Игрушки

Я не буду лгать врачу

Это было и раньше, мой приступ не нов

Это не значит почти ничего

Кроме того, что, возможно, мы будем жить

Наутилус Помпилиус — Доктор твоего тела

***

— Почему ты здесь? — Эдди спросил об этом с горьким подозрением, сначала странно прищурившись, а после приподняв одну бровь и вопросительно её изогнув. — Не хочешь угадать? — с забавой хмыкает Кэмпбелл, а потом улыбается, вроде как, всё так же счастливо, как и до этого, но при этом заметно поджимает губы и часть мышц на его лице напрягается, когда ему приходится заикнуиься о своем диагнозе, — У меня биполярка. Но не переживай, на таблетках я совершенно стабилен! Эдди вздыхает, но уже ничему не удивляется. Кэмпбелл действительно выглядит, как очень яркий представитель своего расстройства. И даже на препаратах его заметно колбасит в маниакальном эпизоде. — Разве что иногда донимают головные боли. О, они ужасны! Эти колокола! Колокола! — Кэмпбелл с разбега прыгает на свою кровать и, чуть согнувшись и свернувшись в клубок, хватается обеими руками за голову. Колокола. Эдди уже ничему не удивляется. Хотя в груди до сих пор что-то ёкает, особенно когда он видит, как юноша перед ним буквально ревет от головной боли, пусть и всего несколько секунд. Его быстро отпускает. Даже как-то подозрительно быстро, будто он насильно выключил, потушил, заглушил в себе эту боль. — Всё нормально, — Кэмпбелл поднимает голову и снова улыбается, как идиот, — Я вообще не жалуюсь. С этим можно жить. У меня всё супер! У меня все просто... замчтл-... замечательно! — юноша хмурится всего на секунду, будто его в моменте по голове молотком ударили, но потом резко открывает глаза и улыбается во все тридцать два. Повисает неловкое молчание. Но оно не нагнетает. Скорее просто... навеивает странную печаль. Или это так из окна сквозняком потянуло? Ох, эти окна... Их бы неплохо было заменить. Но Эдди не чувствует, что имеет хоть каплю морального права приплетать сюда то самое двойное остекление, которое пытается впарить всем и каждому. Потому только ёжится, чувствуя, как по спине бегут мурашки в двойном объёме: от прохлады и от странных эмоций, которые навеивает чужая улыбка. — Тяжело вот так жить? — Эдди вздыхает тихо. И до скрежета в душе печально. Этот вздох резонирует в душе Кэмпбелла. — Как? — юноша резко склоняет голову на бок, как наивный щенок. Его непослушная челка падает на глаза, а потому он еще раз дергает головой, пытаясь это исправить. — Игнорируя свою проблему, — Эдди рубит правду матку, и его слова эхом проносятся по всему сознанию парня, омрачая там всё отчасти. Они, слова, настолько болезненно цепляются за что-то живое внутри, что Кэмпбеллу уже не удается изображать из себя дурачка. — Ничего я не игнорирую! Я достаточно серьёзный и осознанный человек, я прекрасно понимаю, что такое биполярка и насколько она вредит моей жизни. И что мне с того? Что делать? Лечь и плакать? Умирать? Ну уж нет. По крайней мере пока у меня эпизод мании, — Кэмпбелл тараторит быстро, выражая ярко и отчетливо притензию в своей интонации. А в конце упрямо фыркает и складывает руки на груди, отвернувшись к окну. Эдди замолкает и прекращает попытки что-то доказать. Хотя слова Кэмпбелла лишь подтверждают догадку и свидетельствуют о том, что он отчаянно пытается игнорировать своё расстройство. Вопрос о тяжести такой жизни почему-то прозвучал для него неприятно и воспринялся болезненно. Он ведь и так изо всех сил старается хоть немного, хоть не на долго забыть о проблеме, о том, что таранит его мысли обычно без остановки. Он и без того достаточно много думает. И потому хочет иногда хотя бы притвориться полностью здоровым. А когда его так осаждают в эти мгновения беззаботного ребячества, становится не по себе. Ему ведь наоборот легко притворяться здоровым и радоваться. Так проще быть хоть немного счастливым. — Прости. Я не хотел... — Эдди поднимает руки, раскрыв ладони в жесте признания поражения. Он и правда не желал плохого. Просто спросил из интереса. Но, кажется, ему стоит научиться по сто раз обдумывать свои слова, прежде чем говорить их, ведь психушка — не то место, где уместно просто так разбрасываться словами. Из окна снова тянет порывом сквозняка. Эдди вздыхает, поджимает губы и опускает голову. Двойное остекление... Как было бы хорошо установить его здесь. Но, черт побери, тех денег, за которые его компания продаёт эти окна, у психиатрического отделения точно нет и не будет. Оно и печально. — Всё нормально. Не извиняйся, — Кэмпбелл говорит уже более спокойно и даже отчасти лениво. Отмахивается рукой, на секунду нахмурив брови, и почти моментально переключается: тянется к любимой плюшевой игрушке, что лежит рядом с ним на кровати. Эдди вздыхает. И замолкает. Он видит перед собой ещё совсем незрелого ребёнка. Мальчика, который, пусть и понимает свой диагноз, а всё равнр просто хочет быть обычным, не зацикливаясь на этой сраной бирке. Этот маленький мальчик радуется вечерним порциям какао и хочет прижимать к груди черного плюшевого барашка. Больше ему ничего пока не нужно. По крайней мере точно не в этот момент. — Это, кстати, Томас, — и снова Кэмпбелл расцветает в своей теплой и лучезарной улыбке, показывая мужчине свою игрушку, хвастаясь ею, — Томас, это — Эдди! — он берет барашка за маленькие лапки и делает вид, словно тот радостно машет. У Эдди то ли начинает теплиться что-то на дне сердца, то ли трещит по швам, ломается и трескается. То ли вообще всё вместе. Понять сложно. Кэмпбелл меньше всех в этом чертовом мире заслужил подобную судьбу. И его хочется просто обнять и пожалеть. Но МакКенна знает, что тот не нуждается в жалости. Уже понял. А потому молчит, подавленно улыбается и про себя только с тоской повторяет, как судьба несправедлива. Такое солнце, как Кэмпбелл, могло бы осветить всю Шотландию, начиная с высоких отвесных скал и горных равнин, а заканчивая городской и сельской местностью. Но оно просто вынуждено лежать в психушке.

***

Кэмпбеллу всего девятнадцать лет. Он молод, импульсивен, мечтателен, ну, и ещё немного безрассуден. Хотя это совсем не его вина. Скорее нечто естественно и логично вытекающее из обстоятельств. Кэмпбеллу девятнадцать и он уже давно перестал думать о своей жизни в том привычном понимании, как это бывает у всех остальных юнош его возраста. Он не строит нормальных планов на будущее. Он о будущем и не думает почти что совсем. Живет сегодняшним днём. Поступление в университет не привлекает (никогда не привлекало на самом деле), да и не является возможным с его диагнозом. Думать он может только о том, как в моменте побороть свою маниакалку. Кэмпбеллу девятнадцать и это последний год его тинейджерства, который он скорее всего проведет в психушке. И это не грустно и даже ни коим образом не печально. Он и рад, что свои лучше годы проводит в обстановке, кардинально отличающейся от семьи и дома, от родни, от отца, от всех и всего, что было в его жизни раньше. Кажется, что рутина, та рутина, которую предлагала ему семья, убивала юношу изнутри, пожирала, уничтожала. Именно это его и сломало, наверное. Кэмпбеллу девятнадцать и он в какой-то степени гордится своим диагнозом вместо того, чтобы бессмысленно страдать, жалеть, ненавидеть себя и убиваться. Хотя, нет. Страдать он успевает, когда ловит эпизоды. Но таблетки его корректируют, а в случае особых обострений помогают уколы и долгий-долгий сон. Кэмбеллу девятнадцать и он просто хочет остаться ребёнком. Хочет, чтобы ему позволили продолжать быть в стенах этой больницы наивным мальчиком со светлой душой, каким он был в своём раннем детстве. Всё равно внешний мир слишком жесток для него. А здесь, в психушке, ему безопаснее. Он не хочет вылечиться и избавиться от биполярного расстройства. Всё, что ему необходимо — это выучить пару новых мелодий на гитаре и выпить вечером свою порцию горячего и очень сладкого какао. Кэмпбеллу девятнадцать и вся его жизнь держится лишь на мечтах и безудержном полёте мысли. Он живет и дышит в свободе своей ограниченности. Да, быть запертым в психушке не так весело, как может показаться, но для него это настоящее счастье. Настоящее. Потому что здесь никто не указывает ему, что делать (за исключением главной медсестры, которая по расписанию пичкает таблетками). А что самое главное — никто не запрещает мечтать и не заставляет поскорее вырасти и стать серьёзным, как это раньше привычно делал — да и продолжает делать во время своих редких визитов — отец. — Сэм, уже поздно! Всем психам пора спать. Да, я знаю, что ты не псих. Но тем не менее. Без меня ты никуда, а пока я живу в психушке — ты тоже тут живёшь. И пока я соблюдаю правила — ты тоже должен их соблюдать, — Кэмпбелл быстро и тихо тараторит себе под нос, лежа на своей постели и вытянув руки вверх над собой. В них он держит небольшую плюшевую игрушку — оленёнка, — Да, я помню, я уже сорок три раза нарушил правила. Но я псих, мне можно! А ты не псих, значит веди себя хорошо. О, нет, Кэмпбелл не ловит глюки и не слышит голосов. У него, в конце концов, БАР, а не шизофрения. (Хотя, вот у Фергуса шизофрения. А Фергус Кэмпбеллу друг. Мало ли, как это может передаваться?) Дело в другом. Кэмпбеллу достаточно одиноко в этой обстановке. А потому он, как ребёнок, порой предпочитает общаться с неживыми плюшевыми игрушками вместо людей. — Эйрон, а ты ему не поддакивай! Или это бунт против того, кто таскает вам печенье ценой своей жизни? — Кэмпбелл щурится и чуть надувает щёки, что смотрится со стороны очень смешно. Он бросает плюшевого оленёнка на кровать, а тянется руками к залёному дракону, что лежит прямо рядом с его головой, — Эйрон, тебя не учили, что кусать руку, которая тебя кормит, очень низко? — парень выпытывающе встряхивает игрушку в воздухе, но при этом действия его остаются достаточно бережными. Он любит свои мягкие игрушки и дорожит ими невероятно. Хоть и часто показательно с ними ругается и спорит. Никому особо не нравится, когда Кэмпбелл ведет эти свои односторонние беседы. Он ведь может болтать вот так часами без умолку. И ему не надоедает. А вот окружающим надоедает, ещё как! Медсестры начинают суетиться и думать, что у парня обострение. А другим психам хватает и своих голосов в голове, телевизора и радио. Потому разговоры Кэмпбелла им ни к селу, ни к городу. — Сэм, ты обиделся на меня? — Кэмпбелл виновато дует нижнюю губу, увидев, как одиноко и обиженно лежит на боку оленёнок. Точнее, игрушка просто лежит, она не может этого делать с какими-то человеческими эмоциями, но разум парня сам придает этому определённую окраску, — Ладно, простите! Можете хулиганить сколько хотите! Я рад, что у меня есть такие друзья, как вы, — он сгребает в охапку все три свои игрушки и, зажмурив глаза, крепко прижимает их к своей груди. Кэмпбелл словно плавится от любви, которая его захлёстывает. Он гладит мягкие темные кудряшки барашка Томаса, целует сухими губами макушку олененка Сэма и треплет длинный хвост дракона Эйрона. Эти игрушки уже давно не выглядят чистыми и новыми. Они затертые, их цвета потускнели, ткань будто запечатлела на себе едва заметный след от каждого любовного прикосновения хозяина. Но Кэмпбелл не стал любить их меньше. Напротив. С каждым днём чуть сильнее. Его игрушки словно несут в себе воспоминания о биографии. По крайней мере во все времена, что Кэмпбелл провел в психушке, его сопровождали верные плюшевые друзья. И с ними парень чувствует в разы спокойнее. Они будто являются постоянным напоминанием о стабильности и счастье. Вдруг в дверном проёме бесшумно появляется уставший и отчасти измученный Фергус, наблюдая исподлобья за происходящим в комнате. Он в целом всегда очень неожиданно появляется и исчезает тоже. Его трудно засечь. Кэмпбелл даже не старается это делать обычно. Просто его гиперактивный разум в эпизодах мании и сам хорошо переключается. — О, это же Фергус! — если бы у Кэмпбелла был хвост, то, клянусь, он бы им завилял в то же мгновение, — Ты, кстати, снова пропустил какао. Я выпил твою порцию. Хотя я не спросил разрешения, прости, пожалуйста, — обычно он спрашивает заранее, когда Фергус уходит. И тот всегда разрешает. Но Кэмпбелл не перестаёт спрашивать из раза в раз. — Молодец, — Фергус улыбается уголками губ и медленно смыкает веки. Все его движения плавные и размеренные. С оттенком и шлейфом усталости. Он в палату не заходит, а словно вплывает. — Кстати, где ты был? Принёс что-то интересное? — Кэмпбелл быстро поднимается из лежачего положения, так и не отпуская из объятий свою ораву плюшевых зверей. В его карих глазах сверкает нечто очень ценное Фергусу. То, чем парень отличается от всех остальных обитателей психушки. В ответ — лишь многозначительные молчаливые пожимания плечами. И скромная улыбка. Фергус снимает с головы шапку, стряхивая с неё мелкую снежную крупу прямо на пол. Бросает сумку на свою кровать. Потом снимает курточку и так же стряхивает снег. Кэмпбелл внимательными глазами следит за этим. Смотрит, как уже подтаявшие снежинки спадают на пол и, не долетая до него, превращаются моментально в мелкие капельки воды. Что-то щёлкает в его разуме, подталкивая к тому, чтобы вскочить на ноги и оставить мягких "друзей" снова разбросанными на большой подушке. Он живо подлетает к окну, широко его распахивает, запрыгнув на подоконник, и высовывает наружу голову, встретившись кожей разгоряченных щёк с острой с грубой прохладой зимы. На улице так темно, что почти ничего не видно. Луна скрылась где-то за тучами, а потому её свет не играет в обилии кристалов снега, не отражается, не освещает бесконечную тьму. Но Кэмпбеллу не нужно видеть снег. Ему достаточно чувствовать, как снежинки вместе с порывами ветра врезаются ему в лицо. — Кто опять открыл окно? Мы сейчас тут все померзнем! — начинает возмущаться кто-то, но ни Кэмпбелл, ни Фергус, не обращают на эти слова внимания. Некрасиво, наверное, игнорировать чужие потребности и желания. Но момент такой сказочный. В Шотландии наконец выпал снег. Не сказать, что это носит характер особо редкого явления. Каждый год одно и то же. Но тем не менее, снега Кэмпбелл всегда ждет с замиранием сердца и тихим предыханием. На нос ему упала снежинка. Так глупо. Ведь в детстве он так отчаянно пытался ловить их руками. А снежинки, будто специально обходя его стороной, пролетали мимо, не попадая ни на озябшие покрасневшие ладони, ни на высунутый наружу дрожащий язык. А сейчас снег летит ему прямо в лицо. И Кэмпбелл улыбается, расцветает, словно ему снова лет десять. Он бы и сейчас с радостью пошёл лизать столбы на морозе, чтоб примерзнуть к ним намертво, а потом долго-долго жалеть об опрометчиво совершенной ошибке. Только вот сейчас ему нельзя никуда выходить. Он может только открыть окно (и то, не на долго) и ловить языком снежинки. Со стороны выглядит глупо. Здоровый лоб, а всё ерундой мается, будто пытается к себе так внимание привлечь. Кэмпбелу все равно на мнение окружающих. Он радуется моменту. Он вычленяет из всей тяжести и трудности своего бытия хоть какие-то крошки тихого и простого детского счастья. Его ребячество — не маска и не роль. Это его настоящее "я". И Фергус об этом знает, как никто другой. Почему-то именно он смог разглядеть что-то глубокое в этом парне. Понять его. Возможно, шизофреники просто по определению гораздо легче внимают чувствам окружающих, чем любые другие люди, а потому способны проникнуться чужой натурой, пропитаться всей её сутью, пытаться изучить досконально, не прекращая попыток читать между строк. Фергус садится на свою кровать, скромно сложив руки, и не прекращает наблюдать за Кэмпбеллом, который так рвётся к колючему морозу навстречу, что рискует выпасть из окна. Старший следит за тем, чтобы этого ни в коем случае не случилось. Если что, готовится ловить. На самом деле, парень порой бывает выглядит так, словно ему жизненно необходимо побывать на воле. И порой Фергус очень хочет вытащить его туда, наружу. Только чтобы тот не кис так обречённо. Только чтобы улыбался. — Тебе одиноко, Кэмпбелл? — Фергус вдруг потянул уголки губ вверх, как-то кисло и до больного чувственно. Юноша обернулся к нему на секунду, растерявшись от внезапного вопроса, и тут же захлопнул окно, когда почувствовал, как мурашки побежали по плечам. — Нет! Конечно же нет. Как мне может быть одиноко? — он нервно фыркнул и попытался улыбаться, как обычно, но выражение лица приобрело какую-то степень ошарашенности, что было вполне уместно, — Вокруг столько психов. Включая тебя. А ещё Эдди. Тоже интересный персонаж. А ещё Томас, Эйрон и Сэм! Лучшие друзья как никак! Фергус мог бы замурлыкать, если бы был котом. Ему всегда нравилось слушать то, в какой манере Кэмпбелл повествует. И как переключается, мечется от одной темы до другой, скачет бегло. Как восторженно говорит о своих любимых игрушках. — Кстати, ты знал, что мягкие игрушки по ночам защищают от монстров? Да-да, от тех самых, что вылезают из-под кровати и хотят схватить за пятку. От них спасает только одеяло. И любимая игрушка, которая ночью оживет и отгонит от тебя любую хтонь. Круто, правда? — Кэмпбелл так громко восклицает, так широко улыбается, сверкает искорками в глазах и едва ли не пищит, на что слышится раздражённое замечание от кого-то из психов, кто уже лежит в постели и готовится ко сну. Юноша на пару секунд оглядывается, у него немного расширяются глаза и едва розовоют щёки. Зубы скрываются вдруг за губами, но улыбка с лица не сходит, хоть и становится неловкой. Кэмпбелл пожимает плечами и тихонько прыскает от смеха. Фергус тоже хихикает себе под нос, держа руки скрещенными на груди. Пожалуй, спокойнее всех к его экспрессивному характеру относится именно Фергус, как бы странно это ни было. Он не только спокойно это воспринимал всегда, но и мог посмеяться вместе с Кэмпбеллом, даже когда все остальные молчали с серьёзными лицами. А ещё умилялся, наблюдая за тем, как этот парень разговаривал со своими игрушками, будто с людьми. Фергус тянется к своей сумке, качнувшись в воздухе из стороны в сторону, ловко открывает молнию и пару секунд там копошится. Кэмпбелл, как ребёнок, не может сдержать или скрыть как-либо своего любопытства. Он заглядывает через плечо, пока его темные брови, стремясь вверх, скрываются за отросшей светлой чёлкой. — Я не знаю, что говорить. Пусть... — голос Фергуса будто бы низко скрипнул и дрогнул, и он прокашлялся, — Пусть он тоже защищает тебя от монстров, — на лице начинает зиять такая мягкая и застенчивая улыбка, когда он достаёт из сумки вязанного (кажется, крючком, но это не точно) мягкого лисёнка. Он протягивает его парню, а тот просто смотрит и хлопает ресницами несколько секунд, замерев, как восковая статуя. Он смотрит на игрушку. Смотрит на Фергуса. Потом снова на лису, но уже чуть удивлённее. А потом расцветает в широченной улыбке и взрывается от восторга. — Это мне? Это мне?! Мне, правда мне?! — и плевать уже на то, что в психушке нельзя так громко орать вечером, что кто-то будет возмущаться или даже пожалуется медсестре. Кэмпбелл не хватается первым делом за подарок. Он чуть ли не прыгает на кровать рядом со старшим и вешается ему на шею, крепко обнимает и пищит от восторга. Ну чем не лисёнок? — Тебе, кому же ещё, — фыркает Фергус, но улыбается все так же мягко и снисходительно, обнимает в ответ одной рукой, ею же и гладит по спине. Он знал, что этот подарок ему понравится. Потому не пожалел на него своих последних денег. Радость этого мальчишки стоила каждого фунта и каждого пенса. — Спасибо! Спасибо, спасибо, спасибо! У меня будет новый друг!!! — Кэмпелл тянет широкую улыбку, сверкая зубами, выхватывает лисичку, прижимая её к своей груди, но не отлипает от старшего, обнимает его так же крепко и пищит от восторга ему в самое ухо. Тот кривится незаметно, но слов возражения не озвучивает. Только тихо посмеивается. Кто-то в палате и правда начинает громко возмущаться, да и не один. Кажется, сейчас подойдет кучка психов и надает им обоим по загривкам за сорванный сон и испорченную ночь. Но никто из них об этом особо не задумывается. Кэмпбелл просто счастлив из-за подарка. Фергус счастлив видеть его счастливым. — Я назову его... Мистером Лисом! Да, ему подходит. Он выглядит очень важно, — парень внимательно раглядывает игрушку, крутит ее в руках, щупает со всех сторон. И не может в этот момент сидеть на месте спокойно. Его переполняют эмоции. Они заставляют дергаться обе ноги. — Рад, что тебе понравилось, — виновник этого эмоционального всплеска умиротворенно выдыхает, шмыгает носом, а потом трёт его указательным пальцем. После того, как он вернулся с мороза, по привычке начал течь нос. Но это нормально, должно скоро пройти. — Ты самый лучший, Фергус, — Кэмпбелл, кажется, взорвался бы на месте, как комета, если бы не поцеловал его в щёку. Быстро, но с усилием. Он буквально клюнул его в щетину губами, не зная, как иначе может выразить свой восторг и благодарность, которым предела не было. Отец почти ничего ему не приносил и не дарил за всё это время. А все те игрушки — Сэм, Томас, Эйрон — он забрал с собой из дома. Дома Кэмпбелл ещё был здоровым и любимым ребенком. Дома его когда-то давно холили и лелеяли. Когда он попал сюда, любовь, забота, ласка и внимание испарились окончательно. Осталось лишь разочарование. И хладнокровные требования наискорейшего выздоровления и избавления от этой тяжкой муки. Будто для его родителей она была более тяжкой, чем для самого парня. — Я покажу его всем психам! И медсёстрам! А завтра похвастаюсь Эдди! Он лопнет от зависти! — юноша резво вскакивает с кровати и вприпрыжку летит к двери, — Мистер Лис теперь будет моим помощником на радио! Как же круто, черт! — едва успевает договорить он и испаряется. Побежал тыкать своей игрушкой каждому встречному и доселе неспящему в лицо (кроме Розали, наверное: ей он ничем не стал бы тыкать в лицо из простого человеческого уважения к её расстройству). А Фергус остаётся сидеть на своей кровати и тихо хмыкает, почти свистнув носом. "Кэмпбелл Бейн в своём репертуаре", — проносится в его мыслях. И что-то тёплое разливается от щеки прямо к сердцу.

***

Кэмпбелл часто ворчит во сне. Иногда он может заплакать. Иногда резво бьет ногами под одеялом. Иногда просто лежит и дрожит. Иногда вскрикивает. Очевидно, его порой жутко донимают ночные кошмары. И в такие моменты Фергус не спит. Он просто лежит и с непритворным волнением наблюдает за парнем, дожидаясь, пока его сон станет более спокойным. И сам не знает, почему он так делает. Просто привычка. В конце концов, шизофреники по своей природе те ещё эмпаты. И спать, пока другому худо, им едва ли удаётся. Сейчас Кэмпбелл спит очень спокойно, даже умиротворённо, откинув в сторону одеяло, которое, к тому же, теперь лежало криво-косо, чуть ли не поперёк кровати, и прижав как можно крепче к груди вязанную рыжую игрушку. Фергус не может перестать смотреть на это. Почему-то изнутри пробирают чувства восторга, восхищения и гордости самим собой. Его идея подарить Кэмпбеллу новую игрушку оправдала себя на все сто. Теперь его подарок будет для него чем-то очень важным и дорогим, как и остальные игрушки. Теперь с его подарком он будет разговаривать. С его подарком будет спать в обнимку, как сейчас. С его подарком будет ходить на обед, воровать печенья, с ним будет сидеть на радио, с ним будет гулять. Это ли не лучшее чувство, какое только можно представить? Когда твой подарок поистине нужен. И может быть мягкие игрушки на самом деле не могут спасти никого от монстров из-под кровати, потому что тех просто напросто не существует. Однако, очевидно, что мягкие игрушки спасают разум Кэмпбелла от абсолютного сумасшествия. А это уже дорогого стоит.