Cardio

Во взгляде Виктора было что-то, похожее на лезвие: тонкое и острое, пожранное карей ржавчиной, но полосующее изнутри быстро, резко, рассекающе, что от одной оглядки — в брызги по стенам. Джейс расхлёстан от его оглядок по лаборатории так густо и обильно, что не соберёшь в пробирку на анализы. Может, в цистерну. Но Виктор не придаёт значение им. Он мало чему подобному придаёт значение, даже тону голоса, с которым говорит это: — Снимай рубашку. В голосе Виктора — сплошные согласные. Твёрдые, взрывные, грубые, о них разбиваешься, как вода о волнорез, чтобы потом сползти с другими звуками обессиленно вниз. Но Джейсу некуда сползать. Он и так — расхлёстан. Виктор сидит за соседним столом, вглядывается сосредоточенно в микроскоп. Пощёлкивает колёсико фокуса, худые пальцы с приятным пошкрябыванием поправляют стекло. В этот раз без привычной беглой оглядки, чтобы Джейс задержал дыхание — его сейчас будут вскрывать. Наживую. — Джейс, — повторяет, так и не дождавшись ответа. Джейс сглатывает вязкую слюну, скопившуюся во рту, и прикрывает мучительно глаза. Это было всего лишь очередным страхом Хэймердингера, очередной предосторожностью от Скай. Он не думал тогда, что в “очередном” будет крыться столько… исключительного. Хэймердингер сказал, что долгая работа с хэкстеком может теоретически оказывать влияние на них: это ещё плохо изученный кристалл, нельзя гарантировать его безопасность при постоянном взаимодействии. Позже Скай, глянув обеспокоенно на Виктора, поправила очки и предложила не дожидаться вскрытия очевидных побочек от исследований, начать регулярно проверять своё состояние, вести журнал наблюдений. Проверять. Фиксировать. Наблюдать. Джейс одновременно обожает и ненавидит эти слова. Сначала — за то, как Виктор режет его оглядкой перед попыткой выйти из лаборатории. Потом — за голос, который абсолютно формально предлагает обнажиться. И в последнюю очередь — за ощущения от “очередного”. — Мне помочь тебе раздеться?.. — в голосе дуновением проскальзывает смешливая ирония. Джейс представляет его пальцы не на предметном стекле микроскопа, а на своём пиджаке, жилетке, рубашке. Представляет, как он с такой же сосредоточенной внимательностью не пропустит ни единой пуговицы, как режущий остриём взгляд проведёт ледяно-колко линию по торсу. Да блядь. Джейс моргает, концентрирует взгляд на своих замерших руках над недокрученным механизмом. Он собирался уходить, собирался прошмыгнуть за спиной увлечённого Виктора, но когда бы это вообще работало. Он постоянно собирается, но так и не решается — собственный характер выводит из себя. Впрочем, что такое отсроченное решение. Это лишь нежелание принимать правду, которая режется недозволенным, но давно понятным. Джейс выдыхает. Откладывает на стол отвёртку, пласт металлической детали, откатывается на стуле от стола, поддевая пальцами узел галстука. — Раздеваюсь, — извещает деланно усталым выдохом. Виктор не отрывается от микроскопа. Лишь усмехается заметно в полупрофиль. — Хороший мальчик. Да блядь. Джейс закатывает в превозмогании глаза и поджимает сильнее губы. Дёргано развязывает узел со звучным в тишине шорохом, щёлкает пуговицами на пиджаке. Когда Скай впервые увидела доставленный к ним в лабораторию кардиограф, она с воодушевлённым волнением предложила помощь в его освоении — всё же у неё первое образование медицинское, она быстрее может проанализировать кардиограмму, интерпретировать её относительно нормы. Виктор прослушал поясняющую лекцию, заставил Джейса на пробу скинуть рубашку и попросил продемонстрировать, как и куда крепить электроды. Джейс сидел, смотрел, как напротив Скай в робкой смущённости показывает Виктору на его теле расположение. Она старалась не касаться его, оглядывалась вблизи на Виктора, ловила распахнутыми глазами его взгляд, но… Виктор смотрел на его грудь. На тёмные ареолы сосков. Уже тогда Джейс под его сосредоточенно-острым взглядом сглотнул несколько раз предательски, дрогнул уголком губ во внимательной улыбке, когда Скай оглянулась на него в редкий момент, потёр незаметно центром ладони о колено, стирая пот. Пульс сбивался, скакал хаотично, нервно. Первая кардиограмма показала разбитый частокол. — Жарко, — неловко посмеялся Джейс, почесав пальцем щёку. Скай засуетилась, вспрыгнула с шуршанием из-под длинной ленты кардиограммы к окну, посетовала, что проветривают редко. То было, конечно, правдой, но не всей. Джейс проследил за ней извиняющимся взглядом, а когда повернулся, замер. Виктор поднял на него свой долгий внимательный взгляд. Нечитаемый. Так проходится по лопаткам брусчатка при падении, считает позвонки, проверяет каждый нерв на отклик. И Джейс навернулся на этой проклятой брусчатке и сполз вниз по склону, каждой конечностью прочувствовал, как его… Расхлёстывает. Чувствовать возбуждение от касаний эрогенных зон — нормально. Чувствовать, как член крепнет в тесноте брюк от касаний Виктора, когда он спокойно разглядывает полураздетым и проверяет, что хэкстек не расплавил сердце — невозможно. У Джейса и ранее были вопросы к тому, что именно он испытывает в некоторых моментах к Виктору, но после введённых еженедельных проверок по здоровью от правды просто некуда бежать. И он не бежит — он раздевается. Мучительно, медленно, местами дёргано и раздражённо на самого себя за нерешительность и слабость. Отбрасываются пиджак на спинку стула, жилетка. Повисает красной тряпкой галстук поверх. Рубашку Джейс уже научено приспускает ниже, обвязывается скинутыми рукавами за пояс — в моменте должно быть что-то, что прикроет его эрекцию. В первый раз, когда он не ожидал, что это произойдёт, он был готов провалиться под землю от стыда, делал вид, что неожиданно решил сцепить ладони на паху. Он в принципе не ожидал, что его соски — настолько чувствительные. Виктор в своём репертуаре: каждый раз он открывает перед Джейсом новые горизонты. Не планировалось, конечно, что в сексуальном плане, но что есть. Пока Джейс обнажается, стараясь заранее не оглядываться на сгорбленную узкую спину за столом, Виктор продолжает безразлично изучать образцы, изредка поскрипывать ручкой, делая записи. Густо нашёптывает что-то себе под нос низами голоса, прицыкивает, поскрёбывает предметным стеклом. Воздух полнится звуками его рта, рук, голоса, пропитывается, и влажное смыкание губ в неразличимых словах вибрирует по коже. Да блядь. Джейс возбуждается уже от этого, зная, что будет дальше. С каждым разом он всё хуже и хуже держит концентрацию. После первого прецедента Джейс занервничал, смутился испытанного. Он был твёрдо убеждён, что между ними крепкая дружба, и ощущать такую свою реакцию на абсолютно неэротические прикосновения показалось странным, неправильным. Правда, успокоившись, Джейс отторжения или отвращения за это не испытал — напротив, возбуждение снизилось, но опустилось чем-то тяжёлым, увесистым в животе, логичным. Ему было приятно чувствовать руки Виктора на себе. Приятно, что рассматривал его, изучал взглядом. Сам Виктор ничего не заметил, судя по всему: на следующий день он буднично говорил на отвлечённые темы, шутил остро и едко, как Джейсу нравится, не держал дистанции и не акцентировался на прибывшем в их лаборатории устройстве — до конца недели. Во второй раз Джейс выдерживал приятную пытку с толикой научного интереса, внимания к собственным ощущениям — и от этого вовсе протёк головой. Когда Виктор выдавливал гель на свои длинные худые пальцы, Джейс задерживал дыхание и думал о разном. Когда он касался ими, прохладными, скользкими, он прикрывал глаза на долгом выдохе и ещё сильнее думал о разном. Думал о разном, но по итогу — об одном. После третьего раза Джейс уже двигал интенсивно ладонью в душе при лаборатории, задыхаясь под бой капель и откровенно закатывая глаза. Всё, о чём думал, как его накроет Виктор сзади, ошарит безразлично по грудным мышцам, подцепит ребром костлявого пальца мелкий сосок и начнёт с такой же холодной небрежностью выколачивать остатки мозгов из головы, проводить то вверх, то вниз, чтобы тот выпружинил из-под движения, твердел и снова лез под его пальцы. Тут Джейс осознал, что ему приятен факт не просто ласки обнаруженной эрогенной зоны — ему хотелось, чтобы Виктор был сзади него не просто статичным присутствием. Да блядь!.. Ещё один открытый горизонт взрывается мутной спермой по стенам. Желание, чтобы партнёр толкнулся узкими бёдрами в его, тоже в своём роде… допустимое. На уровне фантазий. Виктор объективно привлекательный. Его скулы — горный хребет, тонкие губы — потрескавшийся солончак, его взгляд — ох, его, блядь, лезвенный взгляд… Спокойно, Джейс, главное не будь похож на Скай с её робкими оглядками и просьбами взглянуть на себя, и ты будешь выглядеть вполне приемлемо. Приемлемо: так, как подобает другу, научному партнёру, а не медленно подтекающему головой. Хочешь открыть в мире новое, не спрашивай, но будь осторожен: вероятно, это открытие перевернёт мир, но совсем не так, как ты того ожидаешь. Например, перевернёт так, что ты дрочишь на Виктора и думаешь, насколько это важный звоночек. Сам Виктор ЭКГ проходил спокойно, устало-лениво: Скай он до себя не допустил (из понимания её симпатии или нежелания лишний раз обнажаться перед неблизкими), только принёс кардиограмму для изучения да пообещал, что они будут раз в неделю делать такие осмотры перед выходным, проверять, что влияния нет. Джейс расставлял электроды по схемке на листке, сглатывал, глядя на глубокую впадину меж ключиц, очертания острых плечей, спокойно вздымающуюся плоскую грудь, обхват корсета со штифтами под ней. Виктор под его касаниями был твёрдым, костистым, жилистым. Ладони горели от желания провести полновесно по каждому изгибу, проверить, действительно ли его талия помещается в обхвате пальцев обеих рук, но Джейс смаргивал, сглатывал мелко и откатывался на стуле к кардиографу. Кажется, что проходят они одно и то же, но слишком разные реакции. После третьего раза Виктор сказал, что решил с утра делать ЭКГ самостоятельно. Джейс подозревал, что он счёл его ненужным и отвлекающим от работы, но, судя по совершенно спокойной Скай, кардиограммы он передавал ей регулярно. Джейс тоже хотел так поступить, но… ничего не сделал. Джейс не говорит Виктору прекратить, Виктор не говорит, чтобы Джейс был самостоятельным — они просто молчат и работают, делая вид, что всё так, как и прежде. Или всё намного проще: всё действительно как прежде. Только на стороне Джейса происходят странные волнения и открытия, которыми он не спешит запалисто делиться, как новыми данными по хэкстеку. Зачем Джейсу это?.. Он не знает. Или прекрасно знает, но не хочет себе в этом признаваться. Ведь если сказано вслух, то всё, дороги назад не будет. Раздевшись, Джейс бесшумно идёт к кардиографу, тыкает, стараясь сфокусироваться, кнопки для включения. И только заслышав звук пробуждающейся ото сна техники, Виктор дёргается из-за стола, оглядывается. Взгляд просвистывает бегло по глазам, рассекает вниз вдоль тела, вскидывается мгновенно обратно и — к микроскопу. У него уходит полсекунды времени, чтобы посмотреть, а для Джейса эти полсекунды — летальны. В глазах Виктора ничего нет: ни интереса, ни оценивания, ни удовольствия — и это шпарит, режет, уничтожает, заставляет рефлекторно расправить плечи, приподнять подбородок. Чтобы привлечь, предстать лучше, заинтересовать. В мгновение его отведённого взгляда Джейс хочет устало накрыть ладонью лицо и закатить глаза от самого себя: это терминальная стадия, уже на уровне рефлексов он выкобенивается, впрочем, не то чтобы это впервые перед Виктором происходит, Джейс уже себя ловил на этом показушничестве перед ним, он банально не отдаёт себе отчёта в том, что делает это. Просто Виктор… Ох, Виктор. Он даже не знает, сколько чувств поднимает из глубин своим внимательно-спокойным взглядом. А теперь ещё — и руками. — Пара секунд, — неважно отбрякивается Виктор, сидя вполоборота и наскоро черкая последние заметки себе в тетрадь, чтобы потом подкатиться на стуле. — Ложись пока. — Я посижу, — сдавленно выговаривает Джейс и тут же чувствует, как голос тяжелеет, скашливает наигранно долго. Проводить ЭКГ лёжа Джейс сразу отказался, едва попробовав: когда увидел, как лицо Виктора склоняется над ним, тело моментально выпружинило сесть — нет, если ещё Виктор нависнет над ним, будет холодно-последовательно трогать его, то всё, всё, всё, это конец, это бесповоротный конец. Дописав пару строк, Виктор откидывает ручку на стол, отталкивается ладонью от его края и с постуком колёсиков проезжает по лаборатории ближе к кардиографу, не забывая прихватить трость и задать себе ускорение. В такие моменты Джейс ловит внутри себя обычную человеческую теплоту к нему, ту самую щемящую, мягкую, нежную, без налёта тупого желания: как нравится ему Виктор, который адаптирует всё вокруг под себя, как ему нравится его сосредоточенность, повседневная рутинность в каждом жесте, которая не врезается в память контрастами, но оседает тёплым осадком по каждому воспоминанию. В каждом движении Виктора всё настолько знакомое, родное, близкое, что Джейс иногда просто засматривается, чтобы насладиться этим ощущением покоя за грудиной, убаюкивающим умиротворением. Да, может, по этой причине он не станет никогда делиться с Виктором своей… сексуальной стороной. Ведь если он потеряет эти крошки покоя и уюта в ничего не значащих жестах и движениях — без нервов, неловкостей — он просто не переживёт это. Джейс садится на кушетку, задвинутую в самый угол лаборатории, отслеживает с теплотой, как Виктор обыденно цепляет держателем трости кардиограф, разворачивает удобнее к себе, научено-бегло щёлкает по панели, настраивая. А затем, даже не оглянувшись, перебрасывает трость в свободную руку и лязгает несильным ударом по ножке кушетки. — На стул садись. Неудобно. Да, Джейс не променяет это отношение Виктора никогда и ни на что. — Ты сейчас ножки у кушетки сломаешь, — прыскает в ответ глухим смешком, качнув головой, но поднимается послушно и идёт за своим стулом, перестраивает его, чтобы опустился ниже, на удобный для осмотра уровень. — Починишь. Джейс подкатывается обратно, неловко отталкиваясь слишком низко опущенным ногами от пола. Разница в росте играет шутку, но это всё равно лучше, чем лежать под Виктором и протекать головой. Тем более, сейчас. Виктор не смотрит, как подстроился Джейс на стуле, не смотрит, как он выдохнул на секунду расслабленно, опустив плечи. Он просто глядит в монитор, следя за чем-то, а затем… Достаёт не глядя из ящика под кардиографом гель. Пластмассовый бутылёк звучно посвистывает воздухом при надавливании, густо стекает тягучей прозрачной жижой на подставленные худые пальцы. Да блядь. Джейс давится вдохом, вталкивает его с усилием себе в глотку. Замирает. Каменеет тело, задерживается на полувдохе расправленная грудная клетка. Перестукивают колёсики при движении, шелестят провода, подцепленные к электродам. Когда Виктор подъезжает ближе на стуле, он не смотрит в глаза — на грудь. Вид его острого анфаса вблизи впивается ножом под рёбра, прокручивается мучительно беглым движением радужек в нефизическом ошаривании. Не оглядывает — проводит кубиком льда по коже, натягивает все рецепторы чувствительности до звона струн. Джейс смотрит зачарованно сверху на его прямую носа, горный излом скул, росчерки ресниц над глазами. Блядь, насколько он спокойный, холодный в своей сконцентрированности, к нему хочется прижаться раскалённым металлом и выдохнуть столпом пара в облегчении. Но нельзя: не заготовка просит молота до искр, а молот грянет с боем на неё. Касание пальцев ложится прохладой на солнечное сплетение, и Джейс заставляет себя тихо выдохнуть: круговым движением мажет и чвакает электродом, приклеивая, поднимается выше, снова дотрагивается влажно и скользко, смазывая кожу, крепит другой электрод. Виктор всегда делает всё размеренно, уравновешенно — в движениях его пальцев плывёт последовательность, неспешность, и во многие моменты Джейс медитирует, глядя на то, что он делает, но… Но не тогда, когда делает что-либо с его телом. Едва он успевает выдохнуть, успокоить пульс, как Виктор в ничего не значащем движении опускает вторую руку с электродами на правую грудь. И лёд металла, смешанный с мягкостью прохлады ребра ладони, прижимает сосок. Джейса прошивает, и он захлопывает глаза, поджав челюсть. Да блядь!.. — Завтра я закончу блок цилиндров, — вдруг раздаётся приглушённо, задумчиво, в унисон к плавным поглаживающим движениям по не настолько чувствительной коже. Джейс с превозмоганием поднимает веки. Это убивает больше всего — Виктор в этот момент может спокойно разговаривать с ним. О чём угодно. — Я же практически закончил, — давится севшим голосом, но скашливать его не может: дёрнется в кашле, дёрнется и грудь под его рукой, дёрнется грудь — Виктор проедется приятно-непозволенно костяшками по соску. О, как это хорошо звучит: смешение прохлады и твёрдости, случайное быстрое движение, чуть грубое, а затем — накроет теплотой и мягкостью подушечек пальцев, восстановит точку опоры. — У тебя гипертонус мышц, — Виктор хмыкает, продолжая медитативно смазывать кожу. Его совсем не заботит его ладонь, упёртая в грудь. — А мне требуется наконец размяться, глаза устали в микроскоп смотреть… — У меня нет гипертону… Новый удар делит слово надвое, обжигает гортань сухостью втянутого воздуха. Виктор расправляет свою ладонь и подхватывает накаченную грудь в свои пальцы, стискивает несильно. Оставляет большой прямо на навершии твердеющего соска, потирает им в движении. Да блядь. Блядь-блядь-блядь. — Ты каменный. Нет, ещё не каменный, совсем не каменный. А хотя… да, вот ещё пара поглаживаний и он станет каменным. Джейс старается смотреть куда-то поверх головы Виктора. На стену, на их столы в вечерней полутьме, на выжигающую взгляд подсветку ламп над ними. Блядь, Виктор просто стискивает его грудь в своих костлявых прохладных пальцах, случайно трёт большим сосок — и всё, он растекается по стулу. Джейс молится, чтобы он ещё раз стиснул руку — он снова ненароком погладит, это будет охерительно приятно. Джейс молится, чтобы он больше не делал резких движений — у него останутся ещё хоть какие-то мысли в голове. — Либо гипертонус, либо ты напряжён, — продолжает прозаически комментировать Виктор, так и не вскидывая глаз на замороженное лицо Джейса со стеклянным взглядом. — Можешь расслабить грудные мышцы?.. Не может, Джейс ничего уже не может, у него сейчас только одна мышца напрягается и та не в зоне видимости. Джейс сглатывает вязко, предательски долго по отношению к простой просьбе. Боится даже ненароком взгляд опустить, чтобы увидеть, как выглядит рука Виктора на нём, как его палец… Да блядь. Он выдыхает — показательно ртом, долго, звучно — с усилием расслабляет плечи. Чуть поводит руками, демонстрируя, что расслабился. Но на деле — весь фокус внимания на его замершем пальце поверх соска, на остановившемся скользком движении на другой груди. Пауза. Сердце колотится, глушит на оба уха. И — большой палец приходит в движение. Джейс снова захлопывает веки, стараясь не выдать, как хочется содрогнуться каждым мускулом в лице: Виктор на пробу ещё раз сжимает его грудь в ладони — потирает сосок, вдавливает; затем отстраняет руку, перехватывает удобнее, отводя жгущиеся холодом электроды — теперь загрубевшее ребро ладони воздушно отирается о сосок, ненарочно, медлительно. Это выше всех сил. Это хуже пытки. Джейс с закрытыми глазами чувствует, как Виктор оценочно проводит по нему взглядом, взвешивает на своей ладони грудь. Спроси у Джейса сейчас для того ли он держит форму, и он без зазрения совести ответит — да, для этого. Чтобы Виктор мог его стиснуть в своих пальцах, сжать, дразнить ничего не значащими касаниями, будто он игрушка-антистресс. Конечно, у игрушек не твердеют ответно соски от сжатия, но много ли они знают о них?.. Вместо разрешения выдохнуть раздаётся хмыканье — кажется, Виктор удовлетворяется тем, что тело ещё подчиняется Джейсу. — Ну, показалось, — безразлично говорит и возвращается как ни в чём ни бывало к размазыванию геля. Джейс разлепляет глаза и поплывше уставляется в кардиограф. Без осуждения или желания уничтожить — лишь с благодарной ненавистью. Ладонь Виктора остаётся прижатой к его правой груди, но сейчас не мучает потираниям. Какое счастье. Впрочем, и это ненадолго. Пройдясь по всем отдалённым от сердца точкам и прилепив электроды, Виктор неминуемо остаётся последнее место. — Холодно?.. Джейс не успевает двинуть глазными яблоками, заметив на периферии поднятую голову, как тут же — раслёхстывается. Прохладное вязкое касание геля, а следом — левый сосок идеально вплывает меж двух пальцев. Не стиснутый, не зажатый, но приятно находящийся под этой угрозой. Джейс падает безмозгло-слепым взглядом на Виктора перед собой. Это не взгляд — сплошное рассечение нервов. Виктор вскидывает буднично вопросительно глаза, не утрированно, не наигранно: чуть напряжены брови, но не до складки между ними, чуть сощурены веки, но не до лучей-морщинок. Виктор лишь спрашивает, интересуется, как посреди исследования спросить, надел ли он перчатки — ничего криминального, обычная рутина. Джейс смотрит на него и чувствует, что крови уже не за чем расхлёстываться — позади на стене должен брызгами отпечататься мозг. Ещё секунда, и его тело само дёрнется в ответ, чтобы он сжал пальцы. Нужно что-то сказать. — Мг, — выдавливает что-то из губ, сам не зная, что это значит. Наверное то, что речевой аппарат отключён. Полностью. У Виктора немного выше приподнимается середина брови, однако окончательное подозрение не проклёвывается в лице: он резко опускает обратно голову. Медлит. Вспарывает своим лезвенным взглядом грудину. И поводит пальцами в сторону, перекатывает под ними сосок. Джейс поджимает задрожавшие губы до побеления, выдыхает порывисто — сдерживать дыхание уже невозможно. Он просто хочет, чтобы Виктор уже сжал его, чуть потянул, играясь. Начал бы, как кот, с любопытством мягко трогать, бить, следить, как затвердевший бугорок возвращается на своё место. А другой, другой бы рукой продолжал тереть. Проводил бы медленно костяшками, накрывал центром ладони, выводил бы ей круги, сжимая мягкую мышцу. Пусть трогает, сжимает его обеими ладонями, терзает. Джейс думает об этом зажмуренно каждый раз в душевой, наращивая темп рукой, мечтает, как это будет блаженно хорошо. Джейс после этих проклятых проверок сердца постоянно уже об этом грезит. Ему чхать на блок цилиндров, он хочет его бесконечно скручивать и раскручивать, пока сзади под рубашку не просочится прохладная ладонь Виктора, не сожмёт мягко сосок, пока его заедающий не заводящимся двигателем голос не шепнёт, чтобы он не отвлекался от работы. Примерно на этой фантазии Джейс и кончает, вспарывая воздух паром дыхания. Это настолько плохо, что он готов ползать в ногах Виктора просто за дотрагивание до его груди. Допроверяли его сердце, теперь из него вытекает это тёмное и похотливое. Хорошо, что в реальности Виктор не видит этой мути, расхлёстаной по стенам. В реальности Виктор задумчиво проводит по левому соску скользкими пальцами пару секунд — туда-сюда… туда-сюда… — а затем так же молча вдруг откатывается на стуле, резко оттолкнувшись от Джейса. Джейс заторможенно смаргивает, когда уже узкая спина Виктора режет пространство остриём локтя, отталкиваясь тростью, гремит колёсиками стула и подруливает к приоткрытому окну за столами. Действительно открыто. Может, в помещении и было холодно, но Джейс настолько раскалён, что и не думал об этом. Он вообще ни о чём не думал, кроме Виктора и его рук. Позорище. — Говори, если холодно, мне просто привычней… кхм, — Виктор скашливает, смотрит сосредоточенно в пол, машинально отталкиваясь тростью. — Я не особо теплолюбивый. Ты знаешь. — Да нет, всё… в порядке, кхм, — отмерев от воздействия на себя, Джейс тоже давится надломившимся собственным голосом, откашливается в сторону. Без близости Виктора теперь ощутим прохладный воздух и вставший камнем член в брюках. Хорошо, что успел накинуть рубашку. Нужно просто потерпеть до душа. Виктор подъезжает обратно со странной паузой, заминкой: смотрит себе в ноги, пока стул инертно катится по направлению к кардиографу, вдруг резко притормаживает тростью, встряхивает головой, закидывает чуть неуклюже ногу на ногу, дёргано подбирает оставленный электрод с кушетки. Когда он докатывается до Джейса, он едва ли не врезается коленями между его ног. Но у Джейса отличная реакция. Особенно, когда дело касается приближения к его члену. Стоячему. Он перехватывает мягко ладонью колени Виктора, направляет к своему бедру. Тот врезается по инерции чуть жестковато, но небольно, лишь кривит губы, не собираясь как-либо комментировать свою неаккуратность. Его загруженное лицо с ноткой нахмуренности быстро возвращает из фантазий в реальность — если Виктор хмурится, значит, что-то не так, и лучше обратить на это внимание раньше, чем это выльется запоздало в сарказм. — Я завтра займусь образцами, — предугадываючи брякает, поправляя рубаху, прикрывающую стояк. — Да ладно, я доделаю, — ёрзает Виктор по стулу, устраиваясь удобнее с закинутой ногой на ногу: не самая его любимая поза из-за ортеза, обычно скрещивает вытянутыми поверх стола. — Брось, Ви. — Расслабь грудь. Да блядь… Гель снова пошло чвакает меж ними, и Джейс сглатывает сухим горлом, вскидывает взгляд в потолок, чтобы не видеть как эротично поблёскивают его пальцы. О, как он хочет это видеть. Как хочет себе это острое колено, упёртое в пах. Как хочет снова… Прохлада пальцев дотрагивается до влажного соска, и мысль выстреливает из виска в висок навылет. Бля-я-я-ядь… — У тебя… глаза… устали… — собирает по словам их захудалый диалог. Подушечки пальцев вправо. Влево. Обводят по контуру, что хочется заскулить, касаются легко-легко навершия. И — сладко накрывают присоской. Блядь. — Несильно, всё равно мне немного осталось. Он уже должен отстраниться за щипцами-зажимами для конечностей, должен дать вдохнуть… Но нет: пауза на секунду, и он отлепляет присоску, возит её по соску повторно для большей сцепки с гелем. Мягкий прорезиненный край — о сторону соска. Накрывает, ведёт за собой по кругу. Джейс закусывает губу добела, смотрит на грани с отключкой в этот ебучий потолок. Коснётся второго — он кончит без рук. Никогда так не получалось, но сейчас будто бы и это возможно. — Ты… уверен?.. Собственный голос оседает в трахее. Виктор молчит мучительную секунду, две, три — ещё устраивает электрод, продолжает вышибать мозги из черепа, будто там ещё что-то осталось. — Уверен. Прекращается движение, рука отстраняется. Джейс вдыхает глубоко носом и промаргивает пересушенные глаза. Член пульсирует зажато в брюках, просит о разрядке. Пульс, вскочивший до барабанного грохота, падает до медленного постука. Джейс уверен, что с такими показаниями на кардиограмме Скай рано или поздно заподозрит у него какую-то болезнь сердца: скажет, порок или экстрасистолия, у внешне пышущего здоровьем Джейса явно какие-то проблемы, раз сердце сходит с ума в момент ЭКГ. Джейс иногда думает о том, как будет это объяснять: не скажет же, что его главная проблема — это Виктор, который просто лепит ему электроды на грудь, а он возбуждается как полоумный. Впрочем, у него есть немного времени, чтобы подуспокоиться — пока крепятся зажимы на запястья и лодыжки. Виктор щёлкает зажимом по одной руке, отодвигая кожаный браслет. Поднимает вторую со своих коленей, чтобы… Джейс моргает и осознаёт — он так и оставил свою вторую руку поверх его колен, непроизвольно сжал, пока он мучал его сосок электродом. Да блядь! Он простреливает панически взглядом на лицо Виктора, но тот и вправду не обращает на такие мелочи внимания: откатывается, склоняя голову, буднично защёлкивает зажимы на голенях (благо, при долгих днях в лаборатории они меняют ботинки и сапоги на банальные тапки) и, даже не взглянув в лицо побелевшего Джейса, сразу перекатывается стулом к кардиорграфу, утыкается в него. Из-за волос виден лишь полупрофиль да подпрыгнувший в коротком сглатывании кадык. Ничего не говорит. Щёлкает на кнопки. Пронесло. Джейс выдыхает, сглатывает тоже и стыдливо отводит взгляд в сторону, вслушивается в нарастающий гул кардиографа. Во время процедуры они не сталкиваются взглядами, не разговаривают. Виктор крепче стискивает ногу на ноге в явном неудобстве, Джейс думает, почему не может силой мысли заставить расслабиться соски и почему вообще такая возможность не предусмотрена человеческим телом. Впрочем, будь всё настолько подконтрольно разуму, осталась бы свобода для поисков того, что неподконтрольно?.. Лирика. Когда стоит член, вопросы мирового масштаба оказываются такими поверхностными. На само ЭКГ уходит не более пяти минут — мало, чтобы окончательно прийти в себя, и много, чтобы сидеть неподвижно, спокойно дыша. После окончания и звука шебуршания кардиограммы, Джейс в этот раз решает не дожидаться финальной экзекуции — как Виктор сухой салфеткой будет стирать с него гель. Он наскоро отлепляет от себя электроды, расщёлкивает зажимы и рубит, что хочет в душ, так что там и смоет. Виктор никак не реагирует на его заявление, что-то рассматривает в ленте кардиограммы и лишь угукает неразборчиво за плечо. Дверь, выключатель, вентиль, взвизгнувшая молния на брюках — душ. Джейс упирается под молотящими каплями лбом в плитку и обхватывает свой член, долгожданно прикрывает глаза на выдохе от удовольствия. Он бредит тем, как будут ощущаться пальцы Виктора на нём, как будет приятно приникать его худое костистое тело со спины. Как будет он играться с его сосками, стискивать каждую мышцу будто в тисках, параллельно вколачиваясь острыми костяшками бёдер в его ягодицы, чтобы потом двумя синяками по сторонам, чтобы проходя мимо зеркала Джейс видел, чувствовал, расхлёстывался от понимания, что он брал его. Виктор и так его берёт, каждой секундой, каждой оглядкой — без сопротивления, наживую, он выкручивает ему метафорически яйца, а Джейс и рад подставляться, ведь нет в мире ничего более прекрасного, великолепного, чем Виктор, который имеет над ним власть и сам не знает о ней. Джейс стачивается, пыхтит, частит рукой по елде, прикрывает широкой спиной её от боя капель, сплёвывает несколько раз, чтобы в обхвате ладони предэякулят смешался с слюной до состояния электродного геля. Он думает о том, как Виктор сожмёт небольно его соски и чуть оттянет. Он думает о том, как он будет проводить костяшками пальцев по ним, чтобы будто грудью по брусчатке. Он думает о том, как он одним движением ладони по лопатке попросит оглянуться и, мазнув спокойным взглядом глаза в глаза, накроет контуром сухих губ ареолу, чуть всосёт внутрь рта с кожей, чтобы в вакууме долбить-долбить кончиком языка по соску. От ярких картинок перед глазами хочется хныкать, поскуливать жалобно и мерзко — Джейс впитывается в эти образы, проваливается, сам не чувствует, как стискивает ладонь в кулак поверх кафеля, надрачивая. Он хочет, чтобы Виктор смотрел на него так же спокойно-сосредоточенно, вытрахивая его, как лабораторный коврик тростью. Блядь, его трость… Господи, он же может, не выходя из-за стола, упереть её держателем ему в грудь и поглаживать по рубашке, не отвлекаться от своих сраных образцов. Джейс хрипло выдыхает едва ли не полустоном, морщится, запалисто накрывает свой ещё вязкий от геля сосок пальцами, сжимает и… Кончает. Да, тростью его можно буквально добить. Или забить до помутнения рассудка в оргазме. Оргазм откатывает крупными волнами от головы, проясняет шум душа по сторонам, сжатые докрасна пальцы на члене. Сперма сбивается под боем капель в мутные клейкие плевки, дрожащие у стока, и смывать их придётся долго и упорно, чтобы не вызывать вопросов. Да блядь… Первую минуту от оргазма Джейса накрывает тяжёлым бременем совести: он действительно сходит с ума, он совсем не пробует сопротивляться своим желанием, и это так грязно, так низко по отношению к Виктору, он так не хочет марать его в грязи собственных желаний, что просто… Просто. На вторую минуту высокопарные стенания уступают прозаике — да, он хочет его, что с этим можно сделать. Виктор привлекательный, Виктор умный, Виктор охренеть как колко шутит и да, последним гвоздём в гроб, — Виктор сексуален. Джейсу потребовалось много времени, чтобы считать те странные ощущения от Виктора в некоторых моментах, а это просто подсознание шептало “это горячо”. Не то чтобы Джейс впервые открывает, что в мужчинах есть привлекательность, но с Виктором казалось у них иной контакт и думать в таком ключе о нём зазорно, но вот, он смотрит на болтающиеся плевки семени под собой у водостока с членом в руке и пытается отдышаться. Сраный кардиограф. Да подавитесь им, пусть Скай его забирает куда угодно, пусть Хеймердингер отдаёт студентам на растерзание, просто увезите эту штуковину из их лаборатории, пока не стало хуже. Джейс выдыхает, поднимает лицо с налипшими на лоб волосами, умывает ладонью. После ЭКГ он барахтается в душевой комнате неприлично долго, благо, что Виктор никогда не спрашивает про длительные водные процедуры: пока Джейс моется сам, пока сидит на корточках и загоняет все сопли остывшей спермы в водосток, пока прочёсывает влажные волосы гребнем, зализывая назад, пока отирает ребром ладони запотевшее зеркало и присматривается к своему виду, думает так, на прикидку, а может ли он привлекать Виктора, интересно, он в его вкусе?.. да нет, вряд ли, будь он девушкой, он наверняка был бы похож на Скай, а Скай точно не в его вкусе, что ж, Талис, без шансов, проводи языком по передним зубам и проваливай отсюда. Из-за спешки в этот раз Джейс забывает, что оставляет часть одежды в лаборатории, натягивает с трудом брюки по непросушенным ногам и шлёпает в мокрых тапочках на выход, отирая полотенцем сгиб шеи и влагу с волос. Обычно к тому моменту Виктор уже возвращается обратно к своему рабочему столу доделывать работу (он всегда её с завидным упорством находит), но сейчас картина несколько отличается. Затушен свет. Из окна наискосок чертятся голубые линии. По полу сквозит ночной прохладой. Виктор сидит расслабленно-раскинуто на стуле с тростью у окна, практически неразличим в синих полутенях, если бы не вьющаяся лента дыма из пальцев. Джейс шоркает тапочком, останавливаясь. Опускает руку поверх полотенца на плече. — Снова?.. — Опять, — Виктор и не переводит на него взгляда, продолжая созерцать ночной Пилтовер. Чмокает до безобразия красиво сигарету в фильтр, отводит от губ, подпирая локтём подоконник. Джейс закатывает глаза, качая головой. Вроде и хочется поругать, но не хочется. Он и себя-то наругать за дела похуже не в состоянии. — Я думал, ты решил бросить, — разводит руками, отворачиваясь, шоркает до стула у кардиографа. — Решил, — в его голосе плавает чарующая расслабленность. — Так зачем?.. Отчего-то Виктор преступно хорош в сгустившейся полутьме. Растянуты худые ноги, красиво полусогнут корпус в полулежании, расстёгнута жилетка и воротник рубахи, мягко облизывает свет ссутуленные плечи, опершиеся на стенку. Он на редкость вальяжен и… расхлёстан, редко его можно застать в подобном виде. Подбирая пиджак со спинки, Джейс оглядывается на него, любуется на залитый холодным светом профиль. Виктор не оборачивается на него, не смотрит. И есть в этом что-то тоже красивое. Он подносит неспешно сигарету к губам, затягивается до красного накаления. Выдыхает. Дым оплетает лицо, расплывается, оставляет лишь виться нитку от сигареты. — Да захотелось. Джейс невольно хмыкает, по-тёплому дёрнув уголками губ. — Ну теперь и мне захотелось. Возьму одну, ты не против?.. Виктор безразлично пожимает плечом. — Хоть все. Мне не жалко. Не жалко. Лёгкие бы ему свои было бы жалко, но кто такой Джейс, чтобы нравоучать такого расслабленно-прекрасного Виктора поздно вечером у окна, ему совесть не позволит ни лезть к нему, ни читать нотации. Джейс шоркает тапочками до столов, подбирает пачку с неаккуратно откинутой зажигалкой, ловит в этом что-то тёплое, по-хорошему ленивое от викторовского жеста. Достав одну, хочет вставить в рот и подкурить, но вдруг мажет вблизи взглядом по Виктору. И — расхлёстывается. Окончательно. Джейс замирает на секунду, не больше. Потом выдёргивает из зубов сигарету, резко промаргивается и разворачивается, ускоренно шагая обратно. — Я в душе оденусь и покурю, — сбалтывает сипло. А едва закрыв за собой дверь, выдыхает с посвистом. У Виктора была расстёгнута ширинка, под стулом — пачка салфеток, в придвинутой мусорке — комки от них. Когда Джейс встал подкурить с обнажённым торсом по другую часть стола под лунным светом, Виктор стрельнул в него резко взглядом. Внимательным. Острым. Вскрывающим. Как лезвие. Да блядь.