всегда

Стоун всегда боялся, никогда не говорил, но боялся. Всегда был в стороне, показывая средний палец когда никто не видит. Всегда тайком отливал себе вино сестры, рискуя быть пойманным. Всегда держал дверь в свою комнату «на всякий случай» когда пьяные родители ссорились. Всегда тревожился. Ни одна из красных отметин не заживёт скоро. Он и сам не помнит зачем начал это делать. Разве не хватает ему уже боли? Разве не больно ему уже? Его руки дрожат когда он видит что-то острое в руках сестры. Его руки дрожат не меньше когда он старается достать лезвие. Боль в голове никак не утихает, отдаваясь стуком в ушах. Случайно выпил сликшом много — теперь не попадись никому на глаза. Его собственные глаза слезятся, хоть и плакать уже больно. Не остаётся сил прийти поесть, приходится заставлять себя. Он вновь уходит в свою комнату, дрожащим голосом сказав «я не голоден». Он вновь слышит от Аврилль «ты уже как скелет, тебя и тронуть жалко, вот-вот развалишься». Он вновь почти говорит ей «отстань». Не успевает, в глазах темнеет. Его руки дрожат когда он украдеными бинтами перевязывает руку. Почему так странно? Почему это не болит так сильно как раньше? Почему больше страшно, чем больно? Стоун вдруг осознал что ему страшно. Страшно не умереть, страшно не сказать чего-то. Не сделать чего-то. Страшно остаться здесь в этом «доме» навсегда. Этот дом, все люди в нём, все не родные. Не настоящие. Это не то место где ему хочется быть. Не то, где ему нравится. Болит не запястье, а сердце. И холодные металл вновь касается кожи. Сейчас больнее. И страшно. Очень страшно. Руки дрожат не от боли, и от подступающих слез. От слабого и уязвимого ощущения перед самим собой. Плевать, пусть видит кто угодно, но не он сам. Руки дрожат когда пачка сигарет отправляется в карман, дрожат когда Стоун спускается на землю. Ночь, темно. Дом такой красивый, так и хочется тыкнуть пальцем и похвастаться, мол, «я тут живу!» А хвастаться и нечем. За этой красотой стоит ужас, пропитанный металлическим запахом крови. Ему не зачем больше здесь находиться. Это не его дом. Больше не его. *** Винни была с виду смелой. Но она всегда боялась. Боялась очередного крика воспитателя, боялась очередной насмешки от какого-то мальчика. И пусть она ударит его, пусть она накричит, что-то неприятное останется ноющим чувством в груди. Она держала хрупкую куклу, не отдавая никому. Она чувствовала что должна защитить эту неживую игрушку так, как не защитили её родители. Она не знает как обьяснит воспитательнице царапины. Не знает как их можно скрыть. Какие уж тут пластыри, будет заметно, да и где эту вещь взять? Нельзя же просто подойти и спросить. Появятся лишние вопросы. А придумать ответы не хотелось. Не хотелось врать. В голове зашумело сильнее. Она ударилась сильнее, видимо, не стоило затевать драку с надоедливым мальчиком. Но он был такой навязчивый, такой подлый и мерзкий! «Таких жалеть не надо!» — думала Винни, при этом пряча слезы вины в подушку. Она недовольно смотрит куда-то в стену. Приходится ждать обеда, а из-за стресса есть хочется сейчас. Не хочется ждать. В голове неприятно гудит, когда она слышит «что, о еде мечтаешь?». Да тот мальчик в открытую издевается! Она успевает только дать подзатыльник, прежде чем почувствовать что в глазах темнеет. Глаза нервно бегают в поисках чего-то. Она чувствует что колено болит, и она уже сама не уверена, сама ли сделала это, или это просто царапина из-за того, что она упала на асфальт. Она знает что надо с этим что-то делать. Но кругом ночь, а обратиться не к кому. Она недовольно прикрывает одеялом больную коленку, на зная как обьяснит красное пятно на идеально белом одеяле. От этого белого всего ужасно тошно. Это не то что ей нравится. Это странно и страшно. Идея сбежать кажется слишком глупой, но почему бы просто не сделать это? Развязать конфликт между кем-то другим, а пока никто не видит открыть дверь и сбежать. Куда? Да кому это важно вообще! Лишь бы не видеть эти тошнотворные белые стены, белые простыни. Уходя, она оставляет записку написанную криво-косо. «НЕ дорогие все. Я ухожу отсюда. Сдесь мне не место. Запомнитье меня а если не запомните ничего страшного дышать лехче будет» *** Скипп улыбался всему миру. Но всегда боялся. Папы, который неизвестно будет ли добр сегодня. Маму, которая оценивающе посмотрит и бросит негативный комментарий по поводу чего угодно. Боялся грома, больно бьющего по ушам, заставляя поежится. Боялся этих шумных мальчиков-близнецов. Боялся что родители снова поругаются «Почему люди вообще это делают? Это ужасно больно!» — он пишет на листочек бумаги, на который только что капнул собственной кровью. Он не знал зачем это сделал, просто увидел как мама говорила что это её успокоит. Может и его это успокоило бы, хоть на секундочку. Но было больно, и он не знал зачем мама так делает. И он не знал почему мама его за это потом поругает Голова болит — так много шуму от родителей. Он затыкает уши, стараясь заглушить звуки мира, стараясь оставить только свои мысли, что и без того идут нескончаемым потоком. Глаза щиплет от слез, все так громко, так ярко, так неприятно. Он просит дать ещё еды, извиняясь. Мама вновь закатит глаза и чуть ли не тыкнет в добавку носом. Ему неприятно. Он не знает почему, но чувствует что это было ужасно грубо. Он поджимает губы, стараясь утешить себя, заверить что это точно не было грубо. Скипп рисует на пластыре звёздочки, обещая себе что это в последний раз. Говоря себе что это ведь не так уж и приятно, говоря себя что скоро перестанет. Говоря себе что мама не одобрила бы, что сказала бы что он портит свои руки. Ему неприятно. Он начинает плакать. Он понимает что его здесь ничего не держит, и ему ещё страшнее что он сликшом отвязан от своих родителей. Он не знает что случилось, но он чувствует вину за то что не уследил за собой, за то что не смог быть нормальным, таким, каким бы родители его хотели видеть. Он чувствует что разочаровал их, не говоря ни слова. Он чувствует что разочаровал из только своим характером. Он вытирает слезы, и старается собрать вещи. Он не знает куда пойдет. Он не знает что хочет взять с собой. Он берет шарф, который ему подарила двоюродная сестра. Он чувствует что скучает по ней и её заботе. Он пишет на прощание, не зная, будет ли вообще кому-то дело до его ухода. «Мама, папа, я ушел. Но вы не бойтесь. Не знаю, интересно ли это вам. Пока, я вас люблю». *** Стоун был очень рад тому что ушел. Ему не хотелось больше жить в этом «доме». Он не собирался доверять свою хрупкую и нежную натуру кому-то безразличному. Сердечко у него больно хрупкое, словно из стекла. Ему не хотелось доверять его кому-то небрежному, неосторжному. Но Скипп, будучи не то чтобы осторожным, лелеял чужое сердце, берег его. Любил от луны и обратно и за предами галактик. Держал в руках, зная, что это хрупкое сердце принадлежит ему, но не рискуя сжимать сильно, лишь оберегая, и осторожно убаюкивая. Он держал самое хрупкое на планете, то, что могло разбиться в мгновение ока. Но он не разбивал, и даже не пытался. Заставлял трепетать, заставлял размерено биться, заставлял пропускать удары. Но ни в коем случае не разбивал. Винни дивились этой простоте любви. Пусть она и не понимала этого, она чувствовала как её сердце радуется за двух самых близких ей людей. Она увидела не наигранную любовь из сказак, что читали на ночь. Она видела нежность, шутила про это, но теперь знала что это то, как выглядит искреннее чувство. Она видела и могла чувствовать эту нежность в воздухе. И сколько бы раз девушка не отмахивалась, мол, «опять любовью несёт», она лелеяла чужую любовь. И это бы не было так тепло если бы не мысль о побеге. Но к счастью, это импульсивное решение было сделано не зря.