперь? Она невольно огляделась вокруг. Эта квартира…роскошная, просторная…не её. У неё вообще ничего нет. “Куда мне идти?” – мысль врезалась в сознание, будто удар в живот. Деньги? Их нет. Карты заблокированы, налички нет, на счетах – пустота. Жильё? Откуда? Ни друзей, ни знакомых, ни даже временного укрытия. Работа? Какую работу может найти человек, который всю жизнь только приказывал? Со-ён резко выдохнула и сжала руки в кулаки. Она не покажет слабость. Даже если внутри всё дрожит, даже если в груди клокочет паника. Она не покажет. Но её разум подло продолжал шептать: – Ты действительно думала, что после выстрела сможешь просто уйти? – А куда? – Ты ведь всё просчитала, Со-ён? Ты любишь контролировать? И что теперь? Она раздражённо провела рукой по лицу. Слишком быстрое дыхание. Грудь тяжело поднималась и опускалась. Из ванной – ни звука. Со-ён прикусила губу и с тревогой посмотрела на дверь. Почему так тихо? Он вообще живой там? В голове промелькнула нелепая, почти пугающая мысль: “А вдруг он потерял слишком много крови и потерял сознание?” Ей не должно быть до этого дела. Но почему тогда внутри всё неприятно сжалось? Со-ён откинулась на спинку дивана и стиснула зубы. – Твою мать… – прошептала она себе под нос и закатила глаза. Она не хочет здесь оставаться. Она его ненавидит. Презирает. Но идти некуда. И этот тупик сводил её с ума. Со-ён не могла больше сидеть на месте. Её раздражало, что в ванной было слишком тихо. Ни проклятий, ни стонов, даже воды почти не было слышно. Только редкий плеск, будто он просто окунул руку в раковину. Ей не должно было быть до этого дела. Пусть он хоть сдохнет там, какое ей дело? Но ноги, словно по своей воле, подняли её с дивана. Она тихо подошла к двери, остановилась на секунду, будто давая себе шанс передумать, но всё равно открыла её. Внутри пахло кровью. Яркий свет ударил в глаза, заставив её слегка прищуриться. Она увидела его спину – напряжённую, покрытую потом. Рубашка валялась на полу, перепачканная кровью, а сам Ин Хо стоял перед зеркалом, держась за край раковины одной рукой. Другая рука – раненая – была прижата к плечу. Со-ён не двинулась с места. Она стояла в дверях, скрестив руки, будто ей всё равно, но пальцы предательски дрожали. Ин Хо, ссутулившись, опирался на раковину. Кровь из раны стекала по его руке, капала на белый кафель. Металлический пинцет в его пальцах блеснул, когда он медленно, почти хладнокровно вводил его в рану. — Со-ён, выйди. Он говорил ровно, но голос был натянут, как оголённый нерв. Она сделала шаг вперёд, словно проверяя границы. — Ты, значит, решил играть в хирурга? — Со-ён… — он закрыл глаза, тяжело выдохнул. — Я не буду повторять. Она вскинула бровь. — Боишься, что я увижу тебя таким? Он не ответил, только сильнее сжал пинцет, кожа на руке побелела от напряжения. Со-ён скользнула взглядом по его окровавленному плечу, по трясущимся пальцам, которые пытались вытащить пулю. — Забавно, ты всегда хотел, чтобы я страдала, а сам даже не можешь вынести, что я смотрю на тебя. Такого жалкого, потерянного… Ин Хо вздрогнул. В глазах мелькнуло раздражение, но он ничего не сказал. Она сделала ещё шаг. Тонкий металлический звук — пинцет наконец зацепил пулю. Ин Хо скривился, втянул воздух сквозь зубы, но не застонал. Медленно, но уверенно он вытягивал её из раны. Со-ён снова открыла рот, чтобы что-то сказать, но не успела. Ин Хо резко вскинул голову и зло рявкнул: — Со-ён, выйди! Она вздрогнула. Его голос эхом разнесся по ванной, пробирая до костей. Она стиснула зубы, выпрямилась, пытаясь сохранить лицо. Но ноги сами понесли её назад. Она резко развернулась и вышла, хлопнув дверью. Как только дверь в ванную закрылась за её спиной, комната вдруг показалась пугающе тихой. Со-ён стояла посреди гостиной, чувствуя, как ноги налились тяжестью. В груди всё ещё бушевала злость, но теперь она смешивалась с чем-то более мерзким — тревогой. Воздух был густым, удушающим. Она подняла руку и провела по лицу, стиснув пальцы в волосах. “Чёрт…” Она должна уйти. Нет, она хочет уйти. Она не может здесь оставаться. Со-ён шагнула вперёд, потом ещё раз, на этот раз твёрже, решительнее. Каждый шаг отдавался в тишине гулким эхом, будто весь мир затаил дыхание, наблюдая за ней. Спальня. Она почти сорвала дверь с петель, войдя внутрь. Всё, что было здесь раньше, вдруг показалось чужим. Этот чёртов рюкзак валялся у кровати. Она схватила его и начала запихивать вещи. Она не думала, что именно берёт. Главное — уйти. Руки двигались автоматически. Джинсы, футболка, что-то ещё…какая разница? Застёжки молнии дребезжали в оглушительной тишине. Паспорт. Кошелёк. Она резко раскрыла его. Несколько купюр. Куда с этим идти? В груди неприятно сжалось. У неё нет жилья. Нет денег. Ничего. От этой мысли в горле встал ком. Со-ён тяжело сглотнула, подавляя тошноту. Она что, серьёзно не подумала об этом раньше? Уйти — легко сказать. Но куда? В дешёвый мотель? Но сколько у неё денег? Хватит ли хотя бы на пару ночей? Чёрт… Она не может остаться здесь. Но она и не может уйти. К чёрту. Со-ён резко застегнула молнию рюкзака, закинула его на плечо. Всё. Хватит. Она идёт. Она должна идти. В коридоре было темно, только свет из ванной бил под дверью, отбрасывая тонкую полоску света на пол. Она не знала, что делать. Но знала, что больше не выдержит здесь ни минуты. Дверь. Ручка. Рывок. Тёмный коридор снаружи встретил её тишиной. Она не оглянулась.

***

Хлопок двери. Лёгкий сквозняк качнул полуприкрытую штору на окне — влажный воздух зашевелился, словно ожил. Ин Хо медленно выпрямился, держась за край раковины. Пот стекал по его шее, скользил по ключице, терялся в изгибах рёбер, там, где кожа всё ещё была испачкана его же кровью. Он смотрел в зеркало. В отражении — мужчина. Обнажённое, уставшее тело. Потускневшие глаза. Взгляд, в котором больше не было паники — только сосредоточенность и глухая, но упрямая решимость. Он выдохнул — долгий, ровный выдох, будто сбрасывая вместе с воздухом весь хаос, что только что пронёсся через их квартиру. Медленно наклонился и открыл дверцу под раковиной. Оттуда он достал новую бутылку антисептика, перевязочный пакет, чистую марлю. Всё лежало в аптечке в аккуратном пластиковом контейнере, как будто он заранее знал, что пригодится. Схватив марлю, он плеснул на неё прозрачную жидкость и прижал к только что обработанной ране. Он не застонал. Не вскрикнул. Просто сжал челюсти и с силой зажмурился. Вены на шее вздулись. Его рука дрожала — не от страха, от боли. Но он знал, что не может позволить себе закричать. Не сейчас. Не при ней. И хотя она уже вышла, он ощущал её присутствие. Как будто Со-ён стояла всё ещё рядом — в воздухе остался её запах, легкий, терпкий, как аромат вина и пепла. Он наклонился, достал из тумбы толстый рулон бинта. С усилием, одной рукой, начал медленно обматывать плечо. Раз. Натягивает. Зубы стиснуты. Два. Капля пота стекает по виску, падает на кафель. Три. Слишком туго. Он криво усмехнулся и перемотал. В какой-то момент он замер и опёрся ладонью на край раковины, прислушиваясь. В квартире была полная тишина, но он почти слышал, как она ходит туда-сюда, как царапают замок молнии её рюкзака, как хлопает дверца шкафа. Он поднял взгляд в зеркало. Мокрые пряди прилизаны ко лбу, кожа бледная, губы обветренные. На щеке — тонкая царапина оставленная ножом. Ин Хо отвёл глаза. Он чувствовал, как в груди поднимается какая-то тяжёлая, вязкая тревога. Не за себя. За неё. Он знал, как она будет думать: «Мне плевать». Знал, как она будет уходить — гордо, зло, яростно. Но внутри у неё уже всё рушится. И он не знал, остановить ли её, или дать ей исчезнуть. Он закончил перевязку и медленно опустил руки в раковину, включил холодную воду. Поток ударил по пальцам, стекал по ним, уносил с собой тёплую кровь. Красные разводы закружились в водовороте, исчезая в сливе. Несколько секунд он просто смотрел, как вода делает свою работу. Смывает всё. Следы. Следы её. Следы боли. Он выключил кран и облокотился обеими руками на раковину. Голова опустилась. Лоб — к прохладному зеркалу. Он чувствовал, как стучит сердце. Не из-за крови. Не из-за боли. Из-за неё. Мысленно он снова и снова прокручивал всё. Выстрел. Её взгляд. Как она стояла, сжав пистолет, дрожащая, но будто каменная. Как будто хотела доказать, что может. Что сильная. Что равнодушна. Он знал, что это ложь. И от этого было хуже. Он выпрямился, взял чистое полотенце, стёр пот со лба, затем снова посмотрел на себя в зеркало. — Выглядишь как дерьмо, — усмехнулся сам себе. Глухо. Без радости. — Молодец, Ин Хо. Он отвернулся, зачерпнул воды в ладони, плеснул себе в лицо. Моргнул, провёл рукой по щеке, по затылку, по шее. Медленно. Словно надеялся смыть не только кровь, но и мысли. Но мысли остались. Что она сейчас делает? Собирает вещи? Ушла? Стоит в дверях? Смотрит на дверь, как в бездну? Он знал, что она не останется. И всё же, надеялся. На что? Что она подойдёт, сядет рядом. Что промолчит. Что останется. Ин Хо тяжело выдохнул, присел на край ванной. Плечо снова запульсировало, но он проигнорировал. Сжал руку в кулак. Он прикрыл глаза и в голове снова возникло её лицо. Те несколько секунд до выстрела. Как будто она колебалась. Как будто надеялась, что он остановит её. Что скажет что-то… другое. Что скажет: “Останься”. Но он не сказал. Промолчал. Он провёл ладонью по лицу. И впервые за долгое время почувствовал: он не контролирует происходящее. Он привык быть в тени. Привык держать всё под контролем. Но сейчас — в этой квартире, с ней — он был просто Ин Хо. Израненный. Глупый. Уставший. Он встал. Боль в плече дернула резко, но он не отреагировал. Подошёл к двери ванной, положил ладонь на холодную ручку. Не открыл. Просто постоял. Прислушался. В квартире было тихо. Слишком тихо. Он медленно облокотился на косяк. Пальцы слегка дрожали. — Со-ён… — тихо, почти шёпотом. Проверка. Она услышит? Она всё ещё там? Тишина давит. Густая, вязкая, будто воздух насытился её отсутствием. Он продолжает стоять, не двигаясь. Плечо ноет, как будто живёт своей жизнью. Боль отдаёт в лопатку, в грудную клетку, пробегает по ключице, но он её почти не чувствует. Она стала фоном. Как и всё остальное. Он опустил взгляд на собственную ладонь — на внутренней стороне пальцев всё ещё засохшая кровь, багровые пятна. Кровь, которую она пустила. Которую он заслужил. Ин Хо опёрся затылком о косяк, запрокинул голову, прикрыл глаза. — Вот и всё, да? — выдохнул глухо. Губы едва шевелились. Он даже сам себя едва слышал. Звук капающей воды где-то в раковине вдруг стал слишком отчётливым. Каждая капля — как секундомер, отсчитывающий время. Он открыл дверь — медленно, без звука. Коридор встретил его всё той же тишиной. Ни света. Ни шагов. Ни дыхания. Пустота. Он чувствует, как в груди что-то сжимается. Как будто туда вкололи холод. Не злость. Не страх. А осознание. “Она правда ушла” Квартира будто вымерла. Ни скрипа половиц, ни лёгкого сквозняка. Он сделал пару шагов в сторону гостиной, и с каждым шагом в груди становилось тяжелее. Свет в коридоре казался холодным, как в больничной палате. Даже звуки с улицы — и те будто стихли. Он знал это ощущение. Оно всегда приходило, когда оставался один. Он заглянул в гостиную. Пусто. Диван — смятый, плед сполз на пол. Возле подлокотника — пятно крови. Его кровь. Он покосился на него и тут же отвёл взгляд. Телефон валяется на столе, рядом — пустая чашка. Её нет. Он резко обернулся, будто надеясь, что она просто вышла в кухню или в спальню. — Со-ён? — тихо, но никто не ответил. Он шагнул в спальню. Пусто. На полу не было ни её рюкзака, ни одежды. Только лёгкий аромат духов всё ещё витал в воздухе, как эхо. Он застыл. Она ушла. Молча. Спокойно. Почти призрачно. Он провёл рукой по лицу, сел на край дивана. Плечо опять заныло, но он проигнорировал. Голова опустилась вперёд, пальцы вцепились в волосы. Чёрт…глупая девчонка. Выдохнув Ин Хо выдохнул и откинулся назад, уставившись в потолок. — Сейчас же ночь…куда ты пошла, Со-ён? Она только что выстрелила в него, а он беспокоился. Ну конечно. Кто ещё, если не он? Она швырнула в него пулю — метко, красиво. Без крика, без истерик. А он…а он даже не остановил её. И теперь, сидя в темноте, с пульсирующей болью в плече, он вдруг почувствовал, как внутри что-то сжимается. Ей ведь некуда идти. Ни жилья. Ни друзей. Ни денег, чёрт подери. Она ушла в никуда. На улицу, в ночь, с одним рюкзаком и остатками гордости, которую он же сам и растоптал. Он поднялся, прошёлся по комнате, окинул взглядом дверь. Хотел шагнуть, но застыл. Внутри всё спорило: «Оставь её! Она хотела тебя убить!», — и в ту же секунду: «А если с ней что-то случится?» Он сжал челюсть. — Ты всегда так, да? — пробормотал он. — Ломаешь. А потом переживаешь, как идиот. Он ещё раз посмотрел на входную дверь. Если она сейчас где-то сидит на скамейке, дрожит от холода, — он себе этого не простит. Он встал у двери. Опёрся лбом о стену. — Вернись, Со-ён… хотя бы просто вернись. Ин Хо стоял у окна, глядя на безжизненную ночь. Он не мог отделаться от мысли о том, что она ушла. Она ушла в ночь, без денег, без крыши над головой. Чёрт, он сам это всё устроил. Её жизнь — это пустой рюкзак с несколькими вещами, и теперь она не имеет ни единого места, куда могла бы пойти. Он выругался сквозь зубы. “Что она теперь будет делать?” — в голове вертелась эта мысль снова и снова. — “Где она будет спать? Я довёл её до этого.” Ночью улицы Сеула опасны. Это была глупость. На улице, в холоде, в темноте… Но он понимал, что она не знает другого выхода. Она не может вернуться сюда. Она не может вернуться к нему после всего, что он ей сделал. И он сам знал, что это был бы её последний шаг — снова попасть в его мир. Он сжал руки в кулаки, напряжение в его теле росло. Злость. Страх. Страх за неё, за её судьбу. Но больше всего его злило то, что она оказалась в этой ситуации. В пустой квартире, с чемоданом, с последними деньгами в кошельке, и, возможно, без никаких планов на будущее. Её не было, и он не мог ей помочь. Но как помочь, если он сам виноват? Как исправить это? Сколько бы он ни думал, его собственные действия привели её к такому состоянию. “Ты ведь не могла просто уйти, правда?” — подумал он, чувствуя, как внутри поднимается комок боли. Он вновь начал шагать по комнате. — “Ты без всего, без защиты, без единого человека, которому можно довериться. И всё это из-за меня.” Он с трудом прошёл несколько шагов. Он чувствовал себя неуклюже, как будто сам был поглощён этой же пустотой. В голове крутился образ её — уличной, без средств к существованию. На что она решится? Куда пойдёт? Она не могла просто исчезнуть, она ведь сама на улицах погибнет. “Что если её найдут, что если с ней что-то случится?” — эти мысли не давали ему покоя. — “Она не готова к этому. Она не была готова жить в одиночестве.” Он снова вернулся к окну, сжимаемым кулаком, пытаясь уловить хоть какой-то ответ, хоть какую-то искорку на этом беспокойном горизонте. Но там было только молчание. Мрак. И пустота. Вся эта тишина давила на него. Он прошёл к дивану, опустился на край, тяжело выдохнув. Думать о том, что она на улице, в этой безбрежной темноте, было невыносимо. Он закрыл глаза, стиснув зубы. В голове вновь появлялся её образ — растерянная, испуганная. Он чувствовал её боль, как свою собственную. — Глупая девчонка, — он опять выругался, но тихо, едва слышно. Тяжёлое дыхание — вот что он чувствовал. Он не мог понять, как она будет выживать. Не мог понять, что она будет делать. Чувство вины пронзало его, заставляя по-настоящему переживать за неё. Его мысли всё больше скатывались к бессилию. Чёрт, если бы только он мог что-то сделать. Но всё, что он мог — это стоять в этой квартире, в этой пустой комнате, и надеяться, что она не наткнётся на что-то, что будет хуже, чем то, что было с ним. “Она не заслуживает этого. Она не заслуживает ночи на улице…” Он снова поднял глаза и посмотрел на часы. Время тянулось, как молчаливое напоминание о том, что уже ничего не вернёшь. Он снова обернулся к двери, пытаясь представить её лицо. И всё, что ему оставалось — это молиться, чтобы она хоть где-то была в безопасности.

***

Ночной Сеул жил своей параллельной жизнью. В то время как одни улицы пестрели неоновыми огнями и грохотом клубной музыки, другие — менее приглядные, забытые — тонули в темноте, затянутой влажным дыханием апрельского города. Пыльный ветер гонял обрывки мусора вдоль бордюров, а уличные фонари, словно выдохшиеся от собственного света, мерцали, как сломанные прожекторы в забытом театре. Со-ён брела по тротуару, немного пошатываясь, с бутылкой дешёвого вина в руке. Красное стекло отсвечивало в жёлтом свете фонаря, а на горлышке осталась тёмная помада, стёртая губами, которые давно не знали покоя. Она сделала ещё глоток, не морщась — вкус был мерзкий, кислый, но согревал грудную клетку. Руки мёрзли, пальцы подрагивали. Пальто давно не застёгивалось — оно висело на ней, как старая, неуместная броня. Пахло дождём, грязью и ночной жизнью мегаполиса — смесь бензина, курева и чего-то сладко-приторного, как духи дешёвых девушек, что стояли у витрин закрытых бутиков. Она остановилась у края тротуара, глядя вперёд. Машины проносились мимо, лица в окнах — чужие, отстранённые, никому до неё не было дела. У неё тоже никого не было. Ни друзей, ни денег, ни чёткого плана. Осталась только эта чёртова бутылка и дрожащий пульс в висках. Со-ён усмехнулась сама себе и опустилась на холодную скамейку у автобусной остановки. Сквозь пелену мыслей прошёл резкий удар реальности: куда идти? Обратно — исключено. Впереди — только ночь. Она опустила голову, сжала бутылку в руке. До дна ещё далеко. И до точки невозврата тоже. Справа мелькнул неоновый свет. Вывеска. Motel 24/7. Надпись переливалась розовато-синими буквами, полускрытая за рекламным щитом и ветвями сухого дерева. Над словом “Motel” перегорела одна лампа, и от этого оно выглядело как “Mote_”, будто специально недосказано. Под ним, мелким шрифтом: Чисто. Недорого. Без лишних вопросов. Со-ён встала. Её покачнуло, но она удержалась. Бросив взгляд в сторону мотеля, она нахмурилась. Чтобы добраться до входа, нужно было свернуть с главной улицы в переулок. Узкий, плохо освещённый, местами заваленный мусором. Он выглядел как рот голодного зверя — тихий, но явно опасный. Она стояла на обочине, как перед обрывом, и в голове не было ни одной уверенной мысли. Только усталость, мерзкий вкус вина на языке и растекающееся ощущение пустоты. Плевать, — сказала она себе. — Чего ещё бояться, если уже всё потеряно? Её каблуки глухо стукнули по тротуару, когда она сделала шаг вперёд — прямо в тёмное горло переулка. Поворот. Узкий переулок. Безлюдный, но слишком длинный. Она сделала шаг. — Эй, куколка, ночь не для таких, как ты, — прозвучал хриплый голос справа. Со-ён вздрогнула. Замерла. Из тени вышли двое. Один — высокий, с лысеющей головой и опухшими глазами. Второй — ниже, в рваной кожанке. Их шаги были медленными, вальяжными. Как у хищников, нашедших добычу. — Заблудилась, красавица? — второй хмыкнул, окидывая её взглядом с ног до головы. — Или ищешь весёлую компанию? Со-ён сделала шаг назад. Пальцы крепче сжали бутылку. — Отвали, — выдохнула она, с трудом выговаривая слова. Язык будто не слушался. — Ууу, огонь! Смотри-ка, — первый рассмеялся. — Таких люблю. Глянь, какая штучка ноги от ушей, лицо как с обложки. — Отвали, я сказала! — чуть громче. Но голос дрогнул. И они это услышали. — Да ладно тебе, крошка. Не бойся. Мы ж просто поболтать. Они подошли ближе. Один из них резко шагнул и схватил её за локоть. Рывок. Со-ён вскрикнула и попыталась вырваться, но силы явно были не на её стороне. Алкоголь ударил в голову. — Пусти, — шипит она, срываясь. — Я сказала — пусти, сука! — А то что? Укусишь меня? — хохочет тот, что держит её. Его дыхание пахло дешёвым спиртом и сигаретами. Вонь от него — как из подворотни. — Да ты глянь, у неё бутылка. Что, ударить хочешь? — второй приблизился, положив руку на стену рядом с её головой. Он слишком близко. — Не ори, здесь всё равно никто не услышит. Грязные слова, намёки, мерзкие усмешки — всё это обрушилось на неё, как липкая темнота. В переулке воняло мусором и гнилью. Далеко, из окон слышалась музыка — чужая, весёлая жизнь. Не её. Она вцепилась в бутылку крепче. Сердце бешено колотилось в груди. Она понимала — ещё секунда, и они попытаются сделать нечто большее. — Пусти…я тебе руку сломаю, ублюдок! — прошипела она. В её голосе была неуверенность, но глаза горели страхом и злостью. — Ой, страшно, прям дрожу, — фальшиво засмеялся один. — Ты у нас, вижу, дикая. Мне такие нравятся. Рывок. Он потянул её к стене, другой — попытался схватить за запястье. Он вжал её спиной в холодную кирпичную стену, и в этот момент переулок будто стал ещё уже. Воздух — густым, как смрад. Со-ён вжалась в кирпич, дыхание сбилось. Она не кричала — знала, что никто не придёт. — М-м, какая кожа…нежная, — прошептал тот, что был ближе, проводя пальцами по её щеке. Его рука пахла потом и чем-то тухлым. — Уверен, под этим пальто настоящее сокровище, — пробормотал второй, ухмыляясь. — Ты ж не просто так по переулкам шатаешься ночью? Наверняка любишь, когда грубо…да? Он наклонился ближе. От него тянуло перегаром. Его губы почти коснулись её уха. — Давай, милая…развлеки нас. Будь хорошей девочкой, и мы будем ласковыми. Со-ён выдохнула резко, почти всхлипнув, и попыталась вырваться, но они держали крепко. Один вцепился в её запястья, другой перехватил за талию. — О, шевелится, — рассмеялся один. — Смотри, как она извивается. Нравится тебе, да? Тебя, наверное, давно не брали как следует… — Думаешь, если ты такая вся крутая, то тебе всё позволено? На каблуках по ночному городу одна, — он поднёс лицо вплотную. — Ты сама нарываешься, детка. — Отвали от меня, — прохрипела она, но губы дрожали. — Пошли с нами. Поиграем. Мы с тобой так развлечёмся, что ты потом за вторым раундом приползёшь… Один из них попытался распахнуть куртку, но Со-ён резко дёрнулась, ударив коленом. Недостаточно сильно, но достаточно, чтобы тот взвизгнул и ослабил хватку. — Ах ты, тварь! — рявкнул он, ударив её плечом о стену. — Ты у меня сейчас… На какой-то адреналиновой искре, Со-ён резко дёрнулась вбок, высвобождая одно запястье. Она ударила второму локтем в живот и рванулась вперёд, отталкиваясь от стены. На каблуках, шатаясь, она побежала по переулку, почти теряя равновесие, в руке по-прежнему бутылка, зажатая белыми пальцами. Шум крови в ушах, дыхание рваное, сердце колотится, как бешеное. Один из них заорал: — Стоять, сука! Со-ён свернула за угол, переулок сузился, фонари не работали. Темнота. Сырость. Скользко. Она чуть не подскользнулась, уцепилась за стену, но — поздно. Грубые пальцы вцепились в её волосы, резко дёрнули назад. Она вскрикнула, от боли в шее пошли мурашки. — Думала, убежишь? — прошипел один из них, задыхаясь от бега. Второй догнал и, не сдерживая ярости, врезал ей кулаком по рёбрам. Боль резанула остро. Изо рта вырвался хрип. — Теперь ты у нас точно никуда не денешься, — прорычал он, сквозь зубы. — Будешь орать — сделаем хуже. Они втащили её глубже, в самую глушь двора, где под ногами валялись бутылки, коробки, мусор. Пахло сыростью, плесенью и старой мочой. Один из них крепко держал её руки, заламывая назад, второй щупал за живот, тянулся к пальто. — Такая сучка не должна ходить одна, — прошептал один из них ей в ухо. — Но теперь ты не одна, детка. Он лизнул её щёку, и Со-ён замерла от омерзения. Слёзы подступали, но она сдержалась. Внутри всё горело от ужаса и ненависти. — Твоя ошибка — что ты вообще вышла на улицу. Мерзкий, кислый запах перегара и дешёвого одеколона ударил ей в нос, когда один из них вновь прижался к ней, хватая за грудь. Дыхание его было липким и влажным, словно само дышало на неё зло. Второй крепко держал её за руки, сгибая назад. Внутри Со-ён всё клокотало. Она терпела, стиснув зубы, пока её тело не дернуло инстинктом. Она — не жертва. Не сегодня. Резким движением она ударила головой назад, прямо в лицо тому, кто держал руки. Послышался хруст — видимо, нос. Он заорал, отпуская её, а Со-ён тут же крутанулась, не теряя ни секунды, и вонзила горлышко бутылки вина в висок второго. — Аааа, чёрт! — взвыл он, отпрыгивая назад, шатаясь. Бутылка разбилась, багровое вино смешалось с кровью, стекая по его лицу. Пока один корчился от боли, Со-ён схватила осколок и встала в боевую стойку. Второй с разбитым носом с яростью бросился на неё. Она увернулась вбок, и его удар прошёл мимо. Ответом стал точный кулак ей в бок, но она лишь зашипела и резко ударила его коленом в пах. Мужчина согнулся, застонал. Она ухватила его за яйца — резко, намеренно. Тот взвыл, будто бы ему зажгли огонь под кожей. — Что ты за мужик, если только и можешь, что подкарауливать девушек в переулке? — прошипела она ему в лицо. — Думаешь, ты сильный? Он попытался вывернуться, но она вцепилась ещё крепче. Потом — короткий, резкий удар ногой в живот, и он рухнул на колени, захлёбываясь воздухом. Со-ён добавила — правый хук в челюсть, с хрустом. Он упал. Тот, что был с бутылкой, начал шевелиться. Со-ён подбежала к нему и с отвращением пнула с размаху в рёбра. Один раз. Второй. Он захрипел. Она не остановилась, пока он вновь не обмяк. Тяжело дыша, Со-ён отступила на шаг, оглядывая обоих. Один стонал, держась за пах. Второй валялся без движения. На лице у неё — холодное, отрешённое выражение. Ни капли жалости. Только мерзкое послевкусие этой грязной сцены. Глядя на них с отвращением, она сплюнула рядом, бросила окровавленный осколок и сорвалась с места. Каблуки громко отбивали звук по асфальту. Со-ён бежала, запыхавшаяся, с распухшими костяшками, через грязный переулок, выныривая к свету фонарей. Ей нужно было на главную улицу. К людям. К свету. К любой чёртовой жизни — только не обратно в темноту. Первые капли ударили неожиданно — резкие, холодные, как чужие ладони по щеке. Со-ён даже не сразу поняла, что это дождь, — просто вдруг стало неприятно сыро. Потом небо разорвалось. Будто кто-то наверху с яростью перевернул ведро, и вода обрушилась вниз без пощады. Ливень был хлёстким, безжалостным, будто бы и не дождь вовсе, а наказание. Со-ён стояла, как вкопанная, на узком тротуаре возле дороги, вцепившись в ремешок рюкзака, который теперь норовил соскользнуть с плеча. Ткань куртки моментально промокла, волосы прилипли к лицу, капли стекали по щекам, будто слёзы — только она уже не могла сказать, где дождь, а где её собственная соль. Зонт? У неё нет ни зонта, ни плана, ничего. На секунду она повернулась, бросив взгляд в сторону переулков, откуда только что вырвалась. Тьма, вонь, затаённый ужас. Нет. Назад — ни за что. Мотель — тоже отпал. Слишком далеко, слишком опасно, слишком… всё. Туда теперь она не вернётся, даже если бы сама себе пообещала. Она тяжело выдохнула, почти сдавленно. Грудь сжалась. Внутри всё опустело. Всё, что было — разорвано, сожжено, уничтожено. Тело ныло, особенно кулаки — костяшки были сбиты до крови, но она почти не чувствовала боли. Только — пустоту. И усталость. Не телесную — душевную, липкую, вязкую, как трясина. Машины проносились мимо, брызгая лужами. В одной из них кто-то повернул голову в её сторону, но быстро отвернулся. Никому нет дела до промокшей до нитки девушки, стоящей в два часа ночи у дороги, с безжизненным лицом. “Что ты будешь делать, Со-ён?” Этот вопрос с хрипом всплыл в голове. Она даже не могла ответить. У неё был рюкзак — в нём вещи, паспорт, кошелёк с какими-то деньгами, телефон. И всё. Больше ничего. Ни крыши, ни тепла, ни человека, который бы сейчас позвонил и сказал: Я еду за тобой. Жди. Ветер усилился, забираясь под одежду, щекоча холодом позвоночник. Она начала дрожать — сначала от холода, потом от осознания. — Это конец? — прошептала она, даже не веря, что услышит себя сквозь ревущий ливень. Она пошла вперёд, не зная куда. Просто вперёд. Башмаки хлюпали, промокшие носки натирали ступни, но она не останавливалась. Капли били по коже, лицо немело. Глаза были пусты. Всё тело двигалось по инерции, как будто душа в ней выжгла себя дотла и улетела с последним ударом молнии, которая осветила улицу вдали. Прохожих почти не было. Пара под одним зонтом пробежала мимо, не взглянув на неё. Витрины магазинов погасли, кафе закрылись, и весь город вдруг стал чужим, огромным зверем, у которого нет сердца. Со-ён свернула за угол, и тут ветер резко взвыл. Рюкзак соскользнул с плеча, она дернулась, подхватила его на ходу. Телефон зазвенел — сообщение? — но она даже не стала смотреть. Плевать. Уже поздно. Ноги привели её к маленькой автобусной остановке. Навес еле прикрывал от дождя, и лавка была вся в грязных потёках. Но она села. Просто села, тяжело, будто в ней не осталось костей. Села — и уставилась в тёмную улицу. Ливень гремел, как барабаны войны, как пульс вселенной, который она больше не чувствовала. А потом Со-ён просто уронила голову на колени. И впервые за долгое, очень долгое время — заплакала по-настоящему. Тихо. Беззвучно. Слезами, которые вымывали то, что осталось внутри. Вдруг она, держа в руках мокрый телефон, набрала номер Те Джуна. Его голос сразу же раздался, полный усталости. — Малышка, ты в своём уме? Два часа ночи, я сплю. Со-ён сжала телефон, пытаясь не заплакать ещё сильнее. — Мне нужна крыша хотя бы на один день, — её голос звучал ломко, но она собрала последние силы, чтобы произнести эти слова. — Пожалуйста, забери меня. Те Джун долго молчал, потом расхохотался, но смех был холодным и неприятным. — Ты с ума сошла, что ли? У меня однушка, ты понимаешь? — он вздохнул. — Чё у тебя там произошло? Всё в порядке? Со-ён почувствовала, как внутри что-то сжалось, но заставила себя говорить спокойно. — Просто забери меня, Те Джун. Я сейчас тебе геоданные скину. Он опять замолчал, и спустя несколько секунд его голос стал снова раздражённым, но всё-таки чуть более снисходительным. — Ладно, ладно, — буркнул он. — Через 20 минут буду. Ты там не замерзни. Он не стал ждать её ответа и просто положил трубку. Со-ён смотрела на экран телефона, чувствуя, как капли дождя всё ещё стекают по её лицу. Теперь нужно было ждать. Пальцы зябко сжали телефон. Она убрала его в карман и втянула голову в капюшон. Но ткань промокла до нитки — толку не было никакого. Лавка под ней была холодной, насквозь мокрой, но вставать не хотелось. Сил не было даже на это. Ливень усилился. Гул воды заглушал всё вокруг. Город стал глухим, как будто мир отгородился от неё плотной стеной шума. Лужи вспухали и сливались в мутные зеркала, в которых уже невозможно было разглядеть ни неба, ни надежды. Она провела рукой по лицу, оттирая дождь и слёзы, но снова и снова всё стекало вниз. Ноги зябли, нос щипало от холода. Ветер поднимался порывами, задувая под навес, будто нарочно хотел добраться до неё, стегая лицо каплями и листвой, липшей к сапогам. Она сидела, глядя в пустую улицу. Только неон вывесок вдалеке — розовый, синий, зелёный — переливались в воде, как призрачные огни. Всё казалось чужим. Даже Сеул — этот город, в котором она когда-то была королевой — теперь казался хищным зверем, готовым добить её. И вот издалека показались фары. Сначала просто две тусклые точки, потом — ближе, ярче. Машина затормозила рядом, с шумом воды под шинами. Противотуманки осветили остановку, выхватив из темноты её фигуру — промокшую, ссутулившуюся, с потухшим взглядом. Водительская дверь открылась, и из машины вышел Те Джун. Он выглядел, как всегда: небрежно, слегка раздражённо, с сигаретой в губах. Куртка была накинута поверх футболки, штаны мятые, волосы — растрёпаны. Он быстро прикрыл лицо капюшоном, выдохнул дым и подошёл ближе. — Ёб твою мать… — тихо выдохнул он, глядя на неё. Со-ён не встала. Она просто смотрела на него снизу вверх, глаза были как у загнанного животного — пустые, но полные боли. Он подался вперёд, протянул руку. — Вставай, поехали. Она чуть качнулась, будто не сразу поняла, что он говорит, но всё же медленно поднялась. Ноги затекли, руки дрожали, одежда прилипла к телу. Он помог ей дойти до машины, открыл пассажирскую дверь. Тёплый воздух вырвался наружу, и Со-ён чуть не разрыдалась от облегчения. Она села внутрь, захлопнула дверь и уставилась вперёд. Те Джун вернулся за руль, стряхнул мокрую куртку, хлопнул по рулю ладонью и завёл двигатель. — Ты мне потом всё объяснишь, — пробормотал он, нажимая на газ. — Но, блядь…выглядишь ты так, будто тебя сам чёрт по улице тащил. Машина тронулась, фары прорезали ливень. Со-ён сидела, закутавшись в себя, и впервые за весь день почувствовала, что не одна. Салон машины был тёплым, но воздух — тяжёлым. Затянут дымом, пропахший ароматизатором «ваниль» и чем-то резким, химическим, что будто впиталось в обивку сидений навсегда. Влажные капли стекали по окну, отражая неон вывесок и размытые уличные фонари, как мимолётные мысли, которые невозможно ухватить. Те Джун включил обогрев на максимум, громко клацнув переключателем. Радио трещало, но он выключил его сразу — слишком раздражал пустой болтовнёй. Он бросил на неё косой взгляд, руля одной рукой, другой — докуривал сигарету, оставляя приоткрытым окно. — Малышка… — протянул он, растягивая слово, как обычно. — Тебя чё, твой хахаль на улицу выкинул? Со-ён молчала. Сидела, уставившись в лобовое стекло, будто её там ждал ответ на всё. Руки сжимали подол мокрой куртки, а волосы липли к щекам. — Или ты опять напилась до потери ориентации? — Он усмехнулся, но, не услышав в ответ ни одной эмоции, стал серьёзнее. — Блядь, ты хотя бы живая? Никакой реакции. Только резкий вдох, едва слышный. Она смотрела, как фары выхватывают из темноты лужи, как мокрый асфальт блестит под дождём, как отблески фар играют на мокром стекле. Но внутри всё кипело. Она думала об Ин Хо. Он смотрел на неё так, будто не знает. Будто не узнаёт. Смотрел, как на чужую. А ведь когда-то он прижимал её к себе, держал за талию, говорил, что “жена”, что любит. А потом — как нож. Холодный голос, ложь. Воспоминания, которых не было. Всё было выдумано. Всё…чтобы сломать её? День промелькнул перед глазами, как монтаж в фильме. Лицо Ин Хо. Его взгляд. Грязный переулок. Голоса. Руки, схватившие её. Глухой удар. Боль в кулаке. Крик. Слёзы, дождь, вкус крови во рту. Её вырвало обратно в реальность, когда Те Джун хлопнул по рулю: — Сука, пробка. Ну конечно. В два с половиной ночи. Почему бы и нет. Он снова скосил глаза на неё. Со-ён не двигалась. Только плотно сжала губы и закрыла глаза на пару секунд, будто так можно было остановить воспоминания. — Ты хоть скажи, тебе кто-то что-то сделал? — Его голос стал чуть тише. Уже не дерзкий, а почти… внимательный. — Если надо, я найду уродов. Серьёзно. У меня связи остались. — Не надо, — хрипло выдавила она. — Уже поздно. — Поздно для чего? Но она снова замолчала. Он выдохнул дым в окно, повернул голову вперёд и надавил на газ, когда пробка чуть сдвинулась. — Какого хуя ты всегда всё держишь в себе? — пробормотал он, скорее себе, чем ей. Она чуть повернула голову и тихо сказала: — Потому что никому не надо. Те Джун замолчал. Даже не глянул на неё. Только сжал руль сильнее. Машина продолжила двигаться по ночному Сеулу, как по бездушному тоннелю. Вокруг всё сверкало, мигало, шумело. А внутри машины — тишина. Непростая. Та, что звенит в ушах. Та, после которой кто-то обязательно взорвётся. Но пока никто не взрывался. Со-ён откинулась на спинку кресла, закрыла глаза. Дождь барабанил по крыше, будто напоминание: ты жива. Пока ещё да.

***

В комнате было темно. Тусклый свет от одного настенного бра пробивался сквозь полуприкрытые шторы, заливая мягким жёлтым светом стеклянный стол, на котором стояла почти пустая бутылка виски. На полу валялась вторая — пустая. В воздухе стоял тяжёлый запах алкоголя, табака и глухого отчаяния. Ин Хо сидел на полу, спиной опираясь о диван. Голова откинута назад, пальцы сжимают стакан, в котором уже не осталось льда — только тёплое янтарное содержимое. Он был пьян до тошноты, до внутренней дрожи, но это не мешало ему поднять стакан к губам и допить до конца. Огонь пронёсся по горлу — приятный, острый, но ничтожный по сравнению с тем, что творилось у него в голове. Он закрыл глаза. И увидел всё. “…кабинет. Её голос. Хриплый, вызывающий. — Трусишь? Неужели слабеешь? Он тогда сжал челюсти. Был не в духе. Устал, раздражён. — Я не собираюсь сейчас трахать тебя, — отрезал он. Но она подошла ближе. Обвила руками. Задела его эго. Он сорвался. Она лежала на столе, прижатая животом. Он вжимался в неё, грубо, жёстко, как будто хотел доказать свою власть. Она молчала. Не кричала. Но глаза её, когда он закончил… Они запомнились навсегда. Там не было страха. Только разочарование. Только боль.” Ин Хо резко выдохнул, откинул стакан — тот ударился о стену и разлетелся на куски. Он прижал руки к лицу, будто хотел стереть это воспоминание. Но не успел. “…ящик её стола. Он просто искал бумаги. И нашёл. Беременность. Тест был положительный. Он помнил, как стоял в тишине, глядя на две полоски, и не чувствовал ничего. Только холодную ярость. — Её не учили предохраняться? — прошипел он. А потом — на Игре. Он спросил её в лицо. А она посмотрела прямо в глаза и сказала: — Я не собираюсь рожать. Особенно от такого монстра, как ты. Сразу после Игр я сделаю аборт.” Гордая. Такая, как он. Он сжал кулаки. Пальцы дрожали. “…её признание. Незадолго до выкидыша. Она стояла перед ним, хрупкая и уставшая, как будто весь этот ад уже выжег всё внутри. — Я люблю тебя, — сказала она. А он… Он отвернулся. — Это неправильно, — тихо.” Как же он тогда боялся. Любить. Он слышал голос мёртвой жены в голове. Вспоминал, как держал её холодные пальцы в больничной палате. Как в отчаянии кричал, когда её сердце остановилось. Он чувствовал вину. Он клялся не забыть. Но он уже забывал. Уже тогда. “…и потом — кровь. Белая ночнушка, залитая алым. Её сгорбленное тело, уткнувшееся в колени. Плач. Тихий, прерывистый. Он подбежал. Слишком поздно. Доктор говорил, что выкидыш. Что теперь детей, возможно, больше не будет. А он стоял, словно вырезанный из камня. Она отвернулась от него. Навсегда.” Ин Хо ударил кулаком по полу. Виски растекалось по паркету. В голове шумело. Тошнило не от алкоголя — от собственной жалости. От осознания. — Если бы я тогда… — прошептал он. — Если бы я мог вернуться… Он зажмурил глаза. К горлу подступило что-то острое. Не рыдание — нет. Он давно забыл, как это. Но внутри всё кричало. Если бы он ушёл с ней тогда. Если бы послал к чёрту игры, этих вонючих VIP-ов, это всё… Они бы жили. Ругались. Мирились. Может, были бы трудности, но были бы счастливы. — Мы бы стали семьёй, — выдохнул он. — По крайней мере, попытались бы… Пауза. Тишина. Виски капает с края стола. — Какой же ты ублюдок, Ин Хо, — прошептал он, глядя в темноту. — Какой же ты, блядь, ублюдок… Он остался сидеть там, на полу, в окружении стеклянных осколков, алкоголя и призраков прошлого. А где-то в другом месте, под дождём, девушка, которую он не удержал, молча ехала в машине. И между ними — пропасть.

***

Дверь хлопнула за их спинами, оставляя за пределами квартиры слякоть, холод и огни большого города, где каждый прохожий — чужой. Со-ён стояла в прихожей, промокшая до нитки, и вода с её пальто уже стекала на тёмный паркет. Тяжело дышала, будто только что сбежала от чего-то или кого-то, и всё ещё не была уверена — догонят ли. Те Джун мотнул головой, бросив ключи на маленькую консоль у входа. — Раздевайся. Сначала согрейся, потом поговорим, если захочешь, — пробурчал он, будто это был не жест доброты, а простая бытовая рутина. Он даже не повернулся, просто пошёл вглубь квартиры. Со-ён осталась стоять, не шевелясь. Она ещё чувствовала, как дождь щекочет кожу, хотя его уже не было. Только холодный воздух квартиры, и запах. Запах чужого жилья. Тут пахло прокуренными ночами, мужским парфюмом, дешёвой пиццей и какой-то едкой тоской. Не злобой — просто ленью и безразличием. Он вернулся через минуту, неся в руках чёрную футболку и мягкие шорты. Что-то из своих вещей, но не слишком личное. — Возьми. Ванная — направо, в конце коридора. Полотенце на двери, тапки под раковиной. Быстро раздевайся, а то чихать начнёшь. Он посмотрел на неё мельком. Она была бледной. Губы посинели. Волосы прилипли к щекам. Молча взяла одежду и пошла, не сказав ни слова. Дверь ванной захлопнулась с глухим щелчком, и тишина разлилась по квартире. Те Джун устало выдохнул, проведя рукой по лицу. Потом достал из холодильника банку пива, щёлкнул языком, разглядывая беспорядок вокруг — пустые бутылки, одежда на стуле, пепельница, которая давно просилась быть выброшенной. Он хотел что-то сказать вслух. Вроде бы: «Ну и вечер», но передумал. Лишь уселся на диван, щёлкнул пультом, но телевизор даже не включился — не было сигнала. Какой там, к чёрту, сигнал. А за дверью, в ванной, Со-ён стояла перед зеркалом. Сняв пальто, она смотрела на своё отражение. Вода стекала по волосам на пол. Она выглядела…чужой. Усталой. Потерянной. Щёки впали, под глазами тени. Всё это время она держалась, но теперь, в тишине, в тепле — захотелось упасть на колени и зарыдать, как маленький ребёнок. Но не позволила себе. Она сняла остальную одежду, оставляя на полу влажные куски прошлого. Потом включила горячую воду, и пар стал подниматься к потолку. Под струями душа кожа вспыхнула огнём — слишком холодная, чтобы сразу принять тепло. Она закрыла глаза и просто стояла, пока капли били по плечам, по лопаткам, по груди. Казалось, что вода не смывает грязь. Казалось, что всё въелось под кожу. Она вспомнила, как смотрела сегодня на Ин Хо. Как его глаза были пустыми, будто он не видел в ней ничего. И ей стало так больно, что дыхание сбилось. Она прижалась лбом к прохладной плитке и зажала рот, чтобы не всхлипнуть. Со-ён вытерлась, оделась в футболку Те Джуна, слишком большую, пахнущую порошком. Она не узнала себя в зеркале. Ни следа той безжалостной королевы. Ни одного кусочка той, кем она была. Только тень, в чужой одежде, в чужой квартире. И единственная мысль: «Хоть бы он не задавал вопросов. Я не выдержу». Она открыла дверь и вышла в коридор. Тёплый воздух квартиры коснулся её кожи, но не согрел. Тело перестало дрожать, а вот душа — нет. Те Джун повернул голову к ней и присвистнул. — Ну, ты прям как из дешёвого клипа. Мокрая, в моей футболке, с глазами «не спрашивай ничего». Типа страдающая драма-королева. Он усмехнулся, но в его голосе не было насмешки. Скорее…попытка сделать всё легче. Со-ён не улыбнулась. Только прошла мимо него, села на краешек дивана, поджав ноги. Она не знала, как начать. Не знала, можно ли вообще говорить. Только прошептала: — Спасибо, что впустил. Те Джун пожал плечами, доставая сигарету. — Я бы сказал: «всегда рад», но, честно, я не идиот. Видно же — у тебя жопа полная. Просто…будь как дома. Хочешь — бухай. Хочешь — молчи. А хочешь — плачь. Только без истерик, ладно? Он не был нежным. Не был добрым. Но в этом и было его спасение. Он не пытался быть кем-то. Он просто был. А сейчас — рядом. И Со-ён впервые за долгое время стало чуть легче. Те Джун лениво открыл дверцу старенького холодильника. Прямо перед ним на полке стояла нераспакованная коробка пиццы с прошлой ночи. Он глянул на неё, потом обернулся через плечо. — Пиццу будешь? Со-ён, сидящая на диване в его футболке, подняла голову. Глаза были тусклыми, как пепел. Щёки немного порозовели от горячего душа, но взгляд оставался мёртвым. — Нет… — выдохнула она хрипло, почти беззвучно. — Не лезет. Он пожал плечами. — Ну, как знаешь. Я за тебя съем. Он захлопнул дверцу, взял пиццу и, не разогревая, плюхнулся на диван рядом с ней. Ноги вытянул вперёд, одну руку закинул за голову, другую — с куском пиццы — оставил свободно лежать на колене. Телевизор был выключен, но в квартире и без него хватало шумов — как скрип стула, капли воды из ванной, приглушённое гудение от старого вентилятора у окна. Тишина была напряжённой, почти липкой. Со-ён сидела, поджав под себя ноги, как будто пыталась стать меньше, незаметней. Но всё равно чувствовалось — ей нужно выговориться, просто страх сжимал горло. Те Джун жевал и краем глаза на неё поглядывал. Потом, откусив ещё кусок, заговорил небрежно: — Ну… — он потягивается. — Расскажешь хоть в общих чертах? Что случилось? Бывший выгнал? Или…не, подожди, ты его убила? Прямо по глазам вижу. Она не реагирует. Сидит, будто замерла. — Бля, — он чешет затылок. — Скажи хоть что-то, а? Ты молчишь как будто ты не к человеку пришла, а в гроб легла. Молчание. Тогда она выдыхает. Глубоко. Тело дрожит — еле заметно, но дрожит. — Я…я выстрелила в него, — произносит она, тихо, словно боясь, что если скажет громче — сорвётся с катушек. Он моргает. — Ты серьёзно? — В плечо. И ушла. Он не успевает задать вопрос — она продолжает сама, будто слова теперь сами срываются с губ, как вода из треснувшей плотины. — Он солгал мне. После аварии, когда я ничего не помнила, он сказал, что мы муж и жена. Представляешь? Просто… сказал. И я поверила. Потому что мне не за что было держаться. Ни памяти, ни себя — ничего. Её голос срывается. В нём уже нет ярости. Только глухое, мучительное разочарование. И обида, от которой хочется выть. — Я чувствовала, что что-то не так. Знала. Но верила. Потому что хотелось верить хоть кому-то… Она замолкает, опустив голову. А потом… рыдает. Впервые за весь день. Беззвучно, как умеют только те, кто уже уставал плакать слишком часто. — Я так устала, — выдыхает она, будто с каждого слова срывается кусок её самого воздуха. — Так устала от этого всего. Я просто…я хочу умереть… Те Джун резко оборачивается к ней. В голосе, как по щелчку, исчезает вся леность. Становится жёстким, почти строгим: — Эй. Эй! Вот только, блядь, суицид в моей квартире не надо совершать. Я, конечно, многое стерплю, но сдохнуть у меня дома — это уже лишнее. Она вздрагивает. Поворачивает к нему глаза — красные, заплаканные. — Я серьёзно, Со-ён. Я не умею лезть в душу, не умею там что-то чинить. Но если ты у меня на диване загнёшься, я этого не прощу. Себе. Он говорит это с тем странным, неловким теплом, которое может позволить себе только человек, который действительно не умеет говорить о чувствах, но чувствует глубоко. — Так что нет, — продолжает он, — ты пожрёшь, потом выспишься, и только потом будешь думать о смерти. По расписанию. Завтра. После кофе. Она не смеётся, но взгляд у неё чуть меняется. Не такой мёртвый. Не такой пустой. — Придурок, — шепчет она. — Ты же знала, к кому идёшь, — спокойно отвечает он. И на пару секунд — всего на пару — ей действительно становится легче. Пицца так и осталась на столе. Со-ён вытерла слёзы, но глаза всё ещё блестят. Те Джун сидит рядом, чуть наклонившись вперёд, локти на коленях, пальцы сцеплены. Он молчит. Смотрит в пол. — Те Джун, — её голос едва слышен. — Мне нужны деньги. Он медленно поднимает взгляд. Приподнимает бровь, будто не сразу понял. — Сколько? Она отводит глаза. Говорит почти шёпотом: — Столько, чтобы продержаться какое-то время. Я уеду. Найду квартиру. Просто…чтобы начать с нуля. Он молчит. На лице — та самая реакция, когда человек не знает, сказать “нет” или послать всё к чёрту и помочь. Он тянется к бутылке на столе, но передумывает. — Слушай… — начинает он, как бы неуверенно, — я, конечно, не банк. Ты же понимаешь. — Понимаю, — быстро отвечает она. — Просто если не ты, то никто. И это “никто” звучит так, что воздух в комнате становится тяжелее. Он поднимается, проходит вглубь комнаты. Возится в комоде, копается в каких-то бумажниках. Потом возвращается с пустыми руками. Садится обратно. — У меня сейчас налом почти ничего. Все деньги либо на карте, либо у родителей, я им там перевёл кое-что… Он видит, как лицо Со-ён опускается. Она просто кивает, будто ожидала этого ответа. Он щурится. Внутри у него что-то ёкает. И он это ненавидит. — Но я дам. Утром, — говорит он, серьёзно. — Проснёмся, я сбегаю в банк. Или с карты переведу. Разрулим. Она удивлённо смотрит на него. Не верит. — Серьёзно? — спрашивает она тихо. — Я ж не полный ублюдок, — пожимает он плечами. — Только, блядь, обещай, что не свалишь до рассвета, не врежешься в первое попавшееся дерево и не выпьешь три пачки снотворного под романтическую музыку. Ладно? Она усмехается. Грустно. Беззвучно. Как тень настоящей улыбки. — Ладно. — Вот и отлично. А теперь — вали спать. Или хотя бы полежи. А то у тебя под глазами такие тени, что даже мой кактус завял бы от ужаса. — Спасибо, — тихо говорит она. Он встаёт, проходит на кухню. Мимоходом добавляет: — Только не надейся, что в постели чистое бельё. Я тут не гостиница. — Тогда я посплю на диване, — отзывается она, поднимаясь. — Да не. Ложись там. На диване я сам… Посижу. Они обмениваются взглядами. Впервые за всю ночь — почти мирными. Почти тёплыми.