голые кости

Он шумно, тяжело приземляется на скамейку. Прохладная вода стекает с его мокрых волос ему на щеки. Кайзер всегда хотел любви. Благоговейной. Односторонней. В которой ему только отдают, и он даже не смотрит в чужую сторону. Он никогда не знал ничего другого. Кайзер всегда хотел быть чем-то выдающимся. Чем-то больше обычного человека. Чем-то, чем будут восхищаться, и в чью сторону будут восторженно тыкать пальцем, боясь подойти поближе. Пока он на верхушке, недоступный и золотым барьером обрамленный — он в порядке. Он существует. Он достоин дышать. Пока на его идеальное, механическое представление все смотрят, пока его безупречным, вручную собранным театром все восторгаются, пока он в центре внимания, принимает похвалу и лесть. Он достоин жить.

Никчемное существо.

Меньше, чем грязь.

Меньше, чем человек.

Кайзер всегда хотел быть лучше. Сильнее. Богаче. Умнее. Больше. Мальчик, которым он был пару лет назад, рассыпается в пыль и разлетается по захламленному полу своего первого дома. Мальчик, которым он когда-то был, задыхается под тяжелыми, жирными руками на своей тонкой шее. Мальчик, которым он когда-то был, теряется среди высоких полок магазина. Мальчик, которым он когда-то был, в одиночестве умирает на холодном полу, застеленном старыми газетами, прижимая к своей груди футбольный мяч. Он сделал себя сам. Из того, что было. Из того, что осталось. Превратил уродливые шрамы на шее в прекрасные лозы. Следы от слез заменил острыми шипами. Невозможное возможно. Он — прямое этому доказательство. Никто не смотрит на то, что за кулисами. Никто не смотрит на то, что под красивой обложкой. Но кому какое дело, когда у него наконец есть все то, о чем тот никчемный, жалкий мальчишка так сильно мечтал? Глотая холодные слезы, жмурясь от невыносимой боли, со всей мочи пиная мяч в стену, болезненно задыхаясь, мечтая когда-нибудь выбраться из этого адского места. Мечтая быть когда-нибудь хоть чуточку желанным. И поэтому легко делать вид, что он наслаждается представлением, когда на самом деле от одного взгляда на самого себя, на то, во что он превратился, его тянет блевать.

Хуже животного.

Меньше грязи.

Никчемнее пыли.

Хуже меня.

Поэтому Кайзер никогда не смотрит. Тот маленький, никчемный мальчик давно мертв. Он лучше этого. Теперь он человек. Гений. Император. — Михаэль, — спокойно произносит Исаги, накидывая полотенце ему на голову и взъерошивая влажные после душа волосы. Вот так просто. Без запинки, дрожи, особенной интонации, выражающей страх или восхищение. Вот так просто. С несправедливой лёгкостью ломая его сердце на куски. Кайзер вздрагивает; прикосновение словно вытаскивает его из жестокого вихря мыслей. Он не хочет поднимать голову. Он не хочет смотреть в эти голубые, добрые глаза, которые заставляют его чувствовать себя не на своем месте. Он не хочет смотреть в эти голубые, светлые глаза и невольно сравнивать их с морем. Он не хочет смотреть на них и чувствовать, что больше не может оторваться. Рука на его голове продолжает неуклюже, но в своей манере настойчиво проводить по светлым, спутанным волосам. — Даже не посмотришь на меня? — недоуменно спрашивает Исаги, и, боже, это так на него не похоже — добиваться чьего-то внимания. Обычно это Кайзер тот, кто просит — и, несомненно, всегда получает. — Свали, Йоичи, — огрызается он сухо. Оголенно-хрипло. Убого. Это выходит на автомате — он даже не выглядит злым или раздраженным. Кайзер всегда хотел быть известным. Узнаваемым. Чтобы на улице люди его признавали, и чтобы его имя запоминали. Чтобы больше не быть пустым местом. Чтобы хоть что-то значить. Но в этой достигнутой популярности не оказывается ничего, что могло бы успокоить его. По правде говоря, от этого было больше проблем, чем настоящей пользы, и, хоть он в этом ни за что не признается, в самые плохие дни, закрывшись у себя в комнате, завернувшись в одеяло, но все равно не ощущая тепла, он мечтает, чтобы весь мир навсегда забыл, что когда-то в нём существовал такой человек, как Михаэль Кайзер. Когда терпение Исаги всё-таки кончается, он слышит уставший, еле слышный — но вздох, и чувствует, как рука с его головы исчезает. Кайзер пытается уговорить себя, что он ничуть не расстроен. Что боль в его груди ненастоящая. — Раз ты не хочешь на меня смотреть, — приглушенно, словно через слой воды, доносятся до него слова сквозь разговор с самим собой, — то мне придется сделать это самому, да? До того, как Кайзер успевает это осознать, Исаги опускается перед ним на колени и осторожно тянет к нему руки. Кайзер заторможенно моргает. Он не успевает дать себе время на удивление, потому что чужие руки оказались в опасной близости к его открытой шее, и первая его реакция на это. Не отшатнуться. Не огрызнуться. Не ударить первым. А замереть. Прекратить дышать. С широко раскрытыми глазами смотреть на угрозу, застыв почти смиренно. Ощущать, как острые осколки его разорвавшегося сердца ломают ему ребра, разрезают кожу и пускают по телу красные дорожки крови. В его горле образовывается тяжелый ком, и ему почему-то кажется, что он лежит на грязном полу, полном мусора, хлама и стеклянных бутылок. И не может двинуться. Не может ничего с этим сделать. На мгновение ему почему-то кажется, что он умирает. Исаги же, замечая его реакцию, останавливается. На его лице появляется странное выражение, выражающее то ли страх, то ли сожаление, то ли понимание, а может, всё вместе, но он не убирает руки и снова делает попытку заговорить с ним. — Эй, взгляни на меня, — шепчет он. Его тихий, мягкий голос разносится по коридору. Колышет занавески около незакрытого окна. Заставляет у Кайзера в груди что-то с грохотом переворачиваться. Кайзер не смотрит. Не дышит. Не думает, не слышит. Безумным, пустым взглядом пялится на его руки и ждёт. Ждёт-ждёт-ждёт.

Хуже мусора.

Хуже меня.

Меньше, чем человек.

— Михаэль, — произносит Исаги. Почти просит — тихо, мягко, с оттенком чего-то незнакомого. Произносит его имя так, словно это что-то больше, чем просто слово. Произносит своим чистым голосом его грязное имя так, словно ему не противно. Произносит его так, как никто и никогда — до этого не произносил. И внезапно это обретает смысл. И внезапно собственное имя, сорвавшееся с губ Исаги — почти благословение. Кайзер всегда хотел от этой жизни большего — потому что вначале у него отняли всё. Но он никогда не думал, что когда-нибудь захочет, чтобы Исаги назвал его по имени ещё раз. Что это станет единственной вещью, которую он будет хотеть. Кайзер медленно, всё ещё немного испуганно поднимает глаза. По его телу бежит холодная дрожь. Он всегда хотел, чтобы на него смотрели. В то же время — чтобы никто и никогда. Чужие взгляды кусаются, оценивают, восхищаются, смотрят на ровную обложку без единого изъяна, слепо завидуют и никогда не заглядывают внутрь. Под чужими взглядами никогда нельзя давать себе слабину и показывать, что что-то не так. Под чужими взглядами Кайзер ощущает себя подопытной зверушкой, которую научили показывать фокусы. Исаги же смотрит на него так, словно видит не грозного врага, непобедимого гения или холодного императора. А просто Михаэля. Исаги смотрит на него — и в его светло-голубых, бесконечно красивых глазах разливается спокойное море. Исаги смотрит так. Словно видит маленького, разбитого мальчика со шрамами вместо синих роз. И всё еще любит его. Исаги смотрит на него — и в его небесных, безоблачных глазах он видит собственное отражение. Михаэль безмолвно сдается. Глупое, разорванное в груди сердце вдруг начинает биться снова. У него не было ни шанса против этих проклятых глаз, оголяющих его до костей и смотрящих так.. будто он — что-то желанное.

Меньше пыли.

Хуже меня.

Никчемное существо.

Будто Кайзер — что-то больше, чем красивая обложка. Важнее, чем сердце. Нужнее, чем воздух. Его бледные губы измученно искривляются. Кайзер обезоруженно смотрит Йоичи в глаза, быстро, еле заметно — кивает головой. «Можно». Только тебе разрешено. Мокрое полотенце с тихим шорохом падает на пол. Без него он чувствует себя ещё более открыто. Почти беззащитно. Исаги улыбается. Кайзер никогда не знал, что такое нежность, но, наверное, улыбка Исаги — что-то на неё очень похожее. Руки Исаги касаются его шеи. Сначала робко, еле ощутимо: Исаги невесомо пробегает по коже пальцами и неотрывно следит за его лицом, готовый в любой момент отпрянуть. Кайзер невольно чувствует себя какой-то драгоценностью. Ему хочется немедленно ударить себя за эти мысли, но он вспоминает, что руки Исаги всё еще на его шее, поэтому решает наказать себя за это потом. У Исаги теплые пальцы. Когда он так проводит ими, это немного щекотно, но не неприятно. Спустя немного времени он становится смелее — левой ладонью полностью укрывает его шею со стороны, как второй кожей, мягко поглаживая большим пальцем, а второй рукой тянется к татуировке. Обводит пальцами ствол, синие лепестки и задерживается в центре цветка. — Нравится? — усмехается Кайзер. Ему очень сложно делать вид, что с ним все нормально. Его глупое, слабое, раненое сердце в груди бьётся страшно сильно, и он слышит его стук в ушах. Кайзер задаётся вопросом, слышит ли Йоичи его сердце. — Нравится, Михаэль, — на выдохе отвечает Исаги, завороженно водя пальцем по рисунку, — И ты — тоже. С этими словами он наклоняется и хрупко целует его в шею — в то самое место, где покоятся перекрытые, невидимые шрамы, в то самое место, где всегда болело больше всего. Но Исаги не делает больно. Исаги никогда не сделает больно. Исаги собирает разлетевшиеся по полу красные осколки, аккуратно, осторожно, так, как умеет, склеивает их, вытирает следы крови с его тела и возвращает его сердце на место — побитое, сломанное, перебинтованное. И немножко больше живое.