paradise

      Феликс — омега, который с ранних лет был вынужден сталкиваться с жестокой и неприглядной действительностью. Его жизнь проходила среди запахов свежесрезанного мяса и звуков ножей, скользящих по плотной ткани туш, рассекающих тугие волокна. Мясная лавка «Мясной Рай» — очевидно малопримечательное заведение, которое должно было затеряться среди десятка таких же. Но благодаря расположению в мрачном и опасном районе города стала прибыльным и весьма востребованным местом. Стала не просто средством заработка и способом выживания, а настоящим увлечением: с каждым днём Феликс всё больше проникался духом профессии, всё меньше боялся неблагополучной клиентуры. И теперь, когда семейное дело отошло ему, он с радостью называет лавку своим вторым домом.       С самого детства он с огромным интересом следил, как единственный родитель с безукоризненной точностью обрабатывал мясо, как умелые руки не только делили и упаковывали сырую плоть животных, но и создавали настоящие шедевры кулинарии. Для него это искусство, требующее высокого мастерства, искренней любви и уважения к каждому продукту. Его папа, будучи таким же омегой, стал не только наставником в непростой профессии, но и примером того, как преодолевать трудности. Каждое утро, когда они открывали двери, Феликс окунался в атмосферу, наполненную звуками: от лёгкого шороха упаковок до резкого стука ножа о разделочную доску. В будни это место также наполнялось невероятными ароматами свежеприготовленной еды.              В семилетнем возрасте Феликс уже старался обращаться с ножом, который казался слишком массивным для детской руки. Под строгим и внимательным взором родителя он постепенно осваивал мастерство разделки, начиная с азов: очищал мясо от плёнок, костей и лишнего жира. Поначалу ничего не выходило, лишь новые болезненные царапины появлялись на пальцах, но каждая неудача приближала к овладению этим замечательным умением, которое, как говорили родные и знакомые семьи, было у него в крови. С течением времени Феликс становился всё более опытным в области мясопродуктов: с поразительной лёгкостью определял свежесть продукта по его внешнему виду и структуре, это было врождённым талантом, отлично знал, как обращаться с различными инструментами, такими как пилы, мясорубки и всевозможные ножи… Он с неугасающим энтузиазмом наблюдал, как родитель разделывает туши, аккуратно снимает кожу с животных и выбирает лучшие части. Запахи крови и жира стали частью его жизни, он перестал замечать их, как и холод морозильной камеры, в которой доводилось проводить порой и часы. В нём зарождалось любопытство и даже восторг от того, как можно превратить живое существо в продукт питания — привлекательный и вкусный.              Когда Феликсу исполнилось одиннадцать лет, он умел аккуратно нарезать куски мяса, не нарушая их внешний вид. Это было важно, ведь от внешнего вида мяса на прилавке зависит, насколько оно будет привлекательным для покупателей. Тогда же научился безупречно выкладывать продукцию на витринах, а во время готовки не только следовал указаниям, но и добавлял в блюда что-то своё: новые специи и оригинальные сочетания. Феликс и представить себе не мог, что однажды станет полноправным владельцем лавки, где он сможет применить всё, чему научили.              Работал, копил опыт и знания, а когда отпала необходимость в его помощи — мог покинуть своё место. Но не сделал этого.              Хотя почти все вокруг с неодобрением относились к его профессии, считая её не подходящей для омеги, даже папа, осознав, что натворил с единственным сыном, пытался отговорить и убедить поступить в университет, но не смог повлиять на выбор — Феликс был твёрдо уверен в своих силах и видении своего будущего. Он понимал и чувствовал, что увлечённость и талант не только помогут ему приспособиться к жизни в этом непростом мире, но и позволят наслаждаться жизнью. Лучше каждый день купаться в крови с ножом в руке, занимаясь откровенно грязной, утомительной и многим неприятной работой, но при этом оставаться без партнёра, чем каждый день жить не свою жизнь: университет, а после работа и дом, в котором самое крупное, что однажды доведётся разделать, — курочка, уже освежёванная.              Даже сейчас, будто забываясь, некоторые сотрудники предлагали помочь с разделкой мяса. Феликс такое пресекал сразу, давая понять, что если что-то внутри альфы шевелится — пускай замрёт. Максимум тяжёлые туши могут помочь дотащить, не более. Собственно, для этого те и нанимались: Феликс знает себе цену, пускай и понимает, что занижает её.              Других работников было немного, но они были, потому что по будням это место торговало не только сырым мясом — всевозможными мясными блюдами. Говядина, свинина, курица — супы, жирные стейки и рёбрышки, приготовленные на гриле с острым соусом и овощами. Не деликатесы, объективно ничем не лучше того, что предлагают другие местные забегаловки, в особенности специализирующиеся исключительно на готовке, но именно в «Мясном раю» имеется свой очаровательный ангел, который иногда выглядывает в зал и оформляет сделки, не касающиеся кухни и блюд.              Феликс сам умеет и вялить, и жарить мясо — хоть в колбасы превращать, но разделывать его — то, что ему по-настоящему нравится. Готовить согласен он исключительно для себя любимого и своего альфы, бережёт бесценные знания, опыт, накапливаемый годами для особенного человека; всем подряд готовят сотрудники кухни. Кухня просторная, но чётко разделена на зоны и имеет дверь, которая редко когда плотно закрывается и в которую мало кто входит: помещение для разделки туш — это нечто личное, тесное и интимное — здесь Феликс уединяется, когда завоз мяса совпадает с рабочими часами кухни или когда есть силы и желание тащить крупные туши лишние метры.       Быть миловидной омегой удобно. Это упрощает взаимодействие с сотрудниками и клиентами, повышает продажи, популярность заведения и позволяет завести полезные связи. За то, чтобы кто-то «крышевал» заведение, ведь в таком месте это нечто само собой разумеющееся и необходимое, даже заниматься сексом не надо — достаточно поулыбаться, пофлиртовать и накормить. Главное, из всего местного контингента выбрать кого-то наиболее надёжного и приличного. А то, что Феликс — омега, в целом даёт эту невероятную возможность: возможность выбирать.              Но клиентский наплыв был по будням, суббота и воскресенье — выходные, в которые лавка не работает. Нет никого, кроме Феликса, потому что отдыхает он специфическим образом: разбирается с принятым в вечер пятницы товаром, после чего всё прибирает, заботливо намывает инструменты и оборудование, поправляет столы в зале и порой просто прогуливается вдоль свисающих с крюков туш — вдохновляет.              Прямо сейчас он, разложив на удобном кухонном столе привычный набор: несколько заточенных ножей и плоскогубцы, беспощадно разделывался со свиным бедром. Хорошо охлаждённое, оно холодит пальцы сквозь кольчужные перчатки, отчего те слегка краснеют, и не помещается на большой разделочной доске. Удалив излишки жира, он начинает делить кострец, аккуратно вырезая стейки, ориентируясь на мышечные волокна. Папа всегда делился своим опытом, показывая, как правильно обращаться с инструментами. «Нож — это продолжение твоей руки», — повторял он, обводя лезвием голубоватую жилку на мясной туше.       Шинка для запекания и варки, окорока, отлично показывающие себя в жарке, рулька… Он уже снял неудобные перчатки, к которым всё никак не мог привыкнуть, и мысленно наметил, что пойдёт на фарш, что на гриль и что — на бульоны.              Но когда он завершил самую сложную и утомительную часть работы — разделку крупных кусков на стейки, его внимание привлёк звук закрывающейся двери — наглейший, дерзкий хлопок.              Иногда, решая, что достаточно близко знакомы с владельцем, или уповая на крайнюю необходимость, затмевающую правила приличия, некоторые особо одарённые могли заваливаться в заведение, зная о том, что владелец на месте. Стучались, выбивая из Феликса терпение и последние нервные клетки, а когда и вовсе, дёрнув, открывали дверь, хотя та была заперта, — приходилось после менять замки.              Приходилось выходить, вежливо объяснять, что часы работы — не пустой звук, и каким бы невъебическим влиянием ни обладал клиент, это не даёт ему право вламываться. Лишь немногие понимали и принимали это во внимание. Но они и не пытались идти на конфликт: иногда заявлялись и уходили, используя совершенно детские оправдания вроде «забыл часы работы» или «увидел тебя в окне, подумал, значит, работаешь».       Свежее, натуральное, без искусственных добавок, от фермеров, которые выращивают скот по органическим методам, — большой плюс, про который особо не слушали, но отмечали преимуществом. Высокое качество и широкий выбор привлекали клиентов, которые не спешили отказываться от полюбившегося местечка. В особенности от милого владельца, который с лихвой компенсировал не самое удобное расположение заведения. Персонализированный подход был незатейливым, общение — непринуждённым, улыбка, адресованная каждому, не имела равных.              Поэтому, рефлекторно крепче сжав нож, Феликс чертыхается и спешит в зал, чтобы напомнить о правилах приличия и вернуться к работе.              — Если дверь открыта — не значит, что мы работаем! — на ходу начинает эмоционально отчитывать, вылетая в зал. — Это очень грубо и…              Он замолкает, удивлённо вздёрнув брови.       Высокий мужчина, придерживаясь за рану на плече, морщась от боли, одаряет не менее удивлённым взглядом. Он оглядывает пустующее помещение и делает несколько шагов от двери.              — Слушай, тут такое дело… — издалека начинает, но Феликс, наученный опытом, насупился и, как один хороший альфа подсказал, идёт в словесную атаку:              — Нет, это ты послушай! — поднимает голос, непроизвольно тыча в сторону гостя ножом. — Знаешь, кто мой альфа? Знаешь, какие очень неправовые последствия тебя ждут? — насупившись, подступает к гостю, который, напротив, не спеша выбегать в дверь, делает шаг дальше от неё и от омеги, совсем не по-доброму машущего окровавленным ножом. — А ещё у меня связи с правоохранительными органами! Так что давай, собрал свои… — он замолкает, понимая, что несостоявшийся клиент рванул вглубь лавки.              Несколько секунд стоя абсолютно растерянным, Феликс моргает и вздрагивает, слыша громкий стук в дверь. Проглотив возмущения, нахмурив брови, он спешит открыть, но теряется: руки в крови по локоть в мясном соке. Однако дверь распахивается сама.              Феликс отскакивает, сердце замирает в груди, когда он замечает, что в его островок тишины и безопасности с грохотом врываются трое альф. И у них самая что ни на есть криминальная наружность: грубые черты лица, каждое из которых усеяно шрамами, перекошенные ухмылки, их одежда — кожаные куртки со следами крови, цепи на всём, чём можно… Альфы, освещённые тусклым жёлтым светом ламп, выражают намерение проявить грубую силу, которой их наделила природа.              — Видел кого-нибудь, куколка? — пробасил один из них. — С раной на руке, — добавил, похлопав по собственному бицепсу.              Феликс, растерявшись, слегка втянув шею, отрицательно замотал головой.       — А если подумать лучше? — голос низкий и угрожающий, как гул приближающейся бури. Феликс ощущает, что кровь приливает к голове, когда он смотрит на суровые лица, требующие немедленного, удовлетворяющего ответа.              Каждый альфа на голову выше него, а их мускулистые руки, казалось, способны без усилий свернуть ему шею. Да что там — голову оторвать! Пока один продолжает психологическое насилие, медленно наступая, остальные начинают бегло осматривать помещение. Но вдруг, растолкав стулья, один из них вмешивается, разгоняя повисшее напряжение:              — Не запугивай, моя матушка его любит, — Феликс обернулся на голос и заметил, что лицо альфы ему смутно знакомо. — Она постоянно закупается здесь говядиной.              Сердце учащённо забилось, когда он увидел на полу капли крови; это увидел и защитник, на лице которого тут же отразилось сомнение. Феликс осознал, что нужно принимать меры.              — Точно, госпожа Мён, верно? — широко улыбнувшись, вскинув руки, по локоть испачканные мясным соком, поинтересовался он. Сопоставив простые факты, альфы слегка расслабились, а тот, что заговорил про мать, активно закивал. — Она говорила, что её сын высокий красавец, но я и представить не мог, что это правда! — с губ срывается нервный смешок, пока альфы переваривают сказанное. — Все так говорят, часто слышу… И, кажется, ты сам забегал, верно? На той неделе, в среду.              Когда альфа смущённо зачесал затылок, Феликс понял, что как минимум один незваный гость обезврежен. Кашлянув, выдавив из себя выученную клиентоориентированную улыбку, он продолжает:              — «Мясной Рай» же, — шутит, переступая через себя и строя глазки. — Не за мясом ли вы пришли? Вот только часы работы немного не угадали.              Он ловко маневрирует между массивными фигурами альф, обнажая свою игривую сторону, пытаясь понять, насколько угроза серьёзна. Оказавшись у кровавых капель, он смешно растирает их по полу носком кроссовка.              — Хотите глянуть, как я свинку разделал? — похлопав ресницами, предложил омега, и тот, что первым поддался омежьим чарам, вызвался посмотреть, но его осадил более суровый коллега — кремень. — Так ровненько и аккуратненько вышло! На косточке почти ничего не осталось, а стейки… пиканья такая красивая!              — Я гляну, что там, а вы, — он обернулся и крутанул пальцем в воздухе, — осмотритесь, снаружи гляньте.              Омега выглядит как ребёнок, который нарисовал рисунок и теперь хочет всему миру продемонстрировать результат. Поэтому мужчина, решив совместить приятное с полезным, ведь стоит убедиться, не завалил ли тот кого-нибудь, весь стоит невесть в чём, отправляется на кухню.       Окинув помещение взглядом, вдохнув полный стойкой крови, сырого мяса с нотками аромата омеги воздух, морщится.              — Нас интересует дичь покрупнее, — отшучивается, не обнаружив и не почуяв никого, кроме разделанной свиньи. — Ты тут один?              — Один, — кивает омега. — Но, если что, я отлично орудую ножом.              Последнее — чтобы в голову никакая нехорошая мысль не закралась, ведь мясной сок и прочие не самые приятные жидкости на теле и одежде отталкивают не каждого альфу; но мужчина, сочтя за отличную шутку, рассмеялся, возвращаясь в зал.              — Я заметил, — добавил, фамильярно потрепав омегу по волосам. — Работёнка не омежья, но ты справляешься отлично.              Он мазнул по щеке Феликса, подушечкой большого пальца стёр красноватую капельку.              — О-о, господин, как приятно слышать, — вновь засиял омега. Он старался быть обаятельным и оказался вознаграждён: альфа постепенно смягчается. — Я обычно выгляжу немного лучше, а в заведении чище. Не так давно в зале была небольшая драка у посетителей, до сих пор не возьмусь столы и стулья в порядок привести.              — Тогда ты не будешь против, если я заскочу на неделе? — интересуется альфа, ловя неодобрительные взгляды коллег, уставших на входе ждать его возвращения.              — Только если что-нибудь купите, — Феликс подмигнул.              Альфа вновь расхохотался и бросил: «Замётано!»              Феликс продолжает растягивать губы в улыбке, смотря, как один за другим альфы покидают помещение. На прощание рукой машет, вновь подмигивает; но, когда взгляд падает на отпечатки подошвы, усеивающие пол, улыбка исчезает с лица.              «И лучше бы твоему визиту окупиться», — бормочет, а после поджимает губы. Когда дверь закрывается, звуки шагов растворяются в вечернем гуле рыночной зоны, Феликс выдыхает с облегчением.              Возможно, пора задуматься над тем, чтобы переместиться в более благополучный район, и, наконец, вырваться из гущи событий, не становиться то участником, то жертвой чьих-то разборок. Каждый… день? Каждую неделю — минимум.              Вздохнув, Феликс бросает взгляд на дверь и возвращается на кухню, чтобы отмыть руки и снять с себя перепачканный в мясном соке фартук. Однако, когда он возвращается к мясу, моментально вспоминает, из-за чего попал в эту ситуацию.       Из-за кого.              Вновь вооружившись ножом, он решает убедиться, что его гость сбежал через чёрный выход, а не умер где-нибудь в подсобке среди чистящих средств и швабр. О том, что тот помер на драгоценном мясе, подумать страшно!              Феликс за минуты обошёл все немногочисленные комнаты. Теперь, собравшись с духом, он направился к морозильной комнате, обитой металлическими панелями, — не самое любимое место, приятного, за исключением мяса, в ней нет. Щелчок — и дверь открывается. Открылась. Холодный воздух бьёт в лицо, заставляя вздрогнуть; внутри всё так же морозно и тихо, минимальный свет ламп, висящих под потолком, еле освещает пространство. Полки вдоль стен были уставлены мясом; туши, подвешенные на крюках, свисают в художественной инсталляции, подчёркивая мрачную атмосферу.              Омега медленно продвигается по помещению, чуть ссутулившись и вслушиваясь в каждый шорох, стараясь не обращать внимания на безжизненные свисающие тела. В душе нарастает смятение: инстинкты, как и шестое чувство, кричат, что что-то не так. К носу просачивается тонкий запашок — альфа здесь определённо был. Стоило сосредоточиться, как морозильная комната наполнилась звуками: тихим шумом воды в трубах, скрипами металла, жужжанием аппаратуры, поддерживающей холод, и лёгким треском неизвестного происхождения, но давно ставшим привычным.              В один момент Феликс не успевает даже пикнуть — его прижимают к стене. Металлическая поверхность обожгла щёку, от удара перехватило дыхание. Но самое страшное было не это: омега почувствовал, как чья-то рука крепко обхватила его шею. Не успел понять, что происходит, как оказался в плену, отчего сердцебиение участилось, панически ускорилось, а напряжение начало нарастать с каждой секундой, как и отчётливый запах альфы.              — Ты кто? — прорычал незнакомец, сильнее вдавливая в стену.              В голосе звучала угроза, и Феликс не мог не ощутить страх, хотя был уверен — давно привык. Даже троица, ворвавшаяся в лавку, не так напугала: они хотя бы не применили насилие. Омега вдохнул поглубже, ощутив терпкий кофейный аромат, дёрнулся и краем глаза взглянул на лицо альфы: мускулы на челюсти напряжены, глаза сверкают в полумраке недобрым прищуром.              — Я… я Феликс, — быстро выпалил, стараясь сохранить спокойствие. Как минимум его видимость. — Я здесь работаю, — добавил, стараясь говорить медленно и убедительно.              — Омега, — скептически ткнул в очевидное мужчина.              — Есть такое, — Феликс не стал отрицать и язвительно добавил: — По запаху, небось, почуял?              — В мясной лавке, — непреклонно гнёт своё альфа.              — Она ещё и моя к тому же! — обиженно отзывается омега. — Документы показать? Что с тобой не так, что за допрос на моей же территории? Пожалуйста, отпусти! Это очень больно, если не знал.              Альфа, внемля просьбе и ноткам истерики в голосе, отпустил. Феликс отчётливее ощутил, как холод проникает под одежду, пробирая до костей: адреналин покидает.       — Ты рассказал кому-то, что я здесь? — поинтересовался альфа, упираясь рукой в бок. Тон стал ощутимо менее резким, но всё ещё звучал настойчиво, заставляя думать, будто имеется готовность разбить голову за робкое признание. — Я слышал тех ребят.              Феликс сглотнул и, растирая щёку, кожу которую побоялся оставить на ледяной поверхности, замотал головой.              — Нет, — выдавил из себя ответ, и колени начали невольно подгибаются. Он не знает, чем это обернётся, но инстинкты подсказывают: лучше не увиливать и быть честным. — Иначе бы ты тут не стоял! Так что давай мирно разойдёмся, идёт? Сделаю вид, что не видел тебя, а камеры снаружи обычно разбиты.              Глаза альфы искали обман, но, увидев искренность и испуг омеги, он опустил плечи и сделал шаг в сторону двери, давая понять, что он не настроен на насилие.              Феликс использует этот шанс, пытаясь собраться с мыслями. Он опускает взгляд на нож, который выпал из руки, но альфа, опередив, пинком отправил орудие к противоположной стене, ёмко потребовав: «Без глупостей». Окончательно обезоруженный омега остался стоять у стены, дожидаясь, когда опасный и весьма нервный гость покинет помещение, но тот почему-то не спешит.              — Что за херня, — пробормотал альфа, подёргав ручку. Ударив по двери, после чего та не открылась, он стиснул зубы и обернулся на омегу, готовый рвать и метать: — Что ты сделала? — прорычал, стискивая ручку до побеления костяшек. — Живо открой.              — Я? Я что сделал? — опешил Феликс. Оценив ситуацию, он сглотнул и сам рванул к двери. Но ручка не поддалась и владельцу: дверь не открылась. — Это… Это ты что сделал!? — обернувшись, заявил и вжался в дверь, когда альфа потянулся к его лицу.              Однако тот сумел взять себя в руки: сжал кулак, воздержавшись и не приложив омегу головой о запертую дверь, и сделал шаг, чуть не врезавшись в одну из висящих туш.       Глубокий вдох, и альфа, стараясь сдерживаться, спрашивает:              — Ты можешь это исправить? — даже добавил немного вежливости в тон.              — Мог бы — давно исправил! — в отчаянии повышает голос Феликс, отворачиваясь и вновь начиная дёргать дверную ручку. — Она… Она иногда заедает. Такое бывает, дверь старая, ей лет, наверное, столько же, сколько мне! Я не старый, а дверь, по меркам дверей, очень! Надёжная, но я давно хотел поменять, правда! Да вот всё как-то… — хруст на мгновение останавливает сразу два сердца. — Ой.       Выделяя каждое слово, угрожающе надвигаясь, альфа спрашивает:       — Что значит «ой»?              — То и значит, — шмыгнув носом, буркнул Феликс и обернулся, чтобы продемонстрировать дверную ручку, оставшуюся в руке. — Ты сломал её.              — Я? — впечатавшись рукой в грудь, переспрашивает альфа и морщится от потревоженной раны, которую вновь сжимает, пытаясь унять боль. — Ты… пиздец.              — Я Феликс, — обиженно поправляет омега, крепче сжимая в руке потерявшую смысл часть двери. Оглянувшись, он оставляет её на полу рядом с дверью.              — Да помню я! — рычит альфа, нервно дёрнувшись. — Но вот это бесценное знание мне легче не делает, блять! Исправляй как хочешь, у меня нет времени.              — Там… — осторожно лепечет омега, подходя ближе. — Сильно? Прям умираешь? На сколько часов оценишь?              — Там царапина, — сквозь зубы отвечает альфа, убирая руку. — Мне просто пиздец больно, а ещё у меня полно дел.              Феликс сглотнул и сделал ещё один робкий шажок: больше нет возможности убежать, и теперь единственным способом избежать опасности остаётся налаживание контакта с этим странным, но, кажется, не таким уж и страшным человеком. Раненым — это плюс и минус одновременно: ударом в пах можно сокрушить, а надавив на пулевое ранение — добить; но кровь в окружении мяса… Остаётся молиться, чтобы этот альфа был «чист».       В молчании отлично слышится дыхание и тихий шелест морозного воздуха.              — У тебя идёт кровь, — замечает Феликс и, собравшись с духом, делает ещё несколько шагов. — Можно я посмотрю?              «Валяй», — бросает альфа, убирая руку. Омега с опаской подходит и, схватив за плечо, внимательно изучает рану на бицепсе, которая до сих пор слабо кровоточит, но не представляет угрозы для жизни. Небольшой разрыв кожи, немного алой крови на загорелой коже альфы.              — Пуля попала, пока ты бежал. Прошла по касательной, так что рана неглубокая, — увлечённо отвечает Феликс, слегка отгибая ткань куртки, стараясь не причинить боли, за которую может рефлекторно получить в лицо — было дело.       Края раны слегка изогнуты, на них всё ещё видны капли крови, которые так и хочется стереть. Однако Феликс не двигается, а лишь внимательно рассматривает повреждение. Самой пули внутри нет — это вселило надежду.              Альфа, напрягаясь, спросил:              — Как ты узнал?              Феликс, воспринимая вопрос как признак доверия, улыбнулся и объяснил:              — Я долго живу и работаю в этом районе, такие травмы — не редкость. Постоянно кого-то убивают, калечат… — он задумчиво наклоняет голову, отпуская альфу. — Я видел много людей, которые получили ранения, да и с местными, разумеется, общаюсь постоянно.              — Допустим.              — Я могу попытаться помочь тебе с этой раной, если ты не против, — продолжил омега. — Я не врач, но у меня есть некоторые медицинские навыки, и я смогу перевязать её, чтобы хотя бы остановить кровотечение.              Альфа, ощутив себя в большей безопасности, но оставаясь начеку, назвал своё имя:              — Хёнджин.              Феликс, расценив это как самый верный знак сближения и согласия, направился в сторону ножа. Под рукой ничего, что необходимо для оказания первой помощи, самого основного нет: ни бинтов, ни антисептика. Поэтому придётся импровизировать.              — Зачем тебе нож? — спохватывается Хёнджин, когда омега поднимает свою очищенную от крови, но не становящуюся менее жуткой игрушку.              Напряжение в плечах слегка ослабло, но стоило Феликсу сделать шаг, как оно вернулось. Они обменялись взглядами, и омега растеряно ответил:              — Моё орудие труда. Это же мясная лавка… — произнёс, протирая лезвие о собственное предплечье, и кончиком лезвия ткнул в висящий рядом труп свиньи, отчего массивный крюк скрипнул. — Так что… не расплёскивай свою кровь здесь, ладно? У тебя же нет никаких заболеваний? Герпес в счёт. А то в случае попадания крови на мясо, предназначенное для реализации, продукт подлежит утилизации. Ты мне и так убыток нанёс, сломав дверь!              — А похоже? — задето отозвался альфа, передумав шутить про обширный венерический букет. — А вот ты… был весь в крови и тыкал в меня своим орудием труда.              — Мясной сок, — Феликс шутливо поинтересовался: — Ты же не подумал, что я здесь кого-то убил? — но лицо альфы стало как никогда красноречивым. — Серьёзно? Ты мясо никогда не разделывал, если разницы не видишь?              — Район такой, — развёл руками альфа. — Всякое такое бывает. А вот видеть омег-мясников, да ещё и с таким огромным ножом… Знаешь, это странная профессия для омеги! И мне как-то не до разглядывания было.              — Конечно, легче поверить в то, что я кого-то завалил? — возмутился Феликс, вновь непроизвольно ткнув ножом в сторону альфы. Ведь нож — продолжение руки, со временем подобное стало происходить непроизвольно.              Нелепая ситуация, в которой они оказались, завершается осознанием. Оба начинают нервно смеяться, но напряжение в комнате постепенно спадает. Хёнджин тупит взгляд, чувствуя себя неловко: альфа, взрослый и весьма представительный, а испугался омеги. Феликс, глядя на него, ощутил, как на сердце становится легче: не грабитель, не психопат и не извращенец — вечер на смарку не идёт. Он начинает отрезать край своей футболки, и реакция Хёнджина не заставляет себя ждать:              — Ты что делаешь?!              Омега пожимает плечами, будто занят чем-то будничным.              — У меня нет бинтов, а твоя одежда точно пропитана потом и невесть чем ещё. Мне нужно зажать тебе рану, потому что ты подрываешь мой бизнес, пачкая камеру с мясом своей кровью, — договорив, он вежливо просит: — Не мог бы ты раздеться? Скинуть куртку.              «Если ты так настаиваешь», — бормочет Хёнджин, расстёгивая молнию. Феликс обратил внимание на лёгкую дрожь в руках, пока альфа медленно снимал с себя верхнюю одежду. Хёнджин отложил куртку и остался в облегающей майке, ощущая на себе все прелести отрицательной температуры. В омеге смешались смущение и восхищение: белая майка подчёркивает лучшее, что есть в торсе, включая загар, делая альфу ещё более крепким и привлекательным на вид. Его мускулатура ярко выделяется благодаря регулярным физическим нагрузкам и тренировкам; плечи, покрытые мурашками, чётко очерчены, а руки кажутся слишком рельефными, с лёгкими выступами вен, что свидетельствует об их силе.              — Эта футболка всё равно была домашней и скоро стала бы половой тряпкой, — зачем-то объясняет Феликс, дорезая полосу ткани.              — Теперь у тебя есть топ, — в свою очередь подмечает альфа. В голосе мелькает игривость, но омега настроение не оценивает.              — Это не смешно.              Хёнджин с интересом наблюдает, как Феликс небольшим лоскутом стирает кровь с его предплечья, а после тихо и сосредоточенно заматывает полосой, крепко затягивая рану. Омега нервно рассказывает, как важно соблюдать чистоту и беречь рану, но сам не следует этим правилам — не имеет такой возможности, и это начинает веселить Хёнджина. Ещё веселее становится, когда омега начинает роптать на судьбу и причитать об осквернённом мясе, об утилизации и санитарных нормах.              — Спасибо, наверное, — глянув на перевязанное ранение, которое для себя оценивает «царапиной», благодарит Хёнджин и, наклонившись, подбирает куртку с пола.       Встряхнув, получив заслуженный неодобрительный взгляд, он надевает её. Взгляд вновь приковала к себе железная дверь с небольшим окошком.       — А теперь придумай, как отсюда выбраться, — требует, подходя к безжизненному прямоугольнику, отделяющему от свободы. — У тебя же есть телефон?              — Был бы, мы бы не сидели здесь, — огрызнулся Феликс и поспешил к двери испытать удачу. Но, встретившись с отсутствием ручки, оказался добит смешком альфы. — Сучий потрох…              — Почему ты ругаешься, будучи омегой? — вдруг озадачивается Хёнджин.              — Если тебе так нравится делать замечания и вмешиваться в жизни других людей, — разворачиваясь, с жаром начинает Феликс, — то у тебя есть целые два часа. С мясом держи дистанцию, ничего не трогай, не дыши на него даже, пожалуйста. Прижмись куда-нибудь в угол и… не знаю. А потом, когда выйдем, забудь об этом и не распространяйся.              — Что за срок? — посерьёзнев, спросил альфа. — Дальше — смерть от обморожения?              — Она может наступить и раньше, — поморщился Феликс и вновь шмыгнул носом. Покосившись на небольшое окошко, добавляет: — Приедет мой друг. Снаружи дверь всё ещё можно открыть. С той стороны с этим проблем нет, а вот изнутри… — он тупит взгляд на отсутствие ручки, — теперь точно нет.              — Я могу её выбить, — вызывается альфа. — Выйдем через две минуты.              — Я же попросил не высовываться, — возмутился омега. — Кровь если захлещет — будет плохо и тебе, и моим свинкам. Не капай потом, феромоны не оставляй — всё держи при себе, договорились? А ещё, — он похлопал по ледяной поверхности, приподняв уголок губ, — это сталь. Ты опозоришься.              — Звучит как вызов, — разминая шею, сообщает Хёнджин. — В сторону шугнись, мелочь.              Но омега, когда альфа подходит, загораживает дверь, раскинув руки:       — Правда, пожалуйста! — оценив настрой, он умоляюще просит: — Давай немного подождём. Чуть-чуть. Тебе же не сложно? Никто ещё за два часа не помирал в морозилке, ничего не успеешь себе отморозить! Тут даже не минус двадцать!              — Я не хочу умирать среди трупов скота, — смотря сверху вниз, осведомляет альфа. — Уйди.              — А если ты что-то повредишь? И мы дверь не откроем и снаружи? — выпаливает омега, борясь со здоровой рукой, отодвигающей его в сторону. — Спасателей придётся ждать, это снизит шансы на выживание! У тебя омеги, что ли, нет? Родителей? Кто ж такого дикаря воспитал? — возмущается, подумывая пустить в ход зубы. — Тебя никто не ждёт? Подумай о будущем, чёрт возьми, и не только своём, конченый эгоист!              Альфа останавливается, а затем отводит взгляд. Быть эгоистом — не самое худшее, но вот отморозить себе что-нибудь — это плохо. А если ещё выследят за время снятия с петель двери, приедут поквитаться…       Феликс отходит от двери, только когда решает, что его слова достаточно убедили альфу.              — Если через два часа твой «друг» не откроет дверь, я её вынесу, — выносит вердикт Хёнджин, потирая ладони друг о друга. — Я не шучу. Вынесу, причём, одной из туш.              Феликс, не решаясь язвить и шутить, мол, как же тот узнает, сколько времени прошло, кивает. Разойдясь по противоположным углам тесного помещения, каждый принимается смиренно ждать, думая о своём.       Но проходит по ощущениям не больше десяти минут — омега становится и сам готов выбивать чёртову дверь. Тело покрыто мурашками, которые всё бегают, бегают, а воздух выходит с паром, будто не в здании, а в лесной чащобе в разгар заснеженной зимы; тело начинает пробивать дрожь. Феликс о подобных случаях читал — на всякий случай, сам однажды угодил, правда, провёл в этой морозилке всего пять минут, за которые успел несколько раз умереть от страха. Поэтому сейчас он активно нарезает круги, выполняя лёгкие физические упражнения, чтобы активировать кровообращение и создать тепло. В то время как альфа в полном молчании, стоя с тяжёлым взглядом, наблюдает. И редко выплёвывает комментарии, которых Феликс бы предпочёл не слышать: без насмешек тяжко.              После физминутки следуют попытки создать шум, чтобы привлечь внимание и вызвать помощь. И всё оно безуспешно: долбёжка по стенам и двери, крики — всё было тщетно. Остаётся всего два варианта: ждать или рисковать и пытаться выбить дверь. Но что Феликс знает наверняка — этот альфа точно переоценивает свои силы.              Сохранять спокойствие не так-то просто.              — Ты сам свои тушки тронул не раз, — насмешливо замечает Хёнджин, добивая морально.              — Где ты, а где я, — морща нос, по-важному отвечает омега. — Я уверен в себе и своей… — вмиг замолкает, поджав губы: Хёнджин демонстративно медленно тянет руку к висящей на крюке говядине — огромной половине животного. — Я просил, — с тяжёлым взглядом, рокочуще напоминает, — я же просил тебя, ну не надо! — пытается воззвать к совести, но понимает: необходимо спешить. — Зачем ты это делаешь? Хёнджин!              Альфа уже успел коснуться подушечками пальцев кожи животного. Но когда тот начинает всё так же вызывающе поглаживать холодную плоть, омега хватает его за предплечье обеими руками и убирает от мяса, чем лишь забавляет.              — Те ребята гнались за тобой, потому что ты довёл их своим невыносимым характером? — не выдерживает омега.              — Скажем так, — начинает Хёнджин, убирая с себя хватку омеги, наклоняясь, — в этой комнате всё же есть один убийца.              — Что с тобой не так? — раздражённо стонет Феликс, морщась. — Я лишь разделываю туши. Занимаюсь разделкой и обработкой, приёмкой и проверкой мясной продукции! Заготавливаю полуфабрикаты, просто готовлю, консультирую, продаю… Технически — трупы, но животных, к тому же они убиты до меня… А, — осознанье бьёт обухом по голове, точно несчастную, обречённую скотинку на убое. Феликс вытягивается по струнке, а на губах появляется кривая полуулыбка. — Кажется… речь… не обо мне? — слегка втянув шею, неуверенно уточняет.              — Именно, — довольно проурчал альфа, нависнув над растерявшимся омегой. — Я грохнул одного парня, поэтому хотели грохнуть меня. Доходчиво?              — Звучит справедливо, — с нервным смешком отвечает омега, задирая голову, чтобы посмотреть альфе в лицо. — В каком-то роде. Некотором. Нынче же справедливость какая!              — Возможно, — коротко соглашается альфа.              Выпрямившись, он отстраняется, и омега нервно сглатывает, отмечая, что лучше бы не знал этого факта из биографии своего товарища по несчастью. Неизвестно, говорил ли альфа правду или просто хотел напугать, но теперь Феликс думает о другом и нервничает ещё больше.              — Ломай, — обречённо просит, стараясь не выдавать паники. — Ломай дверь. Ну же.       Хёнджин, повернувшись, состроил карикатурное удивление, но, встретившись с твёрдостью намерений, оскалился.       — Не хочу.       — Ч-что? — голос предательски дрогнул. Сглотнув, растерявшись, омега оглядывается, не зная, что противопоставить. — Но ты… ты же говорил… хотел…       — Перехотел, — пожимает плечами альфа и, проходя мимо двери, флегматично хлопает по ней ладонью. — Взвесил все за и против, шансы на успех, подключил критическое мышление. Будем ждать твоего друга, на слабо не пытайся меня взять.       — Да ты… Ты… — стискивая кулаки, злясь на и на альфу, и на себя, пыхтит Феликс, смотря, как Хёнджин снимает куртку. — Да как же…              — Надень, — требует альфа, бросая куртку в сторону омеги, и тот рефлекторно ловит, удивляя скоростью реакции.              Омега подносит её к носу, ощущает поток бодрящего кофе и незамедлительно кривится.              — От неё несёт за версту.              — От себя могу добавить: в ней не теплее, — на губах альфы играет усмешка.              — И зачем? — переспрашивает омега, тряхнув курткой в своей руке. — Что за джентельмен внутри проснулся? Точно никакой вирус не раздаёшь?              — Я же не заставляю, — повёл плечом альфа. Подумав, он останавливается напротив и протягивает руку: — Не хочешь — отдай.              Феликс всего на мгновение, чтобы Хёнджин засомневался, что увидел, демонстрирует средний палец и спешит надеть куртку. Вот только альфа не солгал — она бесполезна. Это стиль, а не комфорт и тепло. Дёрнув бегунок вверх, Феликс косится на дверь, словно сумеет призвать кого-то на помощь.              — Подвигайся хоть, — не в силах смотреть без жалости на альфу, оставшегося в майке, просит омега. Сам он сразу вернулся к простым упражнениям, которые немного согревают.              — Не хочу, — коротко бросает Хёнджин.              — Тебе не холодно? — спрашивает, попутно пытаясь вспомнить, какие упражнения вообще существуют.              — Немного.              — Ты бледнеешь.              Хёнджин не отвечает и садится на пластиковый ящик. От этого Феликс ёжится — ему становится холодно от одного только наблюдения за происходящим.              — Общение может помочь снизить уровень стресса и повысить шансы на выживание, — осведомляет омега. — Или ты не намерен выжить? Да о чём я? — с горечью усмехается, готовясь ответить на собственный вопрос. — Отказался я дверь вскрывать — конечно, помереть надумал!              — Я не большой любитель трепаться.              — Тебе меня не жалко? — остановившись напротив Хёнджина, в лоб спрашивает омега. — Это из-за тебя мы здесь. Из-за тебя всё ещё и до сих пор.              — Пожалел, отдав куртку. Недостаточно вину загладил?              Феликс стискивает кулаки. Он поджимает губы, а Хёнджин лишь улыбается в ответ. Феликс сглатывает и приподнимает брови, когда альфа хлопает себя по ноге.              — Ты что удумал? — прищурившись, недоверчиво спрашивает омега. Вмиг всё встаёт на свои места, нежелание открывать дверь находит своё местечко в этом пазле; с губ срывается полное отчаяния: — Извращенец.              — Повышаю шансы на выживание, — с невозмутимым видом отвечает Хёнджин. — Предлагаю объединить усилия и использовать тепло тел.              В голосе не было и намёка на веселье; это было серьёзное заявление, которое заставило омегу задуматься, прежде чем вновь озвучить клеймо. Хотя идея и казалась странной, она нашла отклик: о подобном Феликс читал, слышал подобный совет да и в фильмах видел.              Он знает, что в холод человеческое тепло может оказаться спасительным. В голове возникают образы: глаза Хёнджина, сверкающие в полумраке, напряжённые мускулы его тела, дыхание, слегка сбитое от холода, и он невольно, украдкой оценивает фигуру альфы. После недолгого внутреннего диалога понимает, что прижаться к этому тёплому и крепкому телу было бы не так уж и плохо — теплее уж точно.              С каждой секундой мороз становится всё ощутимее, пронизывая тело, и справиться с ним в одиночку — задача не из лёгких. Непосильная.              Омега долго колебался, но в итоге решился: отбросив все сомнения, он настроился и осторожно присел на колени к Хёнджину. Сходу охватило смущение, вынудив прислушаться к сердцу, которое гулко забилось в груди. Но, ощутив исходящее от Хёнджина тепло, Феликс убедился, что это действительно того стоит.              Альфа, который думал, что всё просчитал, был слегка удивлён, когда омега неожиданно согласился.              — Я хороший человек, — выдыхая пар, сообщает Феликс, расстёгивая куртку. Подняв взгляд, посмотрев в глаза Хёнджина, он требует: — Поэтому обними меня.              Альфа, словно только и ждал этого момента, с удовольствием обхватил за талию, запустив руки под куртку и остаток футболки. Феликс вздрогнул, мысленно отметив, что у альфы руки поистине ледяные, и постарался расслабиться, начав ощущать, как холод тает — лёд трогается, — естественное тепло окутывает в объятия. Оно и терпкий, горчащий запах альфы: эта близость до последнего не воспринимается чем-то интимным, но тёплый запах кофейных зёрен вынуждает думать иначе.              В воздухе ощущалась непривычная, зимняя свежесть. Они крепко обняли друг друга, стремясь не только согреться, но и поделиться теплом, которое исходило от каждого из них: Феликс прильнул к Хёнджину так тесно, как только мог. Его лоб прижался к плечу альфы, а веки опустились. Феликс наслаждается этими мгновениями неожиданной близости и безопасного уединения, лёгкие заполняет ароматом кофе, который исходит от Хёнджина: глубокий и насыщенный; дыхание постепенно выравнивается, а в груди разливается тепло. Омега чувствует, как его собственная температура начинает подниматься под крепкими и настойчивыми, но кажущимися заботливыми руками, которые всё гладят по спине, намереваясь пересечь невидимую черту.              Хёнджин, в свою очередь, открыто наслаждается моментом близости, позволяя себе больше, чем планировал. Каждая секунда, проведённая с омегой, наполняла воздух успокаивающим, сладким ароматом молочного шоколада, который оставался на языке приятным послевкусием. Этот омега оказался крепче, чем ожидалось и казалось, — мышцы неплохо прощупываются, и теплее. Его приятный аромат смягчает тошнотворные запахи, витающие в холодильной камере; Хёнджин сосредотачивается на этом аромате, пытаясь отгородиться от других, более тяжёлых и давящих: запаха плоти, мяса и металла, туш животных, которыми забита тесная комната.              — Как, думаешь, отреагирует твой друг, когда застанет нас в этой позе? — обжигая дыханием ухо омеги, поинтересовался Хёнджин.              — Почему твой тон намекает, что ты ставишь под сомнение наличие у меня друзей? — поёрзав, тихо спрашивает омега.              — Ставлю под сомнение ваш статус друзей, — вполголоса продолжает альфа. — Ты мне каким-то альфой угрожал, кажется?              — Если у меня есть альфа, значит, не может быть друзей?              — Учитывая твою уверенность в собственной безопасности и местный контингент — да, — уверенным тоном, не позволяя усомниться в знаниях и опыте, отвечает Хёнджин.              — Нет у меня альфы, — сообщает Феликс, вновь утыкаясь лбом в его плечо. — Так что не бойся, никто тебе коленки не прострелит. Вон как задрожал!              Хёнджин тихо рассмеялся, оценив шутку, и покрепче прижал омегу.              — В таком случае ничто не препятствует нам как следует погреться, — игриво предлагает он, — верно?              — А мы не греемся? — заинтересованный заговорщическим тоном, невинно переспрашивает омега. — Или что, обвинишь, что из-за меня тебе теперь холодно?              — Я предлагаю тебе немного подвигаться, — чуть громче и конкретнее говорит альфа.              — В каком смысле?       Феликс сам не знает: не понимает он или не хочет понимать.       — Сидеть, конечно, тепло, — многозначительно понизил голос альфа, — но ты в удобном положении, на моих коленях.              Сердце омеги пропускает удар.              — Не понимаю, — его голос дрогнул, сообщив о том, что сказанное — ложь.              — Небольшой петтинг ради выживания, — предлагается прямо, и Феликс вновь согревается чуть сильнее — лицо начинает гореть. — Неэнергозатратно, эффективно и приятно.              — Я буду драться.              — Прошу прощения? — опешив, прошептал альфа и едва не отпрянул.              — Ты слышал, — настоял омега. — Я буду драться. Я знаю боевые искусства.              — Я тоже. Не знаю, чем занимаешься ты, но я — боксом. В свободное время я часто посещаю тренажёрный зал, но это, думаю, ты успел оценить. А ещё увлекаюсь охотой, это помогает расслабиться, избавиться от негативных эмоций и вернуть душевное равновесие.              — Что? — теперь опешил Феликс.              — Какая именно часть тебе непонятна? Или ты удивлён, что, охотясь на животных, я не распознал в тебе мясника на первый взгляд? Так я их не разделываю, это, знаешь ли, больше для души, тушки я продаю или раздариваю.              — Да о чём ты говоришь? — громче спросил омега, отстраняясь, чтобы посмотреть альфе в глаза. — Зачем мне это? Ты запугиваешь меня?              — Разве мы не обсуждаем наши интересы, увлечения?              — Нет, — тряхнул головой Феликс, приводя мысли в порядок. Соврал, сказав, что за два часа ничего не отморозить: мозг явно пострадал. — Я предупреждал тебя, что готов с тобой драться.              Стоило отстраниться, холодный воздух коснулся его шеи и груди, и омега мгновенно замёрз, но не подал виду.              — Мне не особо интересно с тобой драться, хотя, думаю, это могло бы быть интересно, — невозмутимо отвечает альфа. — Но я омег не бью. А почему ты хочешь со мной драться?              — Дело не в том, хочу я этого или нет. Мне придётся, — сжимая плечи Хёнджина, Феликс пытается понять, косит тот под дурачка и издевается или тоже из-за холода начинает плохо соображать. — Я не собираюсь позволять тебе себя насиловать.              — Ты серьёзно думаешь, что у меня нет дел поважнее? — выставив виноватым, пренебрежительно спрашивает альфа и добивает скепсисом в голосе. Приподняв бровь, он добавляет: — Слишком много работы и требует больших усилий, сейчас лишние телодвижения меня не интересуют. И вообще-то ты сам залез на меня… — он вновь понижает голос. — Мне пора защищать мою честь? Или ты предупредишь, когда решишь покуситься?              Омега растерянно жмурится, трясёт головой, собирая мысли в кучу.       — Ты меня вынудил.              — Ещё скажи «соблазнил», — хохотнул альфа. — Не глупи.              Феликс сглотнул, не зная, что сказать.              — Ты же альфа, — выдвигается последний аргумент, способный поддержать в этой ситуации.              — У тебя был какой-то неприятный опыт? — Хёнджин хмыкнул. — Кто внушил тебе мысль, что каждый альфа без раздумий набрасывается на первую встречную омегу? Холод меня не располагает, окружение выпотрошенных трупов животных — тоже. Вообще, вся эта неромантичная ситуация, я предвкушаю, оставит у меня психологическую травму на остаток жизни. Кстати, сколько тебе лет?              — Двадцать пять, — растерянно отвечает Феликс прежде, чем успевает подумать над вопросом. — В суд подашь за моральный вред?       Спохватившись, он уж было хотел прокомментировать позицию и спокойствие альфы, но ощутил руки, скользнувшие вниз по пояснице.              — Двадцать пять, — повторяет Хёнджин, сжимая ягодицы омеги. — Взрослый. И без альфы.              — Да что заладил?! — постыдившись, воскликнул Феликс и вновь сжал плечи Хёнджина. — Это не значит, что со мной можно делать… всякое!              — Изнасилование — это неожиданный секс, — задумчиво начинает, продолжая нескромно сминать ягодицы, — и, знаешь ли, как только человек отходит от обстоятельств, позволяет себе получить удовольствие, всё становится отлично.              — Ты, должно быть, шутишь, — в панике зашептал омега, случайно коснувшись эрекции альфы. — Слушай, тут мяса, ты не представляешь себе, на какую сумму. Мы будем драться не за честь, а насмерть.              — Верно, — вселяет надежду Хёнджин. — Шучу. Некоторые люди — настоящие ублюдки, которым нравится причинять боль другим. Мне это кажется ужасным. Как можно наслаждаться, если партнёр не получает удовольствия? Важно поддерживать друг друга, делиться положительными эмоциями, всё такое…              Недолго эти слова приносили облегчение омеге: руки, сжимающие ягодицы, двинули, вынудив проехаться по выпирающей эрекции. То же самое происходит ещё несколько раз, не встречая сопротивления, и бёдра омеги начинают подрагивать, что было смущающе очевидным признаком его возбуждения, которое Хёнджин моментально считал. Вдохнув усилившийся аромат, ощутив, как молочный шоколад начинает раскрываться новыми, менее сладкими сливочными оттенками, он отказывается от идеи остановиться. Феликс, чувствуя, что начинает скатываться к предсказуемому и унизительному согласию, обвивает шею альфы руками и наваливается ему на грудь, не собираясь смотреть в самодовольное лицо. Он принимает неизбежную капитуляцию перед жаром между бёдер и стянувшимся в болезненный узел возбуждением внизу живота.             «Ты боишься не за себя, а за свой бизнес, — шепчет Хёнджин, целуя шею омеги, ощущая, как под его губами дрожит кадык, — это так сексуально».       Он аккуратно запускает руку под футболку омеги и с изумлением чувствует, как температура его тела стремительно растёт. Это тепло кажется таким манящим, что хочется обхватить омегу обеими руками и прижаться обнажённой кожей к коже. Тестостерон, адреналин — нечто молекулярное внутри альфы активировало и зарядило сенсорную цепь, которая немедленно начала передавать сигналы от рук ниже, туда, на что сейчас давит омега, ёрзая. Пах и бёдра нещадно горят и пульсируют; единственное, на что хочет пожаловаться альфа, это на необходимость сдерживаться — холод больше не волнует. Феликс вновь сглатывает, стараясь прогнать все смущающие мысли из головы, и начинает двигаться быстрее. Ощущая жар, наполняющий тело, он ритмично толкается бёдрами, почти не стыдясь собственной эрекции.              Омега делает глубокий вдох и немного отстраняется — в этот момент альфа, обхватив за лицо, притягивает его к себе и целует. Губы встречаются в страстном и неожиданном касании, от которого для Феликса замирает время. Тепло, влечение и жажда — эти эмоции сливаются воедино, когда язык альфы скользит по губам омеги, вызывая трепет и мурашки по всему телу. Феликс погружает пальцы в волосы Хёнджина, забывая о холоде морозильной комнаты.              Страсть, пылкая и обжигающая, учащает дыхание. После поцелуя следуют ласковые и чувственные прикосновения губ к лицу и шее… Феликс, не задумываясь о том, не переступает ли он черту, отдаётся откровенным и агрессивным ласкам.              Альфа издаёт тихое рычание, чувствуя болезненное напряжение в штанах. Он начинает корить себя за предложение, которое поначалу показалось ему заманчивым, но теперь вызывает дискомфорт. Ткань плотно облегает возбуждённую плоть, к которой прилила кровь, а Феликс, совершенно не щадя, устроился прямо на стояке, громко постанывая. Омега двигался прерывисто, то замедляя, то ускоряя темп. Он покусывал свои губы и губы альфы, наслаждаясь грубым, ощутимым давлением и горячими пульсациями.              Доверившись своим инстинктам, омега открывает для себя нечто большее, чем просто физическое тепло.              Хёнджин почувствовал, как тело омеги в объятиях задрожало, а движения стали беспорядочными; Феликс опередил и сам вовлёк в новый пылкий и необузданный поцелуй, превратив мгновения оргазма в то, что будет невозможно забыть.              С трудом протолкнув слюну по пересохшему горлу, Феликс сглатывает и, тяжело дыша, отстраняется.              — Тебе… недостаточно? — смущённо уточняет, возбуждение альфы, которое заметно выпирает из брюк.              — Зато ты теперь мокрый с обеих сторон, — опустив взгляд, заметив темнеющее пятно на джинсах, подытоживает Хёнджин, вместе с этим скользя пальцами по промежности омеги, ощущая на его джинсах влагу. — Собираешься мне помочь?              — Даже не думай обнажаться рядом с едой! — брезгливо взвизгивает Феликс, мигом приходя в себя: туман, навеянный близостью и феромонами, развеивается.              — Тогда подождём чуда, — вздохнув, говорит альфа и притягивает омегу к себе. — Дай хоть погреюсь.              Хёнджин, разумеется, надеялся, что эти проявления нежности приведут к близости, но осознаёт, что обстоятельства не способствуют этому, не располагает положение. А когда он сосредотачивается на холоде, который подкрадывается со спины, и висящих перед глазами отвратительных тушах — желание становится всё слабее. Тело омеги и впрямь стало горячее, гораздо горячее, а его запах наполнил комнату, смешиваясь с холодом и мясом. Хёнджин невольно задумался о том, насколько товар, хранящийся в этом помещении, теперь пригоден для продажи.              Температура тела альфы также поднялась, и Феликс, сообщив ему об этом шёпотом, вызвал мурашки по коже.              Они замерли, обнявшись, в этом маленьком мирке, окружённые холодом, но не замечая его. Их дыхание смешалось, создав ощущение умиротворения, которое было так необходимо в условиях беспощадного морозного заточения. Их тела словно одно целое: Феликс прижимается к Хёнджину, намеренный слиться с альфой, а тот, в свою очередь, обнимает с нежностью и готовностью, будто больше всего на свете жаждет сохранить эту связь и тепло.              — Твой друг, — ощущая неприятную дрожь, выделяя каждое слово, чтобы не стучать зубами, начинает Хёнджин, — он вообще существует?              Феликс выдыхает ему в стык плеча и шеи и, когда слышит скрип, резко выпрямляется. Дверь неожиданно распахивается, и омега вскакивает с бёдер альфы, попутно начиная снимать с себя его куртку, хотя мгновением назад думал о том, что больше никогда не разогнётся из позы, в которой заледенел.              — Какого хера ты так долго? — цедит Феликс, пулей вылетая из помещения.              Тепло, которым одарил коридор лавки, оказалось несравнимым ни с чем иным. Оно наполняет каждую клеточку тела, позволяя ощутить себя распускающимся в лучах солнца весенним цветком. С облегчением омега вздохнул, наслаждаясь спасением, которое начало казаться неосуществимым.              — Что, блять, это за ситуация? — незамедлительно срывается задержавшийся друг и обхватывает лицо омеги. — Я говорил тебе поменять дверь, говорил, что ничем хорошим это не закончится! — приговаривает шатен, вертя бледное лицо. — И что за мёртвый грузчик на ящике?              — Мёртвый? — испуганно переспрашивает Феликс, но вздыхает с облегчением, когда замечает фигуру альфы, вышедшую из комнаты. Не удержавшись, он слабо пинает друга в колено. — Ну ты и мудак, Джисон-а, — отталкивая бету, Феликс спешит к Хёнджину. — Из-за твоей непунктуальности я чуть не умер!              Альфа раскидывает руки, но вместо объятий Феликс хватает его за руку и начинает осматривать рану.              — Не хлещет? Не чувствуешь, что умираешь?              — Было бы чему хлестать, — брезгливо замечает Джисон, слегка толкнув Феликса в плечо. — Вон всё куда не надо прилило. Или куда надо? Так теперь выглядит первая помощь при кровотечении? Скажи, пожалуйста, ты же не застрял, потому что трахался с ним? — омега ошарашенно оборачивается, услышав это предположение: — Это какой-то странный фетиш? Вы же не задействовали мясо? Умоляю, лучше соври. Соври и поменяй штаны, бесстыдник.              Феликс, стиснув зубы, заливаясь румянцем, на который теперь имеет возможность, лупит задающего слишком много вопросов Джисона по предплечью.              — Ты долго, — цедит он, смеряя друга осуждающим взглядом.              — Я вовремя, — настаивает Джисон, — и как повезло, что я не решил, что ты куда-то отошёл. Идёшь к Киму?              — Нет, блять, — омега фыркает и спешит прикрыть дверь морозильной комнаты. — Скажи, что у меня неотложные дела. Я собираюсь прямо сейчас позвонить Мину, чтобы он напряг своих друзей. Меня не отпустит, пока не заменю дверь. У меня травма.              — Своевременно же не делается, — закатывая глаза, направляясь в зал, начинает причитать Джисон, — пока петух не клюнет, пальцем же не шевельнёшь…              — Иди отсюда, — прогоняет Феликс, подталкивая друга к выходу, — скажи, что я в больнице. Чуть не умер в морозилке, у меня точно что-то где-то отмёрзло.              Резко остановившись у самой двери, Джисон оборачивается. Смерив Феликса осуждающе-оценивающим взглядом, он просит:              — Не доводи до греха, а? — слегка наклонившись, он смотрит на альфу, который по-хозяйски развалился на стуле. — Это что за хер, ты мне объяснишь? Ты снова начал всяких бичей с улицы подбирать или боишься подать сигнал о помощи? Если забыл, то там ума не надо: большой палец зажми.              — Иди уже, а, — настаивает омега и упорно выталкивает друга из заведения: — Спишемся, выскажи мне все претензии в печатной форме, давай, пока-пока!              В дверь прилетает слабый удар ладонью, свидетельствующий о негодовании. Феликс, приподнявшись, в стеклянное окошко демонстрирует язык и кривится, получив в ответ лаконичный средний палец.              — Сучья заноза, — пробормотал Феликс. — Что б тебя…              Он крупно вздрагивает, когда слышит глухой кашель позади, и резко оборачивается, мысленно отмечая «забыл».              — Ты меня обесчестил, получается, — насмешливо подытоживает альфа. Тоном оставляет возможность для комментария, для подтверждающего ответа.              — Давай не создавать друг другу проблем, — подходя, предлагает омега. — Я тебе помогу, здесь есть аптечка, но потом ты уйдёшь.              Феликс, всё ещё немного смущённый тем, что произошло, с трудом заставил себя посмотреть на Хёнджина. Непривычно видеть не в обрамлении металла и хладных туш. Однако альфа, казалось, настроен серьёзно. Проникновенный взгляд заставлял сердце омеги биться чаще, и в наступившей тишине тот ощущает настойчивое желание узнать больше о человеке, с которым оказался в такой необычной ситуации.       Возможно, это его право — выдвигать обвинения? Впору бы судиться…              — Извини за это, — наконец, произнёс Хёнджин, зачёсывая слегка влажные волосы. — Я не думал, что всё выйдет так. Не планировал, это форс-мажор.              — Ты спасал свою шкуру, — поведя плечом, стараясь немного разрядить атмосферу, с пониманием отвечает Феликс. — До и во время заточения в холодильной камере. Конкретно в заточении отчасти виноват и я сам, а твои методы… Это было прямолинейно и, откровенно говоря, очень смело. Эффективно.              Хёнджин улыбнулся в ответ, и в этом взгляде омега вновь заметил проблеск нежности. Кажется, он сказал слишком много, наговорил лишнего.              — Если мне некуда идти, ты всё равно меня прогонишь? — Хёнджин кладёт руки подошедшему омеге на бёдра, заглядывая тому в глаза.              — Тебе есть куда пойти? — посерьёзнев, спрашивает Феликс и, когда Хёнджин, широко улыбаясь, хочет ответить, добавляет: — Говори честно.              — Есть, — помедлив, признаётся Хёнджин. — Но я не хочу.              — Ты намерен жить в моей лавке? — поморщился омега, удивляясь тому, какие ладони альфы горячие — пробирает сквозь одежду.              — Намерен дождаться окончания твоего рабочего дня и проводить тебя до дома.              Феликс кивнул, осознавая, что Хёнджин настроен решительно. Они оказались здесь по определённым причинам, но между ними возникла неожиданная связь, которую следовало бы разорвать сразу — прямо сейчас.              — Я не против тебе помочь, — деликатно говорит омега, вновь опуская взгляд на перевязанную рану альфы. — Смотрю, пулевое тебя не беспокоит. Так что, когда я его обработаю и забинтую, если ты действительно собираешься остаться, ты поможешь мне с уборкой и мясом.              Хёнджин устремил взгляд в никуда, задумавшись о чём-то своём.              — Если ты запряг меня работать… — произносит он, взвешивая каждое слово. — Мне полагается ужин?              Их взгляды вновь встретились, и в воздухе повисла искренность. Вопрос прозвучал так по-детски наивно, будто между ними не было выяснений отношений и непристойностей. Феликс не смог сдержать смешок.              — Что именно ты хочешь?              — Кальбитан? — предлагает Хёнджин, погладив омегу по бедру. — Слышал, у вас варят самый вкусный суп из говяжьих рёбрышек в районе. Бульон получается ароматным и насыщенным, а мясо — невероятно нежным и сочным.              Феликс удивлённо приподнял брови и переспросил:              — Так ты знал, куда завалился?              — Возможно, — уклончиво отвечает альфа, и на губах появляется лукавая полуулыбка. — Но кто бы мог подумать, что в этом «Раю» на самом деле обитает ангел?