Рождество.

      Кол лениво-уныло открыл глаза, ещё сильнее закутываясь в белое чёрное одеяло. Он перевернулся на другой бок, в попытке избежать пейзажей за окном. Правда, у него не вышло. Ник проектировал поместье так, что в каждой комнате, как минимум, четыре окна. Колу ещё повезло, что ему достались не панорамные.       Кол без явного желания спустил ноги на пол, ступив на ковер, с неприязнью осознав, как сильно его раздражают хлопковые ворсинки, плотно касавшиеся кожи. В эту самую секунду ему захотелось схватить этот ковер и выкинуть в окно, куда он после и посмотрел, наблюдая медленное падение снежных хлопьев, не прекращавшееся уже второй день. За окном всё так же плыли серые и пышные, как подушка, облака, с каждой снежинкой приближав день Рождества. От этого обилия белых и серых цветов ему было тошно.       По всему его телу расползлось чувство противного налипающего холода, заставлявшее посильнее сжать кулаки и наполнить лёгкие сухим воздухом.              Рож-де-ство.              Это слово по слогам повторилось в его голове, когда он вышел из комнаты, ощутив на себе непривычную тишину и пустоту домашних коридоров, мотивируя себя быстрее попасть в уютную ванну. Он не знал, что для него хуже: отрешённость от праздничной атмосферы с плохим настроением или отрешённость от праздничной атмосферы с плохим настроением в одиночестве.       Во время размышлений о смысле его пробуждения сегодня, он не заметил, как оказался под напором горячей воды, смывающей с него остатки сна. Кол терпеть не мог излишнюю сентиментальность, но по правде считал, что горячая ванна может исправить много вещей. Например, когда он просыпается с настроением высушить артерии группы невинных подростков или желанием оторвать Клаусу голову после очередной ссоры, он закрывается на все возможные замки и несколько часов растворяет свое раздражение в горячей воде. Помогает. Сейчас же, у него стояла задача смыть с себя туманящий эффект позднего пробуждения.              Майклсон стоял под горячей водой уже около десяти минут, оперевшись о стену, рассматривая плитку вокруг, расписанную цветами белых маргариток и гамамелиса, уходивших извилистыми тропинками куда-то далеко и скрывавшихся за клубами пара, как за облаками. Несмотря на физическое расслабление, внутренняя скованность никуда не уходила. Не то что бы он чувствовал себя плохо, очень даже хорошо. Только вот неестественная, можно сказать детская, неприязнь к этому периоду года ухудшала настроение, выпадав как грязный осадок в стакане озёрной воды. Кол не скрывал, что отвращение к этому празднику вызвал, скорее всего, он самостоятельно, но признать это было равносильно тому, если бы дети сразу сознавались в своих проступках. Невозможно и до жути неприятно. Ему не хотелось размышлять об этом. Ему не хотелось думать вообще.       Вот представьте: с одной стороны мысли и напоминания о том, что тебя раздражает до сжатия челюсти, а с другой – осознание того, что в этой проблеме только твоя вина.       Словно ты сам пережарил кофейные зёрна, своими руками сварил кофе, а потом засыпал туда две столовых ложки сахара. Отвратительно.       А может, вины его тут нет, и зёрна изначально были плохими, а переборщил с сахаром потому, что рука дёрнулась из-за нервов.              Рождество.              Закрепляя махровое полотенце на бёдрах, Кол подошёл к ванному столу, смотря в зеркало, заметив, что своим детским обиженным взглядом он может испортить праздник не только себе, но и окружающим. Да и какая разница, в принципе. Других ведь не особо интересует его настроение.       Он тяжело выдохнул, наклоняясь к мраморному умывальнику.              Рождество для Кола не значило ничего уже последние лет девятьсот, плюс минус пол века. А может и значило.       Шумные пиры, наполненные приторным ароматом алкоголя и табака, где до него никому не было дела, точно так же, как и в пустых отдаленных комнатах, где сквозь скрип винила слышались звонкие голоса и дребезжание стекла бокалов. Всё это было вычурно, натянуто и неестественно до такой степени, что жуткая праздничность вызывала лишь отвращение. Какое-то по-особому горькое и неприятное, например, когда ребёнка забывают поздравить с днём рождения или уделить внимание хотя бы на секунду, когда он в этом нуждается. И таким ребёнком, где-то под слоем тысячелетнего льда и пыли, себя ощущал Майклсон.       Всё это звучало сомнительно, учитывая факт, что на всей Земле нет настолько азартного и взбалмошного человека как Кол. Но это, скорее, было не причиной, а следствием. Следствием переизбытка эмоций и глубоких чувств различных оттенков и направлений, которые не смогли найти выход и томились, словно под стеклянным колпаком, уже не первое столетие, в итоге став головной болью. Всё это вызывало ощущение неприятного комка в горле, который появляется тогда, когда сам не знаешь, чего хочешь. Желание одновременно принадлежать всем, чувствовать себя в центре внимания, но осознавать, что это не то, чего ты хотел и.. и…       Кол сжал край мраморного умывальника ладонью, смотрев в запотевшее зеркало в попытке прекратить бесконечный поток рассуждений на темы, обдуманных тысячу раз и растекавшихся внутри головы, словно липкая карамель по пальцам, вызывав навязчивое желание зайти под горячую воду и отмыть от себя все надоевшие мысли ещё раз.       Когда под давлением сильной руки начало слышаться подозрительное потрескивание, Кол отмер и расслабил ладонь, окидывая взглядом паутину мелких трещинок на мраморе.       Майклсон сделал глубокий вдох, постаравшись немного отвлечься от и так паршивого настроения и сдвинуться с места, к которому он был словно прикован бесконечным внутренним диалогом.              Рождество…       Оно напоминало о себе, напрягало и мешало так же, как воротник колючего свитера, плотно облегающего изящную шею Кола. Да-да, вампиры не чувствуют холода, но его присутствие в доме ощущалось крайне неприятно, будто что-то живое попадало на кожу, прилипало, после чего проникало внутрь и сводило мышцы в неприятной судороге.       «Противно», – подумал Кол, съежившись, потерев свои рёбра сквозь шерсть свитера, чтобы почувствовать тепло, после чего тихими шагами спустился по деревянной лестнице.              — Ник? Элайджа? – окликнул Кол, но его голос отбился от стен без ответа.       Дома никого не было. Кол оглянулся вокруг себя, до жути неловко, словно он находился в чужом доме, где ему явно не рады. По пути на кухню, Кол подметил, что обычно так и случается. Ну, что он оказывается один дома, хоть и не должен.       Любимые родственники могли не появляться в поместье днями, негласно оставляя Кола за главного совместно с горничными и другим персоналом, будто он хозяин какого-то трёхзвёздочного отеля или современный Дракула. Но сегодня выходить точно никуда не хотелось. Сегодня не было даже прислуги. В гостиной, которая в ясные дни была наполнена ярким солнечным светом больше всего, сейчас выглядела так, будто она выцвела или покрылась значительным слоем пыли. Солнце было укутано в серое одеяло облаков, огонь в камине отсутствовал так же, как и тихая, но живая болтовня по утрам. По-особенному депрессивно выглядели и ощущались цветы, появлявшиеся в гостиной неизвестным образом и выглядевшие так, будто их забрали с чьей-то могилы.       Здесь он, конечно, перегнул. Всё выглядело обычно, немного тускло и одиноко, но что-то в этом было. Кол знал, будь бы его воля, он бы весь мир погрузил в темноту на несколько дней, чтобы все спали и молчали. Он в детстве о таком же мечтал: залезть на несколько дней под одеяло и спать сколько душе угодно.       Рождество…       Кол сидел на кухонном столе, наблюдая как из носика чайника со свистом вырывается пар. Майклсон заливает кипятком чай с бергамотом, подметив, что раньше чаи были вкуснее (лет сто назад, но не столь важно, что тогда в его рацион входили только кровь и алкоголь). Вообще, Кол не любитель чайных напитков, поскольку после них ему всегда хотелось спать, что сейчас только добавило его глазам какой-то одурманенной усталости. Просто кофе было бы слишком горьким, а алкоголь с утра — это короткий путь к неприятным последствиям.       Кол ладонями сжал кружку, расположившись полусидя-полулёжа на широком подоконнике гостиной. Терпкий чай приятно согрел что внутренности, что замерзшие ладони вампира. Майклсон даже развёл огонь в камине, чтобы хоть как-то избавиться от нависающей тени этого гигантского одинокого поместья, оставленного на него одного. Потрескивание поленьев в оранжевых языках пламени разбавляло мертвую тишину, отделив Кола в отдельный, более уютный мирок. Такая живая мелодия огня и света нравилась ему больше, чем неоновые вывески и электронные звучания, заполнившие город. И это только в маленьком городишке! Кол саркастично хмыкнул, представив, что бы случилось если бы он находился в современном Нью-Йорке или, не дай Бог, Новом Орлеане… Сейчас, несмотря на всё своё недовольство, он бы явно предпочёл умиротворённый день дома шумным вечеринкам и литрам алкоголя.       Снегопад начал замедляться, напоминая собой медленный танец или кукольный театр, где подвешенные марионетки медленно двигаются в воздухе. Под весом снега толстые ветви дубов склонились над землёй, почти касаясь её. Кол водил глазами вверх-вниз, рассматривая каждую снежинку, как в замедленной съёмке. Майклсон осознал, что это первый раз, когда он видит снег за последний век, уж точно. Последний раз был где-то в десятых годах, когда они с Ником делали крюк в Монреале, чтобы увести Майкла по ложному следу, дальше на север, пробираясь сквозь морозные густые леса. Наверное, это грустно, что все ассоциации с этим временем года какие-то… холодные, одинокие и смутные, но сейчас они вызывают лишь робкую улыбку, как отголосок всего того происходившего безумия.       Он прожил долгую жизнь, испытал то, на что у человека просто на просто не хватит времени, но так и не научился отмечать праздники. Даже маленькое семейство воронов, за которыми уже несколько минут наблюдал вампир, это умеет. Они периодически перепрыгивали с сугроба на сугроб в поисках еды, временами проваливаясь глубже, после чего очень назойливо каркали друг на друга. Один из них был меньше остальных, скорее всего являвшись младшим; вдобавок, ещё и самым назойливым: он крутился вокруг двух больших птиц, бросая на них сверху какие-то прутики и камушки, привлекая внимание. Их суета была схожа с праздничной суетой людей, носившихся по городу в приготовлениях. Хоть вампир и не был осведомлён о том, как празднуют люди в этом столетии… Технологии, поп-культура и доставка еды, да…       Эта картина напомнила Колу его семью, и он, преодолевая свою гордость, признал, что здесь его олицетворяет самый младший ворон. Что в детстве, что сейчас, он старался привлечь к себе внимание. Временами, не самым лучшим способом. Но даже так, этого воронёнка охраняют старшие, заботясь о нем и принимая как настоящего члена семьи. В контексте сего дня, рефлексия, или, тем более, зависть какой-нибудь вороне кажется крайне абсурдной, но подозрительно манящей идеей. Хотя, пока Майклсон думал об этом, младшую птицу несколько раз ударили клювом по голове. Брюнет неосознанно улыбнулся, опять проводя ироничные параллели со своей жизнью. Через несколько мгновений семейство бегло встрепенулось и улетело в неизвестном направлении, сразу после чего Кол расслышал тяжелые шаги, приближающиеся к дому.       За секунду оказавшись в холле, оперевшись о стену, Кол с чашкой в руках ожидал гостя (или гостей), который скорее всего внесёт свой вклад в ухудшение и так нестабильного настроения. Двери из чёрного дуба медленно открылись, впустив в дом холодные порывы ветра, после чего на пороге показалась зелёная еловая макушка, покрытая настоящим одеялом из снега. Следом после этого на пороге появились несколько парней в серой униформе и странных кепках, со странно проделанными оленьими рожками, кинув приветственный взгляд на Кола. Вампир, в свою очередь, уже вообще не испытывал удивления: лишь провёл языком по верхнему ряду зубов, размял мышцы лица, и кинул косой взгляд, выставив себя самым негостеприимным человеком на Земле.       Словно испытывая нервы Кола на прочность, на порог Элайджа вступил только через несколько секунд, установив, что между братом, что между курьерами ужасную неловкость.       — Джентльмены, прошу, коробки оставьте в первой комнате слева, – вежливо начал вампир, снимая кожаные перчатки, – а дерево… прямо по коридору и направо.       Довольно шумно вздохнув, испуганные стервозным взглядом Кола, курьеры взяли груз и спешно удалились из холла.       — Кол, – приветствует Эл, сняв потяжелевшее от влаги пальто, – думал, ты ещё будешь спать.       Элайджа знал, в каком настроении ему придется застать младшего брата, поэтому сейчас пытался вести себя так, будто он не припёр с собой всевозможный рождественский арсенал. Он надеялся, что успеет пронести это всё домой намного раньше его пробуждения, но снежная буря все испортила.       — Не знал, что в твою рутину «самого здравого Майклсона» входит грабёж магазинов с участием человекоподобных оленей, – заявил Кол, разбавив дрожащую тишину сарказмом. Вампир отпил остывающий чай, не отрывая сощуренного взгляда от спины старшего брата.       Неожиданно для самого Элайджи, его сердце на секунду нервно ёкнуло, подсказывая, что Кола уже вряд ли что-то остановит.       — Или это актеры? Как будет называться наш спектакль? «Рождественский олень» или «лосиная семья Майклсонов»?       Кол начал разгораться, как дрова в камине, выдавая саркастичные вопросы друг за другом. Он успел придраться и к сконфуженным курьерам, в спешке попрощавшихся с Элайджой и покинувших дом.       Элайджа неосознанно улыбнулся, после чего потёр переносицу.       – Я думаю, ты прав, и именно поэтому делаю всё это, – ответил Эл, ощущая кожей как раздражённо расширились лёгкие брата. – Почему бы не попытаться провести этот праздник «традиционно»?       Эл невесомо проскользнул мимо Кола, стоявшего в проходе, направившись вглубь дома.       — Попытка такая же неудачная, как и выбранный для ее использования день. Извини, но я не успел испечь имбирных пряников и нарезать снежинок из цветной бумаги, а ещё здесь довольно холодно, что не очень празднично, да? Думаю, эта бедная ёлка сможет согреть нас, если окажется в камине.       Кол сделал пару маленьких шажков вслед за Элайджей, саркастично изменяя громкость голоса, преследуя его как зловещая тень.       Казалось, его настроение только стало налаживаться, но тут приехала эта рождественская доставка и оно укатилось куда-то... куда-то. Конечно, Кол понимал, что Элайджа и в правду не делает ничего потенциально раздражительного, просто, как всегда, пытается исправить обреченный уклад жизни этой семьи. А он, как последний избалованный ребенок, недоволен даже тогда, когда его желания приносят ему на блюдечке.       Элайджа проигнорировал придирки брата, продолжив:       — Конечно, без сложностей никуда, но думаю, что-то из этого может получиться, не находишь?       Старший Майклсон не отвечал на колкости Кола, стараясь сгладить его мрачное настроение своим природным обаянием и вежливостью и, вдобавок, не испортить собственный рождественский настрой. Но стоит признать, что эти чары на младшего особо не действовали.        Элайджа никогда не причислял себя к любителям праздников и торжеств, особенно когда речь заходила о Рождестве. С этим словом и днём в их жизни связаны слишком много воспоминаний и впечатлений, которые в большинстве случаев являются не самыми приятными. И если продолжать говорить фактами, в их семье никогда не было типичных Рождественских вечеров. Не было ни запеченной индейки, ни праздничного дерева или нормального обмена подарками. С другой стороны, зачем вообще вампирам, тем более таким, Рождество? Но для Элайджи суть заключалась ни в традициях, ни, упаси Господь, в религии. Все, чего он хотел, это обычный семейный вечер, как у обычных людей. Правда, трудно этого добиться, когда одна половина семьи мертва, а другая… не совсем ладит между собой.       — Что может получится из чего? – язвительный тон Кола вырвал Элайджу из размышлений.       Эл выдохнул, продолжив свой путь, лишая Кола соблазнительной возможности сказать ещё пару гадостей.       — Я полагаю, что всё это, конечно, при соответствующей поддержке может стать примерным Рождеством. Опережая вопросы и колкости, отвечу: а почему нет? Думаю, нашей семье это пойдет на пользу, учитывая, что мы… не самое благопристойное общество.              Кол шел по пятам Элайджи, как призрак, не издавая и звука, в попытке держать свое раздражение в узде. Вампир молча проследовал за ним в комнату, где старший брат водрузил на руку пирамиду из коробок, вынося ее в просторную, уже немного согревшуюся, гостиную.              Гостиная все так же была окутана дымкой серого света, рассеиваемого только томным дыханием огня в камине. Комнату уже заполнял свежий аромат хвои и снега, смешанный с лёгким оттенком цитрусовых и стойкого парфюма Элайджи. Тихий шелест пламени и шороха одежды постепенно оживлял атмосферу дома.              Кол молча стоял, облокотившись о стену, сжимая в ладони давно остывшую кружку. В его голове смешалась тупая тишина и назойливое журчание раздражительности, которое вынуждало его сказать что-то нелицеприятное. Ещё больше раздражала и злила та часть его, которая испытывала глупую детскую обиду на все происходящее, на весь этот праздник, на свою семью. Его выводило из себя лицезрение того, как Элайджа с полной серьёзностью собирается устанавливать эту ёлку и наряжать ее в непонятно что, думая, что это может что-то или кого-то «спасти». Его глаза бесцельно бродили по комнате, пока не зацепились за фигуру брата, уже снявшего тяжёлое пальто и расстегнувшего верхнюю пуговицу рубашки, озабоченно блуждавшего по комнате.              — Я так понимаю, Рождество будет для тебя одного? Или я буду в роли эльфа-помощника? Если ты заметил, то ни Барби, ни Санта Клауса здесь нет. Остались только мы с тобой, – бормотал Кол, растягивая свою речь.              Кол звучал уже более игриво, ожидая ответа от брата. В ответ, Элайджа поджав губы, ответил:              — Как ты выразился, «Барби», сейчас в Париже со своим игрушечным футболистом, – Кол фыркнул на это, – а Санта… Клаус не сообщал мне о своих передвижениях, но я надеюсь, он меня не подведёт.              – Все таки, наша сестрица самая счастливая из нас… – украдкой прошептал Кол, заставив губы Эла искривиться в лёгкой ухмылке.              На несколько минут между ними повисло неловкое молчание, внутри которого Кол метался между желанием уйти из дома и перебороть себя, оставшись с Элайджей. Через пару мгновений, пышная ель оказывается в руках старшего Майклсона, видимо направлявшегося в ванную. По непонятной для себя причине, Кол опустил взгляд, рассматривая ткань роскошного персидского ковра и своих серых носок. Элайджа, с елью в руках, оказался рядом совсем невесомо, на пару секунд останавливаясь совсем рядом с братом.              – Кол, дай ещё один шанс, прошу. Этому дню, мне, нам всем. Даю свое слово, больше я тебя не потревожу. Хорошо?              Шелковый голос первородного обволакивал шею вампира, вызывая странные мурашки по спине. То ли от искренности просьбы, то ли от общей интимной атмосферы. Кол молчал, ощущая неприятную горечь в горле. Элайджа подождал, после чего ступил в коридор. Он понимал, что молчание Кола значит намного больше, чем слова.              — Но если кто-то попытается испортить этот день, то он будет играть роль индейки, с яблоками в заднице. И я буду наблюдать за этим. С удовольствием, – с улыбкой чуть ли не пропел Элайджа, удалившись.              Кол хмыкнул, выпуская горячий воздух из лёгких.              Простояв в дверном проёме ещё пару секунд, Майклсон двинулся к дивану и к наполненным арсеналом коробкам. Поставив пустую чашку на пол, он сел, подняв на руки самую большую коробку. Быстро разорвав тонкий слой скотча на картоне, Кол открыл коробку. Полностью забитая елочными шарами, гирляндами и мишурой, она заставила вампира тут же закатить глаза.              — Умопомрачительно, – отозвался он.               Аккуратно вывалив все содержимое, он сразу же откинул в сторону какие-то, по его мнению, «куски тряпок из деревенского курятника» и разложил украшения, отмечая те, которые не понравились ему меньше всего. Расправившись с первой, он быстро распаковал остальные, уже с большим энтузиазмом. В других, поменьше, коробках, с внутренними мягкими окантовками, в лунках аккуратно лежали шары. Тонкие, будто мыльные пузыри, с тонким слоем золота и серебра на краях линий, блуждающих по всей поверхности. Даже Кол испытал эстетическое наслаждение, смотря на них. Не слишком вычурные и пафосные, но заметно изящные и дорогие. Слоем ниже, шары чуть тяжелее, покрытые серебряной пылью, и с мелкой россыпью из блестящих камней. Таких наборов было ещё несколько, с разными узорами и камнями. Чтож, в изысках Элайджа знал толк. В оставшихся коробках лежали украшения старинного образца: свечники, портреты маленьких ангелов в рамках с роскошными бантами, механические солдатики, винтажные игрушки в виде орехов и шишек. Причем Кол не мог сообразить, правдив ли их раритетный вид или все это промыслы маркетинга и капитализма. За тот век, что он пролежал в гробу, в мире многое изменилось. Когда украшения заняли все пространство вокруг Кола, он потёр переносицу, томно вздыхая. Он чувствовал смущение за то, что сидит в окружении всех этих декораций, как ребенок. Как будто это не он испытывал отвращение к самой идее о каком-либо праздновании всего час назад. Возвращение в реальность младшего Майклсона произошл о когда макушка ели показалась в двери, а сразу после нее и сам Элайджа. Обмытое дерево выглядело презентабельнее, играя более яркими цветами в свете камина и наполняя комнату насыщенным хвойным запахом.       — Могу предположить, ты уже определил фаворитов, – начал Эл, обращая взгляд на валявшиеся поодаль украшения.       — Хотел узнать, что будет висеть на ёлке, – пробормотал Кол, поднимая глаза на брата, – и слава Богу, я вовремя обнаружил всякого рода недоразумения. Даже боюсь спросить, где ты мог раздобыть это… Ограбил уличные магазины бабулек Нового Орлеана?       Легкая улыбка заиграла на губах Элайджи.       — Я рад, что шары понравились тебе больше, – ответил он, – их, кстати, помогла выбрать Кэролайн.       — Хоть какая-то польза от этой Барби №2, – колко бросил Кол, – и это, Элайджа, совсем не обязательно было упоминать.       В ответ, Кол услышал лишь шелест коробок в другом конце комнаты. Элайджа вернулся с подставкой для ёлки.       — Абсолютно не понимаю твоей неприязни к ней. Признаюсь, изначально она создает впечатление не самой благоразумной персоны, но… Она довольна таки умна. И определенно знает толк в организации мероприятий, – рассуждал Эл. – Она устраивает рождественский вечер в баре, насколько я знаю, она пригласила какую-то джазовую группу для выступления. Насколько я помню, тебе нравился джаз.       — У меня нет к ней неприязни, она просто меня бесит, – помогая ставить ёлку, угрюмо отвечал Кол, – такое бывает.       Пока двое устанавливали дерево, в комнате повисло молчание. Элайджа чувствовал себя более расслабленно, довольствуясь, более или менее, благосклонным расположением духа брата       — Джазовый вечер звучит интригующе, конечно. Интересно, не там ли затерялся наш братец? Еще и в такой компании… – с сарказмом продолжил он.       Несмотря на обыденность такого тона для Кола, Элайджа почувствовал ревностные ноты в его голосе.       Элайджа всегда всё понимал: то ли потому что Кол его брат, то ли из-за природной способности чувствовать людей и находить с ними контакт. Он замечал ревность младшего брата с детства, его желание быть частью семьи и потребность в более глубоком понимании. Словно всегда была какая-то недосказанность, какое-то напряжение, которое не позволяло другим понять его. Странно думать об этом, но Кол всегда был особенным, по-своему. Именно он, первый из всех Майклсонов, родился с даром к магии, перенял его от матери. Элайджа помнит кошмары, мучавшие брата, его тревоги и переживания; то чувство брошенности и одиночества, которое не покидало его. Кол, наверное, был самым любвеобильным ребенком из всех них… он имел эту осознанную чувствительность, какую-то врожденную грусть, тягу к чему-то более глубокому и, временами, запретному. С их превращением они отдалились еще больше. У всех новообращенных вампиров обостряются эмоции, но в случае с Колом… все его чувства будто перемешались в горящую смесь, в которой разобраться смог бы лишь сам Дьявол. На их глазах младший брат ушел в себя, закрылся от семьи, обратил свою жизнь в подобие менадам.       Элайджа давно не был опечален по поводу их судьбы, но не мог перестать лелеять воспоминания о том, что они имели и что могли бы иметь. Он чувствовал вину за то, что не мог удержать семью вместе, когда это было необходимо; за то, что не мог понять Кола и не был с ним рядом, когда он нуждался в этом больше всего. И Эл знал, что младший никогда не заговорит с ними, с собственной семьей, об этом: спустя все, что они прошли, больше всего Кол боялся показаться слабым. Но все знали, что Кол таковым не был. А еще он ненавидел жалость.       И что мог ответить Элайджа? Проигнорировать? Перевести тему?       — Я бы хотел сказать, где он затерялся, но мне известно лишь то, что позавчера он отправился по делам в Нью-Йорк, – не торопясь ответил Эл, – если хочешь, можем вечером заглянуть в бар. Если нас не засыплет снегом к этому времени.       Элайджа обратил свой взгляд на окно, за которым с самого утра снежные хлопья толстым слоем покрывали землю. Ветки деревьев выгибались и наклонялись под весом снега, пытаясь укрыться от порывов ветра. Свет от серого неба блекнул из-за целого шторма снежинок, как и свет внутри комнаты.       — Схожу за дровами, – вставил Элайджа, пытаясь вспомнить о месте их нахождения.       — Сходи… Вообще, где Люси и мой любимый Нейтан? – возмутился Кол.       В ожидании ответа, вампир рассматривал ель, приблизительно отмечая расположение украшений.        — Я посчитал правильным дать им выходные, в честь приближающегося праздника. Люси отправилась к родителям, а Нейт с парнем в Нью-Йорк, – вернувшись, отозвался старший.       Элайджа решил не упоминать, что одним из факторов, из-за которых он устроил горничным каникулы, был сам Кол. Он прекрасно помнил, что может случится с человеком, попавшим под горячую руку младшего брата.       Через пару мгновений по комнате пробежался деревянный треск и в пламя камина отправилась кучка поленьев, разжигая огонь и обливая комнату уютным желтым светом.       — Ну, пусть хоть кто-то отпразднует… – пробормотал Кол, вешая на ёлку роскошные шары.       — Мы, пока что, неплохо справляемся, – поджав губы, ответил Элайджа, почувствовав как Кол закатил глаза.       Подойдя к дереву, он наблюдал выстраивающийся образ из определенных комбинаций шаров, раритетных игрушек и портретов, висящих на нём.       – Ну, у нас ведь есть хорошие воспоминания, – рассудительно вымолвил Эл, после чего добавил, – красиво. Может добавить чего-нибудь… Такого?       Элайджа за секунду оказался на другом конце города и вернулся, держа в руках разноцветные тканевые ленты, на концах скрученные в бантики.       – Господь, Элайджа… Убери это, – драматично выдохнул младший. – Во первых, я уже начал вешать банты, поэтому ленты здесь не нужны из-за различия в цветах. Во-вторых, они будут отвлекать от шаров. Это так же, если бы я ходил в мешке из-под картошки!       Элайджа хмыкнул, приподняв брови.       – Осмелюсь предположить, что таким образом ты подчеркнул как изящество шаров, так и свое собственное, верно? – с ухмылкой пролепетал старший Майклсон.       — Верно, – с ехидной улыбкой кротко ответил Кол.       — В таком случае, ни ленты, ни мешки не затмят имеющуюся изящность, – со всей галантностью Элайджа сделал комплимент, замечая как приподнимаются уголки губ брата.       Напряжение между мужчинами уже практически растворилось и старший чувствовал, как расслабляется Кол и он сам. Не успев опомниться, младший брат сам продолжил разговор:       — Говоря про мешки… Помнишь Рождество 1905-го? – на губах Кола загорелась небольшая улыбка. – Ребекка в снегопад пьяная шла с пятой авеню как героиня драмы. Это белое платье, этот мешок из-под муки через плечо мешок, так ещё и полный бутылками шампанского… – улыбка на лице стала шире, подчеркивая искру в глазах. – Как назывался этот ресторан?       — Шерри'с… Сколько всего там произошло, – Элайджа широко улыбнулся, погрузившись в воспоминания, – мы обыскали половину Нью-Йорка, прежде чем узнать, что «какая-то сумасшедшая» забралась на статую Свободы.       — На статую Свободы, – иронично повторил Кол, – и ведь не просто забралась, а решила вспомнить наше версальское прошлое. Жалко, что тогда не было камер, я бы снял её «самокоронацию».       В голове Элайджи начали всплывать воспоминания, от чего глаза ошарашенно расширялись.       – Боже, – шепотом протянул он, потирая переносицу пальцами.       Кол встал перед Элайджей, жестикулируя, в попытках изобразить ситуацию.       – Просто… снег валит, и она машет подолом платья одной рукой и с бутылкой в другой, причем параллельно кричит: «Вы хотели свободы? Я и есть ваша ст.. статуя свободы!» – вампир воодушевлённо рассказывал, совершено раскованно и свободно, чем ещё больше зажигал атмосферу вокруг. – А я говорил Нику, что она уйдёт в любом случае и не останется сидеть в компании его дружков.       Из Элайджи вырывался сдержанный смешок, который он всеми силами пытался сдержать в себе.       — Ты забыл, что вместе с лозунгами о свободе, она кричала о культурном обмене с Францией, потому что искренне считала её размахивания бутылкой знаком уважения виноделию французов. – с игровой улыбкой лепетал Эл.       — Стоит опустить ее угрозы о начале второй Великой Революции, которые закончились… – азартно начал Кол.       – Определённо стоит, – со смехом прервал его брат. – Я думал она правда скинется в Гудзон.       Братья с головой погрузились в воспоминания, забыв о каком-либо напряжении. Элайджа впервые за долгое время чувствовал теплое ощущение в грудной клетке, отдалённо напоминавшее счастье. А Кол… Не подавал себе особых надежд, но в моменте испытывал наслаждение от обычного разговора с братом. Без колкостей, оскорблений или давления. Кол не заметил уменьшившегося расстояния между ними, полностью увлекшись украшением дерева и разговорами с Элом. Ему было приятно чувствовать его присутствие. Просто здесь и сейчас. Сдержанная, но искренняя улыбка Элайджи, его глаза, отражающие огонь камина, заботливые руки, раздвигавшие ветки, чтобы брату было удобнее. И в первые за долгое время, Кол взял под контроль зудящее внутри чувство обиды, измотавшее его. Он хотел довериться, попробовать ещё раз, почувствовать всё то, чего ему не хватало. Возможно, братья знали, что происходит в мыслях друг друга, но разве это имело значение? До Рождества считанные часы и им хорошо.       Следующие пару часов, наполненных шутками, разговорами и воспоминаниями пролетели будто за минуту. Сами того не заметив, Майклсоны закончили со всеми украшениями. Немного перевыполнив план, они повысили уютность этого дома до максимально возможных значений.       Запах хвои в смеси с тёплым светом и потрескивающим звуком поленьев будто обволакивал всё вокруг сонной дымкой и приятным теплом. Подоконники были заняты композициями из горячих свечей с подолом из солдатиков, охранявших их. Приглушённый свет падал на камни шаров, играл на них множеством бликов, отскакивал и переливался, как калейдоскоп. Тени огоньков блуждали по стенам, как древние духи, вызванные воспоминаниями о прошлом. Взгляд Кола гулял от свеч, окружавших себя маленькими каплями воска, до бантиков, висевших на верхушке дерева. Бушующий звук снега за окном вызывал диссонанс с атмосферой внутри. Будто им удалось отрезать себя от внешнего мира: промозглого и темного мира.       — Красиво, – еле слышно прервал молчание Элайджа, наблюдая за братом.       Ощутив приятную сонливость, вызванную теплом и приглушённым светом, Элайджа медленно опустился на пол, облокотившись спиной о кресло. Стоявшие на подоконниках свечи будто охраняли комнату от проникновения уличного мороза, разогревая комнату, из-за чего старший расстегнул две верхние пуговицы рубашки.       – Уже раздеваешься? – с иронией спросил Кол (Элайджа закатил глаза), не оборачиваясь. – Хотя стало жарковато. Но можешь не надеяться, свитер снимать не буду, у меня там ничего нет, – Кол задирал брата.       Проведя ещё пару секунд рассматривая комнату, вампир довольно потянулся, как кот, после чего устроился возле старшего. В моменте, все казалось идеальным, из-за чего никому не хотелось нарушать умиротворённую тишину. Они оба просто наблюдали за плавающими по стенам тенями и ощущали объятия теплого воздуха.       — Ну, мы сделали большое дело, – неуверенно начал Кол, – что ещё включено в твою программу на наше, кхм, Рождество?       Эл повернулся, обдумывая дальнейший план действий.       — Признаюсь… Мне совершенно лень сейчас что-либо готовить, – таинственным шепотом начал Элайджа. – Тем более, мы тут вдвоём. Пока.       Выдержав паузу, он продолжил:       — А чего бы ты хотел, м?       — Я… Я бы мог ответить что-нибудь колкое, но у меня нет на это сил, – в ответ на эти слова Элайджа иронично приподнял бровь. – Не знаю. Утром я жалел, что проснулся, а сейчас… Вроде бы все хорошо, а вроде…       Кол резко прервался, прикрыв глаза. Словно у него внутри стоит блок, запрещавший ему даже начинать говорить о своих мыслях и чувствах. Старший решил брать ситуацию в свои руки.       — Как ты сказал, мы уже сделали большое дело, поэтому к праздничному ужину перейдём завтра, – начал Эл, поднявшись на ноги. – Красное или белое?       — Всегда красное, – с поддельным недовольством отозвался Кол.        Получив ответ, Элайджа медленно вышел из комнаты, направившись в винный погреб. Кол тяжело выдохнул, выпуская из лёгких вместе с горячим воздухом всё напряжение. Щекочущее чувство мандража, вызванное приятным времяпровождением, не покидало его грудь, повысив настроение до того уровня, где Кол может искренне улыбаться, не оголяя клыков. Такое лёгкое и радостное состояние закручивало внутри вампира неприятный комок тревоги, будто давало знать: после хорошего, всегда идёт плохое. Но он пообещал самому себе, Элайдже… поэтому пытался не обращать на это чувство внимания.       Спустя минуту, когда Кол понял, что находиться в гостиной уже правда жарко, он решил, что пора сменить свитер на что-нибудь более лёгкое.       Поднявшись из теплого и светлого мирка, который они обустроили, в свою тёмную и прохладную комнату, Кол цокнул. Быстро пробежавшись глазами по полкам, вампир выбрал ничем не примечательную серую футболку. Да, в ней было гораздо лучше. Заметив на прикроватном столике телефон, он вспомнил, что за весь день даже не взял его в руки. Разблокировав устройство, Кол по привычке зашёл в сообщения с призрачной надеждой увидеть там хоть что-нибудь от Ника. Ни пропущенных звонков, ни непрочитанных сообщений. Лишь позавчерашнее сообщение, сухо говорившее:       «Передай Элайдже, что всё в силе. Он знает».       — «Передай», «он знает», – Кол мрачно пародировал. – Видимо мне ничего говорить не надо, – рассуждал в слух Кол.       Тихо выдохнув, он выключил телефон и вышел из комнаты, желая вырваться из гнетущей атмосферы, царившей внутри. Внизу его встречали приглушённые звуки музыки и лёгкий аромат вина, медленно растворявшемся в теплых потоках воздуха. Все выглядело так, будто бы Кол попал в типичный рождественский фильм с исполненной «американской мечтой». Элайджа стоял с бокалом возле камина, наблюдая за вылетающими искорками, растворявшихся в воздухе. На дубовом столе, рядом с проигрывателем, Кол взял свой бокал, после чего подошёл к брату.       Кол сделал маленький глоток, непроизвольно приподнимая брови от вкусов, заигравших на его языке.       — Шато Марго, 1988 года, – прервал молчание Элайджа.       — Мне нравится, – кротко ответил вампир, – почему я раньше его не нашёл?       — Нужно знать, где искать, – самодовольно заявил Эл, подойдя к столу, пополняя бокал, после чего сел на кресло. – Там осталась ещё пара бутылок, на завтра, думаю, хватит.       — Зависит от количества людей в этом доме, – пробормотал в ответ Кол. – Но, я с радостью могу разделить те бутылки с тобой.       Элайджа уловил легкую иронию в голосе брата, искривив губы в невесомой улыбке. Несмотря на всё, Кол пошел к нему навстречу и помог воплотить мечту об относительно нормальном Рождестве в жизнь. Сделав очередной глоток, Элайджа обернулся в кресле, забирая со столика маленькую коробочку.       — Кол, я подумал… и захотел сделать тебе небольшой подарок… – Элайджа подошёл к брату, почувствовав его сбившиеся на секунду сердце.       Лицо Кола приняло более четкие черты. Он непроизвольно сжал челюсти, опустил глаза.       — Элайджа, не надо… Пожалуйста.       — Почему же? – с ноткой печали спросил тот.       За секунды эмоции младшего менялись от неуверенных до импульсивно-агрессивных.       — Я не ребёнок, что бы мне делали подарки и, Боже… – он шумно выдохнул, – ты прекрасно знаешь, что я заслуживаю подарков меньше всего.       Кол уже хотел отвернуться от брата, как Элайджа аккуратно схватил его за запястье.       — Кол, послушай. Я делаю это не потому, что считаю нужным или для надменной картинки идеального Рождества, а потому, что правда хотел сделать тебе приятно, – старший говорил спокойно и размеренно. – Я пойму, если ты его не примешь, но, пожалуйста, хотя бы посмотри.       Элайджа аккуратно развернул к себе Кола, после чего открыл коробочку, где лежал подарок.       На мягкой подушечке лежал роскошный платиновый браслет, тонко извившимся, как река. Теплый свет расплывался по гладкой поверхности белыми искрами, которые подчеркивали каждый изгиб украшения. В сам браслет были встроены малахиты, игравшие на свету цветами от изумрудного до лесного. Маленькие камушки огибались браслетом, будто бурным потоком, выглядели как глубокие лесные озёра или таинственные острова. Работа была настолько точной, что все камушки находились на одинаковой высоте.       Кол завороженно вглядывался в украшение, пока Элайджа не обвил им вокруг его запястья, закрепляя на нем. Холодные искры в смеси с зелёными бликами идеально смотрелись на бледной коже Кола.       — Тебе очень идёт, – прошептал старший.       — Спасибо, – робко ответил Кол, – но… у меня нет подарка, Элайджа…       Прежде чем вампир успел договорить, старший уже отставил бокалы, взяв его за обе руки.       — Кол, ты уже сделал мне подарок. Помог провести этот день с удовольствием и превратить нашу жизнь во что-то нормальное. Это всё, чего я мог хотеть.       Эл смотрел в смущённые глаза Кола, нежно сжимая его руки. Он видит, как внутри брата борются противоречивые эмоции и каким неловким молчанием заполняется пространство между ними. Но именно это заставляет старшего Майклсона чувствовать себя живым, чувствовать трепетный ток крови по телу, как тают те их части, которые застыли уже очень давно. Эл дышит в такт тихой музыки, после чего незаметно быстро сдвинул их руки. Одна его ладонь нежно обвила руку Кола, удерживая в лёгком захвате, а вторая устроилась на талии. Расстояние между ними сблизилось и они оба плавно перекатывались в такт музыке, изображая что-то на подобии танца. Кол спрятал глаза в плече брата, чувствуя смущение за себя.              I once was blind but now I see       Have you left a seat for me?       Is that such a stretch of the imagination?              Музыка будто становилась громче, заполняла весь дом, уши, мысли, вызывала внутри какое-то секундное саднящее чувство, похожее на смесь счастья и грусти.              I was held in chains but now I’m free       I’m hanging in there, don’t you see       In this process of elimination              Элайджа чувствовал улыбку Кола, спрятанную в его плече и невесомо улыбался сам.              — Я ужасен, – стыдливо промычал младший.       — Не говори так, – ответил Эл, слегка сжимая ладонь брата. – Знаешь… возможно сейчас не лучшее время, чтобы заводить душевные разговоры, но я давно об этом думал. Думал о тебе, себе, Нике, нашей семье в общем. Все то, через что мы прошли… Я думаю, ты один из тех факторов, который удержал нашу семью вместе. Я знаю, что тебе не нравится это слышать, но за всем этим сарказмом, колкостью и улыбкой, ты глубоко обижен на нас. Но ещё больше, ты любишь нас. За всей этой маской таятся переживания и чувства о каждом из нас, слова и мысли, которые ты не решаешься озвучить. И все это мы… нет, лично я, долгое время отказывался понимать и слушать. Я знаю, сколько боли мы тебе принесли, сколько раз мы тебя подводили, но несмотря на это, ты любишь нас. Я с Ником был так увлечен погоней за силой и властью, что потратили на это всю нашу жизнь, полностью игнорируя самое важное. Глупо пытаться что-то исправить, когда мы прожили на этом свете целую тысячу лет… Это абсурдно и ты назовешь меня жертвой утопичных идеологий, но я так хочу, что бы мы смогли понять и простить друг друга.       Элайджа старался говорить понятно, старавшись разложить по полочкам все суетливые мысли в своей голове. Он прислушивался к Колу, чье горячее дыхание обжигало кожу.       — Это всё сложно и я не оправдываю ни себя, ни тебя, ни Ника. Мы совершили уйму ошибок и поступков, которые всегда будут напоминанием о наших грехах… Ник… он всегда был сложным, наверное поэтому между вами всегда была эта притягивающая напряжённость. Он совершил то, чего я не мог простить очень долго, но… Я хочу, что бы ты знал. Он любит тебя, любит всех нас, больше жизни, но боится это признать. Мы – это всё, что есть друг у друга. Я ни о чем не прошу, это, скорее, откровения сумасшедшего… Но если быть полностью откровенным с тобой в эту ночь, то это мое самое большое желание. Прощение. Я желаю твоего доверия и я хочу тебя понять. И я даю свое слово, что не подведу тебя. Не подведу, как во все те ночи, когда ты открывался мне, а я пренебрегал этим.       Следующие пару минут братья провели в молчании, качаясь в размеренный ритм соул музыки.       — Спасибо.       Тихое, но до невозможности значимое слово, после которого оба брата устало выдохнули.       Элайджа опустил руки, после чего притянул брата к себе, обняв.       — Отдохни. И я прошу тебя простить меня за сегодняшние испытания духа и психического здоровья, – с улыбкой пролепетал он. – Если хочешь, можем прикончить ещё пару бутылок.       Мелкий смешок вырвался из Кола.       — Я пойду к себе, – устало ответил он. – Спасибо за подарок.       Старший улыбнулся.       Через пару мгновений он растворился в воздухе, что бы более не смущать Кола. Через пару секунд Кол услышал звук открывающейся пробки на кухне. Он улыбнулся.       ***              Кол лежал на своей просторной кровати, прикрыв глаза. Тишина в комнате казалась почти осязаемой. Его тело томилось в приятной усталости, из-за чего он прикрыл глаза. Голова вампира была одновременно пуста и одновременно заполнена мотающимися в разные стороны, словно снежинками за окном, мыслями. Майклсон был не в состоянии дать разумный вердикт по поводу всего, что произошло сегодня, но тёплое чувство, нараставшее в груди, давало понять, что всё будет хорошо.       Он даже представить не мог, что спустя стольких лет пропасти между ним и семьёй, эта пропасть начнет сужаться. В обычный сочельник.       Наверное впервые за сотни лет Кол не ощущает царапающее изнутри чувство обиды. В его голове всплывают все бессонные ночи, крики, ссоры, слёзы; вся боль и любовь, которую он испытывал к семье. Но он не чувствовал обиды. Лишь странно трепещущее в груди сердце и влажность глаз, лишь…       Его размышления прервал скрип двери. Сердце пропустило несколько ударов. Открыв глаза, Майклсон обратил свой взгляд на дверь.       Ник стоял в проеме, облокотившись на косяк. В полураслабленной позе, с глазами, не выражавших особых эмоций, кроме усталости с примесью грусти. В его светлых прядях ещё таились снежинки, медленно погибавшие в тепле дома.       Кол смотрел ему в глаз, без какой-либо злости или надменности и видел в ответ то же самое: неестественную им усталость.       — Я думал, ты будешь спать, брат, – начал Ник, наконец переступив порог и закрыв за собой дверь.       — Не сплю, – кратко ответил он. – Думал, ты был занят, заменяя Санту, – с доброй иронией вбросил Кол.       Ник шумно выдохнул, будто подтверждая слова Кола. Немного приблизившись, Ник присел на край кровати.       — Снежная буря, дороги замело, – рассудительно ответил Ник, всматриваясь в снежинки за окном.       Кол лёг на бок, всматриваясь в глаза брата.       — Не думал, что ты появишься сегодня.       — Не думал, что ты меня ждёшь, – ответил Ник.       Его голос был тихим, непривычно ласковым.       Кол выпустил воздух из лёгких, не знав, что сказать. Конечно, он его ждал. Всегда ждал.       Прошло около минуты, когда Клаус задумал встать.       — Подожди!… – резко вырвалось из Кола. – Просто… останься.       Клаус обернулся, вглядываясь в глаза брата. Они просто смотрели друг на друга и осознавали свою связь. Видели эти годы боли, усталости и ошибок и этим же взглядом понимали и принимали друг друга. Наверное, это и было рождественское чудо. Глаза Ника сверкали алмазами в темноте, не дав Колу и шанс на то, чтобы оторвать взгляд. Младший всегда любил его глаза.       — Можно? – спросил Ник, не позволив голосу дрогнуть.       Получив в ответ лёгкий кивок, Майклсон лёг на кровать, не отрывая взгляда от брата.       Сейчас, находившись в этой кровати и не произнеся ни слова, Кол чувствовал, как пропасть, длиной в тысячу лет, начинала срастаться, превращаться во что-то новое. С приятным удивлением, Кол понял, что он не испытывает тревоги и не боится брата. Он понимает, что рядом с ним лежит его брат. Одна кровь, плоть, история, жизнь. Что бы ни случилось, они все связаны.       — Я скучал по этому, – неуверенно начал Ник. – По таким ночам.       За окном завывал ветер, гонявший по небу тяжёлые тучи, периодически пропускав лунный свет в комнату. Холодный блеск луны отражался в глазах братьев, подчеркивал тонкие линии их лиц, будто они были во сне.       Жуткие звуки за окном и в правду вызывали сонливость.       Находясь совсем рядом с теплом Ника, Кол вспоминал все немногочисленные ночи, проведенные с братьями вот так: лёжа на кровати, просто смотря друг другу в глаза, с полным ощущением безопасности. Он слышал его дыхание, сердцебиение, воздух, наполнявший лёгкие и наполнялся этим забытым, но до жути родным чувством.       — Думаешь, – Ник легонько дотронулся пальцами ладони Кола, – у нас… у меня получится?       Голос Клауса был хриплым, вымотавшимся. Кол ощущал, как тяжело ему сейчас, но все равно все понимал. Вампир наблюдал за глазами гибрида; за влагой, скопившейся на их границе, осязал её горечь. В ответ, Кол бережно сжал его ладонь своей. Он знал, что у них всё выйдет, но сейчас в словах не было особого смысла.       Клаус пару раз прикрыл глаза, не позволив слезам скатиться вниз.       — Я обещаю, Кол, что всегда буду рядом. Всегда, – шептал он, смотрев брату в глаза.       Пальцы Ника медленно приблизились к лицу Кола, поправив пару прядей, спавших на лоб.       — С Рождеством, Кол, – промурлыкал гибрид засыпающему брату.       Кол в последний раз сплел их пальцы, прежде чем заснуть.       Рождество.