Хуже пяти пуль

      Нет, ты ничего не скажешь. Что вообще говорить, когда и слов-то нет. Просить о помощи? Окликнуть, заставив задуматься? Поборов гордость (а разве уже не сделал это, когда отправился к нему в тюрьму?), всё-таки признаться, что всё ещё любишь?       Нет. Ни словечка. Лучше всё-таки умереть здесь и сейчас, раз так удачно подвернулся шанс.       Шахматы. Чёртовы шахматы. А ты ведь наблюдал за тем, как Разумовский оттачивал свою игру перед сном. Не понимал, почему Серёжа так напряжённо перебрасывает в руках фигурки слона и королевы. Хотя какой он теперь Серёжа — самый настоящий Сергей Разумовский и никак иначе. Наниматель, гений, миллиардер.       Нужно собраться хотя бы духом: это уже не твой Серёжа, ничего не будет как раньше. Да что может быть, как раньше, если на тебя нацепили ошейник, который готов в любой момент разодрать твою глотку и оторвать к чертям голову!       Дьявол, он ведь настоящий ошейник нацепил. Сначала эти приказания отдавал, чуть ли не «на место» орал, когда отходили от его плана, а теперь, совсем как собаку, посадил на поводок. И зачем ты вообще в это ввязался…       Ответил на никак не желавший удаляться с телефона номер. Собрал своих ребят. Отправился в эту дурацкую тюрьму. А всё для чего? Думал ли, что вот так встретит друг детства и самый дорогой человек из живых? Хотя чего можно было ожидать, о чём думать, когда вы закончили на сорванных голосах и пожеланиях друг другу катиться ко всем чертям. Надеялся, что Разумовский в объятия кинется? Хрена с два, Волков.       Ты каждую секунду надеялся, что он с тобой поговорит. Хоть что-то расскажет, хоть где-то появится спасительная брешь, и ты наконец поймёшь, что же такое творится с твоим Серёжей.       А ничего с твоим Серёжей не творится. Просто ты ему не нужен был ни сейчас, ни тогда. А помощи попросил, потому что ты удобный, а «по старой дружбе» ещё и дешёвый. Хотя Разумовский вроде и не скупился, но деньги же, свою долю, ты так и не взял: оставил в сумке в своей комнате, ожидая, что, когда всё это кончится, ты молча оставишь их у Сергея, пока того не будет у себя, и уйдёшь. Надеялся ли на что-то с таким планом? Вероятнее всего.       Но сейчас всё это уже неважно. Есть Разумовский, Гром и эта игра. А ты в ней слон, неуклюжий, огромный, неповоротливый. Таким ты и оказался в жизни Разумовского, а теперь выполняешь свою роль и на доске.       А Сергей сидит спиной. И ни по твоим глазам, ни по жестам не узнает, о чём думаешь. А сумел ли бы? Конечно же. Это единственное, в чём ты ещё уверен…       А вот и Разумовский убил слона, того самого парнишку, что присматривал за Марго и так неумело пытался следить за тобой. Интересно, а включил бы Сергей в игру Марго, если бы не хватало людей? Неужели эту белую ворону он любит больше тебя, Волков? Или же он просто видит в ней самого себя и так спасается?       Нет, Марго он бы не пожертвовал, а вот тобой…       — Хочешь следующий ход? Ты его получишь! — разъярённый голос Грома рикошетом летит от стен прямо в Сергея. Тебе хочется ринуться почти на каждый его вопль и придушить, чтобы больше ни звука, чтобы никто не смел повышать на Серёжу голоса.       Но ты не сможешь.       Плечи Разумовского отчего-то вздрагивают, вся фигура напрягается и выпрямляется натянутой до предела струной — вот-вот лопнет, ты почти уверен. Что-то произошло — ты по одному неуловимому движению головы понимаешь это, — что-то страшное и неизбежное. Нет, не мог Сергей так быстро проиграть.       Браслет на шее нагревается, краснеет круг, электричество щёлкает по коже. Вот и всё. Ты не увидишь ни победу Серёжи, ни его маловероятного проигрыша. Забавно: ты лишь фигурка в его игре мести, но отчего-то болеешь за него. Потому что болен им на голову. Неизлечимо…       — М? — Сергей поворачивается.       Тихо до невозможности. Кажется, все вокруг затаили дыхание.       Не сработал. Твой браслет не сработал!!!       Есть судьба или нет, но ты ей благодарен. Ещё один шанс. Вот сейчас. Хотя бы прошептать.       «Я…» — виснет на губах, когда Серёжа смотрит тебе в глаза. Разочарованный. Недовольный. Красивый…       — Грёбаная китайская техника… На неё никогда нельзя положиться! — сказал про ошейник, а в глаза — будто про тебя. — Что ж… придётся всё делать самому.       Ты уже знаешь, что будет. Чувствуешь своим волчьим нутром. И ничего не можешь сделать, ничего сказать…       Ты видишь ужас в глазах Грома, чувствуешь злость, сочащуюся вокруг от твоей команды, и не испытываешь ничего кроме сожаления и ненависти. Вместе они так отвратительны на вкус…       — Прости, Олег, но правила есть правила!       Сначала ты ничего не чувствуешь. Затем твоё тело пронзает острая боль — одна за одной. Пули врезаются в тебя, словно недостающие детали в пазы. Третья, четвёртая, пятая…       Затем грохот. За ним звон. И тишина. Больше ничего, кроме неё…       — Волков! Олег, ну же, вставай!!!       Открываешь глаза. Тело тяжёлое, словно пытаешься вытянуть его с того света. Странное ощущение.       Задремал в буханке, ну конечно. Нетипично, но, учитывая последние обстоятельства и собственную войну в голове, оправданно. Бесконечные мысли о Серёже, как оказалось, выматывают хуже самых сложных заданий.       — Ты чего, приуныл, что ли, герой-любовник?       — Чего?       Нет, Шура, конечно, тот ещё шутник, но это уже за гранью.       — Ты берега не попутал?       — Эй-эй, остынь, скоро Грома подгонят, а ты тут на взводе. Расслабься и получай удовольствие.       Отворачиваешься, трёшь переносицу. Неужели по тебе так видно, что волнуешься, тревожишься за Серёжу? Для них-то он Разумовский, большой денежный мешок, пусть немного сумасшедший и чересчур вычурный, но прежде всего работодатель. И никто из них не знает про ваше прошлое. Один Вадик понимал, по кому под все эти тоскливые песни скучал Олег. И слава богу, что этого самого Вадика здесь нет. А-то устроил бы тут стендап-прожарку. Нет, такого тебе не надо.       Натягиваешь маску до глаз, чтобы видели меньше эмоций, делаешь вид, что занят внешним видом формы, забываешься.       И кто придумал пытаться «договориться» с этим громилой?! Может, Гром и догадался, что всё это подстава, но проблемы решал на этот раз не так грациозно — кулаками. Конечно, тут же не гражданские, можно раскидать всех. Хорошо, что успел, пока самоуверенный мент не успел угнать самолёт.       Ты красиво вырубаешь его прикладом.       — Идиоты…       Неужели можно было так просчитаться! Или это ты допустил ошибку: личное перевесило профессиональное, и ты стратегически просчитался. Нет, пора брать быка за рога.       Остаётся довезти Грома до Серёжи, дождаться, пока тот совершит месть и наконец нормально поговорить. А почему ты так думаешь, откуда такие мысли… Неужели ты так прощения у него хочешь попросить — своей собачьей верностью доказать, что на всё ради Серёжи готов до сих пор? Не словами, так поступками? Или боишься, что слова тот не захочет принимать. Ты его совсем же не знаешь, не узнаёшь…       К чёрту. Никакого больше плана. Дальше только по ситуации.       Вновь в этом дурацком фиолетовом плаще, так красиво подчёркивающем фигуру. И когда только Серёжа успел так накачаться. Неужто всё-таки в тюрьме. Ты догадывался, что было там с Серёжей, но надеялся, что он не только дал отпор каждому, кто посмел хотя бы дотронуться до него, но и крайне жестоко отомстил.       Ты чувствуешь это внутри. Злость, огромную, безграничную и беспощадную. Злость на каждого, кто делал ему больно. А сильнее всего — на Грома, из-за которого Серёжа оказался в этой проклятой тюрьме. Если бы не приказ не трогать Грома, ты бы уже давно из праха этого грёбаного мента заказал алмаз к кольцу для Серёжи. Но нет. Сказано не трожь — значит, не трожь.       — Мы вернулись! Я… — вот сейчас! Сейчас пора сказать то самое, когда добыча, главный враг Серёжи, у тебя в руках. Когда ещё будет момент лучше? А он даже не поворачивается. Стоит, словно нарисованный, любуется собой в разбитые зеркала. Подойти бы сейчас к нему, наклонившись, положить голову на плечо, обнять и на ухо прошептать, чтобы никто не слышал.       Но ты не успеваешь даже обдумать, насколько возможно эту мечту исполнить: у Разумовского в руках странный пульт.       — Что это… — только и успеваешь обронить, как в горло просачивается удушливый газ. Нет, это точно не конец. Не может же Серёжа так…       Открываешь глаза. Клетка. Ошейник. Предательство.       Нет… Ты всё-таки скажешь. Либо сейчас, либо никогда.       — Серёжа!       Он лениво оборачивается на тебя. Ты видишь: Гром ещё не очнулся, хотя почти все уже пришли в себя. Серёжа и Гром за столом, голографические шахматы светятся в воздухе между ними, Гром закован на стуле — безумие какое-то и полный бред. Точно! Ты бредишь.       — Чего? — Разумовский бросает это, как подачку.       — Серый, я люблю тебя.       Когда ты ещё это скажешь.       А Разумовский молчит.       — Волч… — вдруг неожиданно слишком мягко и изумлённо роняет он и смотрит почти испуганно.       Железные прутья врезаются в ладони: ни сломать, ни раздвинуть. Позади недовольно бубнят наёмники. А тебе уже плевать. Главное ты Серому сказал.       Но тут начинает происходить что-то странное. А ты ничего не можешь сделать.       Серёжа прижимает руки к голове, начинает метаться, точно в жару, выкрикивать страшным голосом:       — Уйди, Тряпка! Только тебя не хватало! Нет, это ты тут паразит, умри-умри-умри!!! — Серёжа тянет себя за волосы, почти выдирает, а ты только сильнее в эти холодные прутья вжимаешься, кричишь, но ничего не можешь сделать. — Сдохни, тварь, это моя голова! Прочь из неё!!! А вот и нет, это вы вдвоём тут лишние: один — слабохарактерный нюня, второй — предатель. А предателей свойственно расстреливать!       Хватает пистолет.       — СТОЯТЬ!!! — командный голос... Думаешь, это сработает?       — Ха-ха-ха-ха!       Серёжа простреливает себе висок.       Тебе плевать, что ты в плену и отсюда уже не выбраться. Плевать, что будет со всеми в этом зале. На всё плевать, плевать, ПЛЕВАТЬ!!!       Ты молчишь — в горле ком. Нос щиплет, а ты не можешь отделаться от противной влаги, скопившейся в уголках глаз. Их, словно залили кислотой. И не можешь шевельнуться.       — Серёжа…       — Эти Тряпки мертвы. Можешь не благодарить, — из тени его упавшего тела встаёт фигура.       Чёрные перья, жёлтые глаза, лицо Серёжи — огромная Птица с пистолетом, направленным на тебя. Ты где-то её видел. Но твоя жалкая память не даёт даже шанса вспомнить где.       — А мне и не нужны благодарности! — она заливается хохотом, а ты отключаешься. Кажется, безумие всё-таки заразно…       — Волков! Олег, ну же, вставай!!!       Открываешь глаза. Это уже точно где-то было. Дежавю накрывает тебя с головой. Она болит. Тебя точно вытащили с того света. Пугает.       Подколы ты пропускаешь мимо ушей. Выходишь на улицу закурить. Просишь у кого-то из команды, потому что сам давно не притрагивался к сигаретам. А сейчас отчего-то кажется, что если не затянешься — сойдёшь с ума. Ещё и это странное чувство тяжелым грузом на дно тянет. А какое дно у твоего омута ты не знаешь. И знать, кажется, не хочешь.       Скоро привезут Грома, а пока…       Есть время написать Серёже. Кажется, тебе снилось что-то жуткое про него. Самое время поговорить, а-то встало, как кость в горле. Даже сознание уже начинает подначивать. Так и до клиники недалеко.       Гудки на октябрьском холоде противно виснут в воздухе. Ещё как на зло ни души. Так хотя бы человеком себя можно было почувствовать. Ан нет — одиночество, да и ты один на один с этой ледяной глыбой, намёрзшей за последние несколько лет разлуки.       — Олег, я не буду оплачивать тебе сим-ку. Неужели ты не можешь справиться с проблемами без меня?!       — Серый, я поговорить хотел…       — Да ладно!       — Послушай, пожалуйста. Я… я был не прав тогда. Если бы я стал миллионером, я бы тоже предложил тебе никогда не работать. Да и… прости, что сомневался в твоей верности.       — Мило.       Ты не шевелишься. По дыханию пытаешься определить, что он ответит. Вот момент, которого ты годами ждал, прокручивал в голове. Только гордость и обида мешали его приблизить. Дурак.       — А ты не думал, что и не нужен был никогда мне? По-твоему, я без тебя скучал и убивался? Не-е-ет, я создал самую крупную паутину в Питере, люди были подвластны мне, как марионетки, я владел судьбами, стал почти Богом. Как думаешь, нужна ли Богу ободранная шавка, думающая, что она хищник. Верно! Нет. И ты серьёзно придумал себе, что ты вот так трусливо наберёшь мой номер, сопливо раскаешься и я упаду в твои объятия, как в розовых мелодрамках? Нет, Олег. Ты просто всегда был полезен, не более. А сейчас ты выполняешь свою работу. Так сделай её хорошо.       Ты знаешь: Разумовский улыбается, проговаривая довольно последнюю фразу.       — Я тебя понял.       Сбрасываешь разговор. Куришь. Молчишь. Смотришь на мерзкий слепой снегопад. Не чувствуешь ничего.       Ты резко открываешь глаза. Кажется, ты заснул. И разбудил тебя Серёжа. Рваное дыхание, вскрик. Кошмар. Определённо кошмар.       — Нет…       Ты оборачиваешься: это, что ли, Серёжа на твои мысли ответил, или просто бормочет во сне?       — ААА!!! — он подлетает с подушек, ничего не видит перед собой.       Испуганный, задушенный чудовищными образами.       Что с ним делали в тюрьме? Что? Что?!       — Опять кошмары спать не дают? — только и удаётся спросить. Ты всё ещё не знаешь, как наладить связь…       А Серёжа молчит, ещё не понимает.       Ну, была — не была.       Ты встаёшь, не дожидаясь ответа, и, аккуратно садясь на кровать, кладёшь ему руки на плечи, а потом приобнимаешь. Ты помнишь, как во времена всех бед и кошмаров, вы умели прижаться к друг другу и спастись от любой катастрофы, пусть даже вселенского масштаба. Разве что-то изменилось сейчас? Ты ведь научился этому у Серёжи, постоянно требующего ласки, лезущего в объятия и трогающего, трогающего, трогающего…       Вы ведь почти не отставали друг от друга: на людях — хлопнуть по плечу, ухватиться за рукав, пожать руки, хотя поздороваться с утра ты успел, чмокнув любимый нос и уткнувшись после в щёку; наедине — так, что от трения электризовался воздух. Что же изменилось сейчас?       Ты прижимаешься осторожно, будто боясь поранить. А он молчит. Не двигается. Только сопит.       — Серёж, что с тобой происходит?       Грудь обжигает — он отталкивает тебя ладонями, зло сводит брови, закатывает глаза.       — Что ты тут делаешь?       — Охраняю тебя. Это же моя работа, забыл? — обида и попытка замаскировать её под шутку. Ещё одно отвратительное сочетание. Почему ещё одно? Разве какое-то уже было… Хотя неважно.       Серёжа подскакивает, бежит куда-то к тумбочке.       — Что с тобой происходит?       Он резко оборачивается, сверлит тебя взглядом.       — Я же вижу, что-то не так. Серёж, ты можешь мне доверять.       — А если и происходит, с чего я должен тебе что-то рассказывать? И с чего это я должен тебе доверять?       — Если тебе нужна моя помощь…       Серёжа отворачивается, кажется, задумывается. Вот сейчас всё изменится.       — Всё… Всё в порядке.       — Ты…       — Я же сказал — всё в порядке! — срывается он на тебя.       Дурак, ну и зачем ты в это ввязался?       Ты поднимаешь руки в примиряющем жесте, а Разумовский тяжело дышит.       — Лучше… лучше позови наших гостей. Пора, — он прижимает ко лбу руку. Наверное, в другой вселенной, ты бы мог оставить на её месте поцелуй. — И, Олег. (Ты оборачиваешься, стоя уже на выходе.) У меня нет поводов доверять кому-либо, тебе в том числе. Прекрати донимать меня.       — Будет сделано, — через силу произносишь ты и уходишь. Жалкий пёс.       Ты открываешь глаза. Та самая допросная, где Разумовский общался с доктором. Пока Серёжа переодевается и бурчит на тебя, ты замечаешь кучу листков, оставленных психиатром. Никто не видит — ты укладываешь их в сумку: слишком жуткие и странные фотографии на них. Да, ты многое видел на войне, на работе… но такое впервые. Тебе отчего-то страшно. Но страшнее, если тебе не получится спасти сейчас Серёжу. И ты, закрывая на ходу сумку, следуешь за ним, вставая за спиной.       Вы в Италии. Он выделил тебе огромную комнату, но ты всё равно зачем-то идёшь к нему. Чувствуешь, что что-то не ладно, не можешь понять. И, конечно же, ты в суматохе забыл про эти дурацкие бумажки. Ты найдёшь их чуть позже, а сейчас ты идёшь к нему в комнату, потому что отчего-то уверен, что должен быть сейчас рядом с ним.       — Воу-воу, полегче, это я! — ты видишь его испуганные глаза. Боже, что же с ним там такого делали, что он выхватывает клинки, не задумываясь, готовый прирезать нарушителя его спокойствия.       Больно. Лучше бы пропорол руку этим клинком, может, хоть так бы вы наконец нормально поговорили.       — Ты так жадно ешь… — признайся, ты бы хотел, чтобы, как раньше, он уплетал приготовленную тобой лазанью, а не этот чёртов фастфуд. — Тюремная привычка?       То ли шутка, то ли реально вопрос — ты уже и сам не знаешь.       — Чего хотел? — Серёжа скрещивает руки на груди. Вот опять не хочет разговаривать.       — Я пришёл сказать, что всё идёт чётко по плану. Вот только…       Врёшь. Опять нагло врёшь, потому что трусишь. Ты же пришёл не за этим. А зачем тогда вообще? Ты хотя бы чуточку понимаешь, кто перед тобой? Это Серёжа? Или человек, которого ты никогда не знал? За кем ты пришёл в эту тюрьму. Нет, ты не знаешь. А хочешь ли узнать?       — Скажи, ты действительно этого хочешь?       Ты хочешь узнать правду. Но зачем? Ты не понимаешь, откуда столько жестокости, столько ненависти скопилось в Серёже к этому несчастному менту. Да, ты бывал и не на таких заданиях. Но такой странный, изощрённый план, наполненный терактами, ты никогда не ожидал увидеть. Особенно от Серёжи… Неужели город их детства стоит жизни одного мента. Хотя почему ты задаёшься этими вопросами? Ради Серёжи, конечно, стоит.       — Знаешь, что со мной делали в тюрьме? — Ты не отвечаешь. Хочешь и не хочешь знать одновременно.       И он рассказывает. А ты всё ещё чувствуешь, что понимаешь не всё. Нет, одна тюрьма не могла так изменить Серёжу.       И ты вспоминаешь. Про те самые фотографии в сумке.       Возвращаешься в свою комнату. Достаёшь бумажки. Но фотографий там всего несколько. В основном записи почерком Серёжи. Ты не понимаешь, но не можешь вспомнить. Всё же… всё же было иным!       Нет, такими они и были.       Десятки листов, исписанных одной единственной фразой: «Я ненавижу Волкова». Ты всматриваешься в фотографии, видишь кучи голых трупов, зверски изуродованных, груды костей, на которых они покоятся. И ты понимаешь. Что ты во всём виноват.       — Ты не хочешь просыпаться. Ты не хочешь знать правду. Ты не хочешь мешать Серёже.       Волков открыл глаза. Операция должна была пройти идеально. Сергей обратился к нему как к опытному наёмнику. Осечек быть не должно.       Странный морок нашёл на Олега: видимо, встревоженное сознание подкинуло неприятные образы. Но всё развеялось. Главное — качественно выполнить работу. Не больше и не меньше. Как он всегда это умел.       — И помни, что всегда есть что-то хуже пяти пуль, — напоследок прошептала Птица, прежде чем окончательно покинуть Волкова.