whisper of the dawn

Сону медленно отворил дверь квартиры, пропустив едва слышный скрип, который в иное время заставил бы его тут же замереть, боясь разбудить того, кто спал внутри. Сейчас же он просто устало захлопнул её за собой, оставив ночную смену, как затхлый воздух больничных коридоров, по ту сторону мира. Подавив тяжёлый вздох, он покачал головой — ему не следовало так шуметь в пять утра буднего дня. Лениво стянув с себя обувь, он, бросив из коридора взгляд в спальню, окутанную тёмной пеленой сна, направился на кухню, где, снова изрядно пошумев, налил себе стакан воды со льдом, ощущая, как каждая капля тяжело стекает вниз по его телу, заполняя пустоту, что никуда не исчезала. Порой ему казалось, что он специально вредит себе в попытке сойти с рельсов и дать себе возможность передохнуть. Он продрог в сырости больничного коридора, на улице стояла промозглая влажная стужа — январь не сдавал своих позиций. Сону забыл в больнице шапку, одиноко лежавшую на полке его крошечного шкафчика. Он так сильно хочет возвращаться домой после каждой смены, и неважно — дневной или ночной, что такие прозаичные (базовые) вещи, как голод и холод его совершенно перестают волновать. Он хочет домой, в тепло своего одеяла и своего человека. Человек этот, как и положено в это время, пребывал в царстве Морфея. Часы на кухонной полке показывали пять утра. Сону знал, что его будильник сработает ровно через полтора часа, после чего Сонхун проснётся, поцелует притворяющегося спящим Сону в макушку и пройдёт в ванную. После пятнадцати минут душа, он выйдет оттуда, заварит себе свой любимый дедовский зелёный чай, но перед этим смешно потратит чуть больше времени на разрывание пластиковой упаковки чая — потому что его красивые длинные пальцы очевидно не предназначены для таких житейских мелочей. После этого он раскроет свой ноутбук и будет читать новости из мира финансов, готовить план работы на день, медленно попивая горячую жидкость, пока с кончиков его волос красивого каштанового цвета капля за каплей на его белые ровные плечи будет спадать влага. После этого он высушит волосы, уложив их в потрясающе красивую укладку — но одна пара глаз не останется равнодушной — облачится в свой выглаженный заранее костюм тёмно-синего цвета, наденет элегантные запонки и соберёт свой менее элегантный, но оттого не менее подходящий ему рюкзак, и выйдет в утреннюю свежесть январского утра. Ему до работы — десять минут до метро, ещё двадцать три минуты в вагоне, а потом пять минут подъёма на сорок третий этаж огромного бизнес-комплекса. Дальнейший маршрут Сонхуна Сону не знал — за два года отношений ему ещё ни разу не довелось побывать в его кабинете; он лишь изредка наблюдал за сотрудниками компании, где тот работал, сторонним взглядом посетителя из зала ожидания. Вся жизь Сону в принципе напоминала ему зал ожидания. Он всегда, с самого детства ждал чего-то, что было способно сделать его жизнь чуть лучше, чуть выносимее. После встречи с Сонхуном он был уверен, что он, наконец, дождался. Сону никогда и никому этого не скажет, но он был абсолютно уверен в том, что в момент их первой встречи его собственноручно тронула любовь,та самая, что с первого раза и навсегда. Сонхуну потребовалось больше времени, чтобы разобраться в себе и открыться новому для него миру, но Сону был готов ждать сколько потребуется — то состояние, в которое он впадал, находясь рядом с Сонхуном, явилось для него тем лекарством, в котором он так отчаянно нуждался практически всю свою жизнь. Когда они приняли решение жить вместе, Сону действительно казалось, что всё в его жизни наконец-то встало на свои места: он заканчивал учёбу, он успешно стажировался в лучшей больнице города, его партнёром был самый потрясающий (по версии Ким Сону) человек, который только что первым изъявил желание жить вместе. Порой Сону казалось, что он спит и видит лучший сон, какой только могло придумать его уставшее, подавленное сознание. С тех самых пор их небольшая квартира в одном из спальных районов Сеула, стала для него святой обителью. Здесь он заряжался, здесь он восстанавливался, здесь он вдохновлялся. Сколько слёз, смеха и глупостей видели эти стены? Безмерное количество. Но ещё больше они видели любви — той самой бессознательной, безусловной, просто за то, что ты есть, за то, что ты дышишь. Именно так Сону любил Сонхуна и чувствовал, что именно так его любят в ответ. Эта мысль и эти ощущения помогали ему справляться с неудачами в учёбе, конфликтами с коллегами, депрессивными веяниями и предательскими мыслями прекратить всё это одним опрометчивым решением. За окном лишь начинало брезжить тусклое серебристое свечение. До пробуждения Сонхуна оставался ровно час. Сону остановился у дверного проёма спальни, ощущая, как к горлу подступает горячая волна. От усталости или чего-то другого — он не знал. Сонхун спал, свернувшись клубком на их кровати, пряча лицо в подушку. Его каштановые волосы были небрежно разбросаны на белой наволочке, одна рука тянулась к пустому месту на кровати, словно он искал Сону во сне. Простыня была сбита к ногам, оголяя худую спину, которую покрывала старая, слегка растянувшаяся футболка — та самая, что он всегда носил дома. Сону присел на край кровати, тихо, чтобы не потревожить этот хрупкий покой, и замер. Ему отчего-то невыносимо захотелось плакать, но слёзы не шли. Должно быть он уже выплакал свой лимит на этот месяц. Ком в горле становился всё плотнее с каждым вдохом, из-за чего Сону тщетно пытался подстроиться под размеренный ритм дыхания старшего, но его грудная клетка вздрагивала каждый раз, когда он пытался дышать ровнее. Как же он мог любить всё это до такой болезненности? Любить то, как Сонхун всегда открывает пачку чая не сверху, где есть специальная линия для разрыва, а сбоку, потому что "так проще". Любить то, как он хрустит своими любимыми миндальными печеньями, причём так громко, что даже в другой комнате это невозможно не услышать. Любить те моменты, когда Сонхун говорит что-то абсурдное — так уверенно, с серьёзным лицом, а потом смущённо краснеет, когда понимает, что ошибся. Любить то, как ужасно Сонхун выбирает фильмы для вечерних марафонов кино, потому что у него необычный вкус и никто, кроме Сону, его в этом не понимает. Любить то, как он играет своими густыми тёмными бровями, в попытке развеселить Сону после очередного эмоционального срыва. Любить то, как он всегда покупает ему небольшие подарки, будь то новый томик манхвы или упаковка любимых чипсов. Любить то, как он может понять его настроение по одному его взгляду, и оказать ему самую нужную и эффективную поддержку — просто быть рядом. Сону медленно провёл пальцами по краю простыни, едва касаясь ткани, словно она могла обжечь его, словно это была сама кожа Сонхуна — тёплая, мягкая, такая живая. Ему казалось, что эта близость одновременно лечила и разрывала на части. Внутри, в глубине его уставшего сознания, всё громко кричало: остановись, не поддавайся этому теплу, не впускай свет в трещины своей души, туда, где прячется боль, как тёмная, липкая тень. Но он не мог. Этот человек был его рассветом — ярким, пульсирующим светом, который разрывал на куски его мрачное одиночество. Сонхун был с ним всегда. Даже когда казалось, что всё рушится, когда дни сливались в одно бесконечное серое пятно, а в груди оседала неподъёмная тяжесть, он всё равно находил утешение в одном лишь воспоминании о нём. В моменты, когда Сону, стоя перед зеркалом, едва узнавал себя в тусклом отражении, — Сонхун оказывался рядом, чтобы помочь ему убедиться — ты жив, ты любим, всё будет хорошо. Не всегда физически, но где-то в его мыслях, в воспоминаниях, где он смеялся, держал его за руку, говорил что-то тихое и простое, от чего жить снова казалось возможным. Сону наклонился ближе, почти касаясь губами макушки старшего, вдохнул его запах — тот самый аромат, который всегда был только его. Это был лёгкий, тёплый запах, пропитанный спокойствием их дома и чем-то неуловимо родным. Он задержал дыхание, словно боялся разрушить этот хрупкий момент. Всё внутри всколыхнулось: отголоски тягучей усталости, но теперь они смешивались с чем-то другим — нежностью, такой необъятной, что она затапливала всё вокруг. Где-то за окном первые лучи солнца медленно скользнули по горизонту, разгоняя остатки ночи. Бледное розовое сияние разлилось по стенам, окрасив всё в мягкие, живые оттенки. Сону почувствовал, как уголки его губ дрогнули и, против его воли, сложились в улыбку. Не ту, механическую, которой он пользовался на работе, а настоящую — тёплую, живую. Она была первой за много дней. Тишина, что раньше нависала над ним тяжёлым куполом, теперь казалась иной. В этой тишине было дыхание Сонхуна — ровное, размеренное, будто он мечтал о чём-то хорошем. Было стук его собственного сердца, которое отбивало ритм не страха, а какого-то нового, тихого счастья. Было лёгкое шуршание простыней, тёплый шёпот утреннего рассвета, который словно нашёптывал обещание: этот миг останется с тобой, он будет твоим навсегда. И всё будет хорошо.