Распря

Говоря на чистоту, Саске не хотел возвращаться. Но после свершения мести и кровной расправы над убийцей клана, ему некуда было идти. Цель, застилавшая разум, достигнута, а на пути перед ним больше не маячили также ярко, как и раньше, красные флажки на эстафете жизни. Он оказался на пустом поле, где мог выбрать любую из дорог. И выбрал хорошо изученную и много кем протоптанную: дорогу в родную деревню. Команду Така он распустил быстро, едва встретившись с ними недалеко от места событий. И также быстро его подобрала команда 7, по случайности встретившаяся ему в лесу. Коноха осточертела ему скоро, стоило завидеть главные ворота с красными письменами. За время его отсутствия поменялось так много, что даже прежняя квартира, где он жил после резни, осталась на том же месте, с той же кроватью и покрывалом на ней. Если бы в холодильнике были продукты, то и они бы стояли на тех же полках после завтрака в злополучный день ухода. Хотя, смотря на убранство квартиры, Саске казалось, что прошло не четыре года, а каких-то жалко-коротких четыре дня. По правде сказать, он не знал, было бы лучше или хуже, если об изменениях в деревне говорил не только высеченный в скале пятый портрет. По дороге в резиденцию их неизменного состава тройка (почти неизменного, об этом искусственно выведенном парне с непримечательной черно-белой внешностью Саске предпочитал не вспоминать) ловила на себе то и дело заинтересованные, но настороженные взгляды. Люди, идущие со стороны Учихи, сторонились его, как прокаженного. Оно и понятно: не каждый день встретишь ниндзя-отступника, свободно гуляющего по деревне в компании смеющихся ровесников без чакроблокирующих наручников. Но ведь Саске сбегал не просто так, а для защиты деревни! Он поверг международного преступника S-ранга, уничтожил члена Акацуки, отмыл запятнанное имя великого клана и готов дальше служить во благо Конохи! Именно эту версию событий рассказывал Наруто под недоверчивым взглядом Цунаде. В историю о мальчике, ведомом пожирающей жаждой мести и желанием свести личные счёты с братцем, она бы поверила намного охотнее. Но тем не менее из списка нукенинов досье на имя Саске Учиха пропало, хотя пометка в личном деле о статусе генина и пустая колонка в списке выполненных миссий за последние четыре года никуда не исчезли. С легкой руки Пятой и тяжелого слова Наруто жизнь Саске начала течь своим чередом: он ходил на пустяковые миссии со старой командой, возвращался к ужину домой, отказываясь от предложений Сакуры прогуляться вдвоём, тренировался на полигоне с Наруто, в общем, старался жить так, как жил когда-то. Неизменными оставались даже гложущие кошмары об Итачи. Каждый день он провожал прокруткой воспаленных сцен об одном и том же. Каждый раз, закрывая веки, он восседает на обшарпанном троне, под гнётом сталактитов, в окружении чёрных воронов, гаркающих где-то подле, кружащих перед его глазами и над головой. Его кожу покрывает плёнкой сырость, капающая в далёком проходе вода убаюкивает колыбелью. Знакомые руки ложатся на плечи, давят, давят. От этого давление невозможно избавиться спустя года. Его голос следует по пятам, резонируя в каждом дурацком действии. Саске старался его заглушать, когда расправлялся с пойманными беглецами недостаточно жестоко, как было бы правильно и как хотелось бы, когда не использовал аматерасу на скользком информаторе, уходящем от ответа, когда представлялся шанс испробовать мангёке на пойманных пленниках в отделе дознания. Старался, правда старался… Не идти на поводу у незаглушаемой силы, твердящей, что этого мало, ничтожно мало для Саске. Самое болезненное — отделить собственную личность от навязанных принципов и установок. Но он не уверен, существует ли его личность и не слилась ли она воедино с чужой. Его ладони поглаживают шею, смыкаясь холодной колючей проволокой. Саске не в воде, но его присутствие рядом всегда ощутимо тянуло на дно. Всегда.

***

Поздно ночью Саске проснулся от непреодолимой жажды и побрёл, проходя мимо спальни родителей тихо, чтобы их не разбудить. Подойдя к крану на кухне, через окно он увидел на крыльце брата, который сосредоточенно полировал меч. По его неснятому серому жилету было понятно, что он только недавно вернулся с задания и не спешил заходить в дом. Саске подкрадывался сзади и уже готов был приветственно обнять, как вдруг в миллиметре от его ступни в деревянный настил крыльца вонзилось остриё сюрикена. — Подходить со спины разрешено только в том случае, если хочешь напасть. Иначе… Есть вероятность, что тебя неправильно поймут. Голос Итачи сквозил непривычной холодностью, словно он словами вместо сюрикена осекал границы на полу. Он даже не обернулся, когда произносил поучительную речь, что особенно глубоко полоснуло по ранимой душе. — Я не хотел на тебя напасть, — обиженно сказал Саске и позже, будто вдогонку, добавил: — ты ведь знал, что это я подойду. Итачи на это только глухо хмыкнул. После поступления на службу в отдел Анбу брат стал особенно неразговорчив. Итачи и до этого редко что-то рассказывал о себе и своих делах и чем старше становился, тем меньше уделял внимания Саске. Но тот не обижался, хотя всё никак в силу возраста или незнания не мог понять: почему Итачи так отдаляется? Почему он всё чаще ругается с отцом? Почему глубокой ночью он сидит на ледяном крыльце, подолгу молчит и смотрит куда-то ввысь на полный диск луны? В такие моменты на нечитаемом лице пропадал всякий отблеск былых человеческих эмоций: только глубокие мешки под глазами, ярко контрастирующие на фоне молочно-бледной кожи, выдавали в нём человека, живого, подвластного людским слабостям, вроде недостатка сна. — Что сейчас проходите в академии? Внезапный вопрос, казалось, пронёсся оглушительной звуковой волной — настолько громко он звучал в монотонной тишине. Саске приосанился, набрал воздуха полную грудь, чтобы быстро и на одном дыхании выпалить все накопившиеся новости: — Нам рассказывали про стили ведения ближнего боя, — но когда я сказал, что в ближний бой вступают только дураки, как ты меня учил, Ирука-сенсей чуть не выгнал меня из класса, — про ориентирование на местности, — всякие топографические знаки я не очень запомнил, если честно, — ещё про виды оружия — какое где применяется, но разве это так важно, если ты обладаешь чакрой и знаешь много дзюцу? Ещё… — он судорожно перебирал воспоминания в голове, пытаясь выцепить в ворохе однообразных учебных дней что-то особенное, что сможет заинтересовать Итачи. О знакомстве с Наруто он рассказывал в прошлый раз, а больше ничего интересного в веренице тренировок и лекций Саске не находил. — Ещё? — возвращал его к разговору Итачи. — Ещё… Ну, сегодня изучали виды узлов, но это не очень интересно… На этих словах Итачи вогнал меч в ножны и повернул голову к Саске. Выражение его невыразительного лица походило на то, будто он нашёл давно потерянную вещь. — То есть, ты теперь знаешь, как связывать человека? Комната Итачи в последнее время приобрела вид нежилого помещения: книги на полках лежали в том же порядке, в каком были разложены три месяца назад, на комоде и столе собиралась тонким слоем пыль. Современная деревянная кровать была заменена на простой сбитый футон — брат все реже ночевал дома и потому сам отказался от мебельных излишеств, предпочитая старый матрас. Который, тем не менее, был застелен достаточно аккуратно. Через решётчатые деревянные рамы лунный свет чертил шахматку на чёрном полу, устеленном татами. Помимо выбивающихся из обивки прутьев соломы под ласковый взор луны попадала паутина верёвок, в центре которой, покорно свесив голову вниз, сидел на коленях Итачи. Саске закусывал губу, боясь вступить на освещённую площадку. Страх, природу которого он не распознавал, поселился под гулко стучащим сердцем. Что-то было противоественным в этой картине. Он подошёл не спеша и сел возле Итачи, всё ещё не понимая, зачем брат приносил себя в жертву? Он устал после миссии, хочет наверняка спать, а вместо этого разыгрывал спектакль со взятием себя в плен. Но Саске редко задавал глупые вопросы. Он завёл руки Итачи за спину и сделал первые обороты вокруг сложенных друг на друга запястий. — Для того, чтобы связать руки сзади, необходимо положить пленника лицом вниз. Саске молча кивнул и надавил на спину. Итачи сам обессилено упал вперёд, прижимаясь щекой к грубой оплётке матов. Первый узел на запястьях затянулся осторожно, но после разочарованного вздоха и команды: «Сильнее» Саске заново переплёл узел. Его едва потряхивало, полумрак всё усугубил и конец потерялся между тонких пальцев. — Тебе ведь будет больно, — произнёс он полушёпотом так, чтобы брат точно слышал, но чтобы звуки не убежали за порог его комнаты. В ответ Саске лишь увидел вытянувшиеся позади руки, которые вверили ему выпавший конец и велели продолжить. После первого сильно затянутого узла Саске терялся. Да, они проходили узлы, но не то, как они применяются на человеке. По наитию он потянул концы верёвок вниз, подумал, что было бы логично связать ноги в голеностопном суставе, но сбитый хрип под ним говорил другое: — Теперь заводишь за шею и снова скрепляешь руки. Саске снова не сопротивлялся, лишь нервно сглотнул, боясь пережать горло. Боясь продолжить начатое. Кончиками пальцев он чувствовал скачущий пульс на шее брата. Второй узел на запястьях затянулся намного слабее. Итачи не комментировал, что хотелось бы утянуть. Он уже сам согнул голени в коленях, подсказывая, куда заводить верёвку. Перед Саске брат расплывался в лунно-небесном свечении, руки сами, не ведая, что думает их хозяин, делали обороты вокруг лодыжек на очерченной тени. Эта тень, казалось, уволакивала за собой, погружая в тёмную пучину. Но Саске отбивался от ползучих змеистых полосок темноты, затягивая третий узел, и отбросил от себя концы длинной веревки. Появилось неосознанное желание помыть руки. Но спина прилипла к стене, и Саске молча наблюдал. Как Итачи перекатился набок и проехался щекой по полу. Как по его телу пробежала дрожь, стоило ему ненароком вытянутся и почувствовать натяжение и давление на шее и конечностях. Как разносился по полу, словно сквозняк, его протяжный выдох, и грудь то высоко вздымалась, то низко опускалась, мерно и очень медленно. В приусадебном саду, куда выходили окна, плакали цикады, а в голове Саске тихий гул. Ему хотелось прямо сейчас встать и уйти, оставить всё произошедшее, как глупое кошмарное наваждение, встретить на утро брата без красных отметин верёвок и чтобы всё было как прежде. Как прежде… Да, он определённо знал, что как прежде уже никогда не будет. В груди зарождалось предчувствие, что всё царящее в последнее время — какое-то тревожное затишье перед надвигающейся грозой и проливным дождём. Что все сплетни служанок в кулуарах и перешёптывания полицейских в кварталах неспроста. Что пропадающий по вечерам отец и беспокойная мать не случайны. Что связанный и изломанный на полу Итачи это следствие какой-то страшной ошибки. О которой Саске ничего не знал, да и вряд ли когда-то услышит, но которую он чувствовал, когда брат саднящим и уставшим шёпотом говорил: — Я не знаю, правилен ли тот мир, в котором мы живём. Но я знаю точно, что из всех живущих — я самый неправильный. Саске подполз к нему на коленках, сел перед его лицом. Лаковые глаза, в которых зрачок слился с тонким ободком тёмно-серой радужки, смотрели куда-то сквозь него. Совершенно расфокусный, мутный взгляд, словно неживой. Лишь по рыхлым неуклюжим движениям, которыми Итачи придвинулся ближе и положил голову к Саске на колени, ещё понятно, что он жив. На глади спутанных чёрных волос Саске увидел потемнения у кончиков. Он перебирал их, подносил к свету и отчётливо различал бурые оттенки, улавливал характерный железный запах. Запёкшейся крови. Под участком верёвки на горле, ближе к плечу, разливалось уродливое пятно, похожее не то на синяк, не то на крупную ссадину. Саске много слышал, но мало знал о специфике работы Анбу. Они выполняли какие-то секретные поручения, их служба намного опаснее деятельности рядовых шиноби… Конечно, сомнения в его старшем брате появились как раз из-за этого: он терзал себя за вынужденную жестокость, несвойственную даже шиноби, за слишком большую цену, что пришлось платить за спокойствие Конохи. — Нии-сан, ты делаешь всё правильно! Задача каждого шиноби защищать деревню и уничтожать врагов. Ты ведь этим и занимаешься, поэтому ты правильный. Кончик носа, давивший Саске на бедро, вдруг исчез: Итачи, повернув лицо, смотрел на него, и края губ расходились в слабо натянутой улыбке. На миг показалось, что в глубине зрачков вспыхнула оживлённая искра, но это лишь игра светотени. -Скажи, Саске: а правильно, что я заставил тебя связать себя? Правильно, что я не отпускаю тебя спать? Дыхание замерло, Саске пару раз моргнул и недоуменно пялился на брата. Такие сложные моральные дилеммы ему ещё не приходилось решать. Ответ он формулировал долго, но Итачи не торопил. — Ты ведь… Научил меня связывать пленников и дал на себе потренироваться. Это полезный навык. Так что да, это правильно. Итачи долго молчал, подполз ближе и надавил головой на живот, заставляя Саске облокотиться назад. — Неверно. Это неправильно. Полулёжа Саске пытался отползти, но брат сверху не давал. Ластился, подобно кошке, умывающей мордочку, то гладя щекой, то кончиком носа по кофте в области пупка. И всё тихо приговаривал, словно в бреду: — Неправильно, это всё очень неправильно. Саске замер на месте, будто парализованный. Туловище занимало одно положение, только дыхание перехватывало, периодически топорща ребра при вдохе. Ему хотелось вырваться, позвать маму, но только не резать верёвки. Хотя он уверен, что Итачи мог выбраться и без его помощи, просто до сих пор по какой-то причине не видел в этом нужды. — Очень, очень неправильно, всё что я делаю сейчас, всё что сделаю потом, через день или два. Неправильно, так неправильно… Влажная пелена скапливалась в уголках глаз, но Саске не смаргивал: иначе солёные капли потекли бы по щекам, это будет похоже на слёзы, а брат ненавидел плач. Он стоически держал глаза распахнутыми, смотрел, как круговые движения головой замедляются и становятся неполными, как шёпот Итачи стихал до неразборчивого бурчания. Саске слышал, что судорожное дыхание брата (и его собственное) постепенно пришло в норму; чуть позже раздалось тихое сопение. Итачи заснул. Саске не смыкал веки до самого рассвета.

***

Слова режут битым стеклом, впиваются, заражают кровь и поражают весь организм, как проклятая печать, полученная на экзамене. Их разговор о силе и прошлом перед боем повторяется снова. Плохо, очень плохо. Когда поваленный на землю Саске перестаёт сражаться, когда он тянет его руки к себе на шею, надеясь, что все мучения оборвутся в этой пещере. Это очень неправильно молить о таком человека, забравшего твоих родителей и счастливое детство, лишившего тебя друзей и беззаботной юности, обрёкшего тебя на страдания даже после своей смерти, на унылые взрослые годы, на клетку собственных сомнений и воспоминаний. Но когда Саске поступал правильно? Наверное тогда, когда не подпускал к себе никого, когда бросил команду, уйдя под покровительство такого же преступника, как и он сам, когда убил родного брата, когда заставил влюблённую девушку практиковать ходзёдзюцу, когда единственному другу посоветовал отращивать волосы и перекраситься в чёрный. Саске ненавидел Итачи за то, что ни при жизни, ни после смерти не смог по-настоящему его возненавидеть. Он всё ещё надеется, что в одном из повторяющихся раз за разом снов его грудная клетка сожмётся, а сердцебиение усилится от наступающей гипоксии, а не от тыка в лоб, не от ослабевших пальцев, которые проводят кровавую дорожку до переносицы. Саске просыпается от гипертермии, пропитанную потом подушку переворачивает холодной стороной и не смыкает веки до рассвета от осознания страшной тайны: умер в той пещере всё-таки не Итачи.