Vestiges [Следы прошлого]

      Свет пробивался сквозь стекло мягкими полосами, ложась на лицо, пока омега просыпался, медленно открывая глаза. Постепенно проступали очертания комнаты, и она казалась слишком просторной и непривычно холодной в отличие от его собственной. Светлые стены уходили вверх к высоким потолкам, расширяя пространство ещё сильнее. А поглотившая его за ночь широкая кровать была слишком велика для одного человека, и от этого чувство пустоты в таких огромных просторах только усиливалось.              Панорамные окна занимали почти всю стену, и, задержавшись на них взглядом, он ощутил лёгкое головокружение: внизу шумел океан, прямо под окнами тянулся ухоженный газон. Его ровная зелень переходила в песок, и тот вёл прямо к линии прибоя. Днём пляж выглядел совсем иначе – слишком правильный, спокойный, слишком аккуратный, как и всё вокруг. И всё же в памяти всплывала предыдущая ночь: когда они были там вдвоём, среди бескрайней темноты и шёпота волн, всё это казалось живым и почти волшебным, словно происходило и вовсе в его фантазиях.              Чон Чонгук был таким же загадочным, но звёздное небо в его глазах вмещало больше великолепия чем наилучшие произведения искусства.              Несколько секунд он лежал неподвижно, прислушиваясь к тишине и пытаясь вспомнить, почему оказался здесь. Вчера всё было по-другому, будто в темноте они нащупывали дорогу друг к другу – неловко, осторожно и очень честно. На миг даже показалось, что стены в голове Чонгука перестали быть неприступными, что вместе с ними исчез и безупречный порядок, давивший так же, как этот дом.              Почти как в сказке, где всё кажется возможным, пока не наступает рассвет.              Только утро вернуло всё на свои места: каменные и глухие стены недомолвок снова выросли между ними, а чужая реальность сомкнулась над ним плотнее, чем прежде. Новый день означал лишь то, что они снова будут не замечать чёртова слона в комнате, обходя любые намёки на обсуждения того, что происходит между ними.              Поэтому пробуждаясь в этой обстановке, он совсем не ощущал тепла. Даже шторы двигались не от рук, а от скрытых механизмов, которые сами подстраивали свет и воздух. Всё выглядело правильным до абсурда, выверенным до мелочей, словно он очнулся не в доме, а в идеальном пространстве, где любая случайность была исключена заранее.              И это говорило о хозяине дома куда больше простых слов.              Вчера омега сначала упрямо отказывался оставаться, только повторял, что сможет доехать обратно, что ему не стоит быть здесь, будто боялся даже самого факта ночёвки здесь. Но энигма не отступал, говорил, как и обычно, спокойно и уверенно, и постепенно спорить стало просто бессмысленно. Чимин всё-таки согласился, хотя и с сомнением, будто сдавался не человеку, а обстоятельствам. И уже перед тем как лечь, отправил брату только короткое сообщение, что вернётся утром. Ответ так и не пришёл, так что даже когда он потянулся к телефону, тот оставался холодно молчаливым.              Значит, Тэ всё ещё дуется.              Это немного кольнуло, но тут же возникла новая точка по дороге домой – ему стоит заехать в любимую булочную синеволосого в надежде, что его участь обойдёт его стороной. Сладкое всегда действовало на брата лучше любых извинений.              Хоть он в последнее время и перестал брать ночные подработки, Техён будто вошёл в период показательной правильности и теперь каждый раз косо смотрел на него, если брат задерживался с работы, периодически утраивая разносы, словно из них двоих старший как раз таки он.              Казалось, Тэ уже вырос, стал упрямее, требовательнее, но в какие-то моменты напоминал того самого мальчишку, которого омега когда-то опекал как собственного ребёнка, а не брата. Стоило представить его недовольное лицо, и вместе с этим вспомнилось, как легко он сдавался при виде любимого печенья с шоколадной крошкой. От этой картинки Чимин невольно улыбнулся, возвращаясь в настоящий момент.              Он положил телефон обратно на прикроватную тумбочку, и вместе с тишиной в комнату снова вернулись другие воспоминания. Время вдвоём на пляже, молчание природы вокруг, разговоры за бокалом вина… страннее всего было ощущение, что рядом с Чоном ему даже дышалось свободнее.              Чимин вовсе не ждал от того вечера ни романтики, ни чего-то большего. Они просто сидели под открытым небом, наслаждаясь приятным молчанием друг с другом и изредка перебрасываясь глубокими мыслями о чём-то личном…              …А за пару часов до этого они страстно целовались прямо в кабинете энигмы, после сразу же делая вид, будто ничего не произошло.              Всё же после каждый ушёл в свою комнату, натягивая на лицо привычные маски. Казалось, никто из них на самом-то деле не хотел ничего решать. Словно сходится с таким положением вещей им было привычнее, чем разбираться.              Ничего особенного, если не считать ощущения, что что-то между ними всё же менялось.              Сразу, как только он оказался в гостевой, заметил, сколько людей незримо наполняют этот дом. Прислуга словно возникала из воздуха, стараясь предугадать его желания, и от этого становилось неловко: он никогда прежде не оказывался в центре такого внимания. Как будто бы он был наследником какого-то графа, что приехал к дядюшке погостить, а не рядовым сотрудником огромной корпорации.              Вдобавок ко всему, перед сном в его руках оказалась мягкая футболка Чонгука – слишком большая для миниатюрного омеги, почти закрывавшая его колени. Он натянул её почти автоматически, сразу же засыпая в ней, и только сейчас понял, что всё это время чувствовал чужой запах рядом, будто вещь решила напомнить, кому принадлежит.              Сколько ни всплывали в памяти вчерашние взгляды, слова или прикосновения, он не позволял себе задерживаться на них слишком долго. Было приятно думать, что между ними на миг что-то возникло, но на самом деле это всего лишь ночное ощущение, которое легко растворялось утром. Мужчина мог быть внимательным, мог проявлять заботу, и даже эти редкие минуты казались слишком щедрыми, чтобы в них верить по-настоящему. В нём всё равно оставалось то холодное упрямство, та внутренняя броня, которая определяла каждый его шаг.              Вряд ли такие стены разрушатся ради кого-то вроде него.              Именно поэтому лучше не строить никаких фантазий. Всё, что было, будет достаточно, чтобы хранить в памяти, но не более того.              Не пытайся жить фантазиями, Чимин.              Он медленно сел на край кровати, ноги коснулись прохладного пола, хотя вставать из такой мягкой кровати совсем не хотелось, как бы она его ни пугала. Взгляд скользил по креслу, по столу, по стенам, и нигде не мог найти его вещей. Вчера он точно помнил, что оставлял их на кресле около кровати, но теперь они словно испарились. Скорее всего, кто-то их убрал, и от этой мысли он поёжился. Ему даже представить трудно, чтобы выйти из комнаты в одной футболке, пусть и большой.              Омега вздохнул, отложил эти мысли на задворки сознания и всё же поднялся, направляясь в ванную, дверь в которую вела прямо из спальни. Вечером он был слишком вымотан, чтобы даже умыться, а теперь остановился у двери и задержался, всматриваясь в детали комнаты. Каменные стены уходили вверх ровными линиями и от них веяло только прохладой, а тёмное дерево мебели будто продолжало ту же строгость. Всё выглядело также дорого и безукоризненно, как и комната, в которой он провёл ночь, но в этой безупречности не ощущалось жизни, скорее, лишь показная красота, мало чем похожая на настоящий дом.              Парень сделал несколько шагов внутрь. Свет мягко скользил по поверхностям, сглаживая углы, и от этого помещение казалось почти нереальным. В зеркале отразился он сам – такой чужой среди этой стерильной идеальности, в великоватой футболке с чужого плеча, с помятым лицом и несуразной причёской после сна.              Его ладонь сама собой легла на стекло душевой кабины. Гладкая поверхность отозвалась холодом, и это ощущение слилось с мыслями: всё здесь слишком выверено, словно создано для того, чтобы не допускать ни малейшей случайности. Вряд ли бы ему пришлось по вкусу жить в подобном месте. Будто даже сам дом не допускал мысли о том, что всё может идти не по плану и не следовать чёткому распорядку, а просто быть.              Скинув с себя футболку, омега сразу шагнул под воду, и горячие струи смывали одна за одной зудящие мысли в голове. Под горячей водой они растворялись быстрее, чему он был несказанно рад.              Он закрыл глаза, позволив каплям стекать по лицу и спине. Тишина дома будто тоже растворялась в шуме воды, и вместе с ней уходило всё, что так давило. Здесь, в этом замкнутом пространстве, не нужно было думать о том, кто хозяин этого места, что будет дальше или что позволено самому Чимину. Можно было просто стоять под душем, ощущая тепло и тяжесть воды, и на короткое время забыть обо всём.              Вода постепенно стихала, и в тишине снова стало слышно только его дыхание. Омега вышел из душа, накинув полотенце на плечи и задержался у зеркала. На полке около раковины его уже ждала зубная щётка и аккуратно выставленный тюбик пасты. Всё выглядело так, словно приготовлено заранее и специально для него. Эта забота могла бы согреть, если бы не напоминала в то же время, что он здесь всего лишь гость, так что и его самые простые привычки были подчинены чужому порядку даже на столь короткий отрезок времени.              Чимин не спеша чистил зубы, всматриваясь в своё отражение. Лицо казалось уставшим и ещё чуть сонным, влажные волосы липли к вискам. Но всё равно словно чувствовал себя чище и легче, будто сумел смыть хотя бы часть давившего на него напряжения.              Он никогда не умел думать слишком мало.              Только когда тело подсохло, он снова потянулся к футболке Чона. Ткань мягко легла на кожу, чуть прохладная после воды, и в этом ощущении было что-то странно личное. Чужая и великоватая, и именно это больше всего смущало: каждый раз, когда он смотрел на себя в зеркале, казалось, что она выдаёт его. И то, что он остался, и то, что позволил себе больше, чем собирался когда-либо.              Парень глубоко вдохнул и вышел из ванной. Шаги по коридору отдавались слишком громко в этой тишине, и оттого он всё сильнее ощущал неловкость. Спускаясь вниз, Чимин невольно прижимал футболку к телу, словно боялся показаться чересчур открытым в этом безупречном доме, где любая мелочь сразу бросалась в глаза. Свет загорался сам, будто подстраиваясь под его шаги, а в воздухе держался приятный запах кофе, неожиданно уютный, от которого внутри становилось отчего-то спокойнее. Омега невольно сравнил это утро с теми, что обычно встречал с Тэ: их постоянная спешка, торопливые движения, дешёвый и горький растворимый кофе практически на бегу. Здесь же всё текло медленно, размеренно, вынуждая тебя следовать такому же чёткому расписанию, как и сам Чон.              Но как только холодная безукоризненность смешалась с чем-то живым и обыкновенным, стены будто перестали давить так сильно. Спускаясь вниз, тишина впервые не пугала своим молчанием, так что он даже смог почувствовать то редкое спокойствие, которого ему так не хватало. Проблемы и надоедающие мысли никуда не делись, но что-то в обстановке вокруг заставило омегу просто наслаждаться настоящим моментом, отодвигая всё это на второй план.              Аромат кофе неожиданно смешивался с феромоном энигмы, и это удивляло больше всего. Вчера дом казался вычищенным до стерильности, будто вытравленным от всего живого. А сейчас воздух был наполнен непонятно откуда взявшимся теплом, что даже чужая роскошь уже не выглядела такой холодной.              Он медленно спускался по лестнице, чувствуя, как ступени под ногами отзываются гулким эхом, смешиваясь лишь со звуками работающей кофемашины. Просторный первый этаж дома раскрывался всё шире, и взгляд сам скользил по высоким окнам, по мягким линиям мебели и безупречно расставленным деталям. Дом, который ещё недавно казался ему слишком чужим и строгим, сейчас выглядел иначе: не менее роскошным, но каким-то более живым в утренней неспешности.              Глаза цеплялись за мелочи, и взгляд сам скользил по высоким окнам, по мягким линиям мебели, по безупречно расставленным деталям. Он замечал блеск металлических поверхностей, аккуратно сложенные книги на полке, мягкий свет, стелющийся с потолка. Всё было до безукоризненности упорядочено, и всё же в этом утре ощущалось то тепло, которого он не ожидал.              Запахи становились сильнее, и Чимин замедлил шаг, позволяя себе вдохнуть его глубже. И тогда он заметил его. У кухонного острова, среди всего этого идеального порядка, стоял Чонгук в простой белой майке без рукавов, обнажающей руки.              Ох, чёрт.              Мышцы мужчины перекатывались при каждом движении так же естественно, как нож скользил по доске, пока тот что-то сосредоточенно готовил. Свободные домашние штаны спадали мягкими складками, а очки на переносице делали его сосредоточенность ещё спокойнее, будто их утро и вправду могло быть обычным.              Чимин задержался на нём взглядом, даже не сразу осознав это. Слишком непривычно было видеть энигму в таком виде – не в костюме, не в маске холодного равнодушия, а вот так: домашним, простым, слишком настоящим. Кажется, он даже не видел его ещё до этого в очках, хотя те шли ему просто невероятно. Всё вокруг ещё казалось выверенным до мелочей, но именно в этом облике Чон рушил привычное ощущение недосягаемости.              И всё же омега чувствовал себя так, словно подглядывал. Будто всё это было не для него, не для обычного помощника без высшего образования и нормального будущего, а для кого-то гораздо ближе. Мысли обжигали только что проснувшийся организм, пока сердце только усилило свой ритм.              Если бы каждое утро начиналось так же, он, наверное, не стал бы жаловаться.              Чонгук оторвался от готовки ровно в тот момент, когда младший был уже у самого начала лестницы, замечая его. На миг нож в его руках замер. Младший стоял тихо, будто колебался, стоит ли подходить ближе, пока тот осматривал его. Белая футболка, в которой омега почти утонул, сидела так, что отвести глаза было невозможно. Ещё вчера она принадлежала ему самому, но сейчас выглядела словно созданной для Чимина, невообразимым образом подчёркивая его тонкую фигуру и обостряя что-то внутри, от чего становилось не по себе.              Он вдруг поймал себя на мысли, что готов был бы отдать этому парню весь свой гардероб, только бы видеть его таким каждый день – живым, домашним, окутавшим этот замёрзший дом своим присутствием.              Даже завтраки для энигмы давно стали частью отлаженного распорядка: прислуга готовила и приносила еду, всё было ограничено сводом правил и не менялось день ото дня. Но сегодня он вдруг сам захотел его приготовить. Несмотря на то, что дом ожил непривычной суетой, ему не хотелось делить это утро ни с кем, кроме одного маленького омеги. Почему именно так он не знал и совсем не хотел разбираться. Совсем много внутри говорило, что позволять подобную близость нельзя, что любые подобные слабости лишь осложнят то, чего он так упорно избегал, но он всё равно стоял у плиты, резал овощи и думал только о том, что конкретно это утро можно прожить иначе. Хоть раз позволить себе пойти против собственных правил, будто это небольшая передышка перед тем, что ждёт его дальше. Он совсем не узнавал себя, но и спорить со своим порывом не стал, лишь напоминал себе время от времени, что ему не стоит заходить слишком далеко.              Словно он уже не зашёл.              Чимин стоял босиком, в одной футболке, и этого оказалось достаточно, чтобы в холодных стенах вдруг появилось ощущение уюта. Его волосы после душа были ещё влажными, несколько прядей прилипали к вискам, но вся сонная небрежность в его виде лишь притягивала сильнее.              Если бы всё было иначе…       Он бы не позволил этому малышу тревожиться, снял бы с него любую заботу и оберегал так, словно каждый вздох имел значение. Он бы сдувал с него каждую тень усталости, заботился так, чтобы тот никогда больше не чувствовал себя один. Он бы каждое утро мог любоваться им, в полной мере вкушая его присутствие рядом.              Но всё было не иначе.              Мысль обожгла так резко, что Чон едва не поморщился. Крайне рискованно даже воображать подобное. Он уже хотел вернуть себе сосредоточенность и вновь уткнуться во всё те же овощи на доске, но именно в этот момент взгляд сам собой поднялся и встретился с глазами омеги.              Тот смотрел прямо на него и вдруг мягко улыбнулся, так легко и чуть смущённо, что внутри что-то дрогнуло. Энигма буквально ощутил, как эта улыбка пробирается глубже любых слов, и мгновенно заставил себя наконец собраться.              — Доброе утро, — тихо произнёс Чимин, всё-таки решаясь заговорить первым. Его голос прозвучал чуть тише, чем он сам того ожидал, будто боялся нарушить утренний покой.              — Доброе, — коротко откликнулся энигма, едва заметно изменив дыхание.              Омега спустился по последним ступеням и неспешно подошёл ближе. Его босые шаги почти не слышались, но сам факт его приближения словно ощущался. Мужчина поймал себя на том, что отслеживает каждое его движение, словно всё происходило в замедленном ритме. Тот остановился прямо напротив, с другой стороны острова, задержал взгляд на его руках и чуть наклонился вперёд, словно пытался рассмотреть поближе, что именно он делает.              — Ты… действительно любишь готовить? — он приподнял брови, наклоняя голову набок, а в его голосе слышалось искреннее удивление. — Ты говорил, что нечасто этим занимаешься.              Чон ответил не сразу. Он дорезал овощи, аккуратно сдвигая куски на тарелку, умудряясь при этом помешивать рыбу в сковороде. Его движения были такими уверенными и отточенными, словно он делал это каждый день. Всё это выглядело так спокойно и отточено, что младший едва ли мог поверить его словам пару недель назад о том, что мужчина готовит лишь изредка.              Только спустя несколько секунд энигма поднял взгляд, отзываясь на его вопрос:              — Просто сегодня захотел сам, — произнёс он низко, уголки губ дрогнули в намёке на улыбку. — Не стоит думать, что я ничего не умею.              Младший едва заметно качнул головой и прежде, чем успел остановиться, выдал первое, что пришло на ум:              — Я так и не могу подумать, ведь ты уже…              Он осёкся мгновенно, пожалев о словах. Воспоминание вспыхнуло мгновенно, дыхание сбилось, и он поспешно прикусил губу, будто хотел загнать слова обратно. Щёки налились теплом, и взгляд скользнул вниз, на идеально отполированную поверхность столешницы, где хотелось найти укрытие от собственного смущения и повисшей неловкой тишины.              К его счастью, Чонгук промолчал, просто продолжая готовить. Лезвие ножа снова мягко коснулось доски, а сковорода ответила тихим шипением масла. В его молчании не чувствовалось упрёка, только спокойная сосредоточенность и тотальное нежелание хоть как-то прояснять всё, что происходит между ними.              — Ты можешь сесть и подождать тут, — произнёс он чуть мягче обычного, кивнув на барные стулья. — Завтрак почти готов.              Чимин подчинился, хотя сердце билось быстрее, чем требовалось для такого простого движения. Он устроился на высоком стуле, ладонями сжав край сиденья, словно пытаясь зацепиться за реальность, и снова наблюдал за старшим. Плечи энигмы двигались размеренно, и в каждом жесте было что-то выверенное и точное, но в то же время удивительно мягкое. Казалось, он делал всё это не ради порядка, а ради кого-то конкретного, и эта мысль сбивала дыхание.              — Знаешь… мне немного неловко просто сидеть и наблюдать, — тихо сказал омега, долго борясь с этим желанием. — Может, я могу помочь?              Мужчина отставил нож, поднимая глаза на омегу. Его взгляд задержался чуть дольше, чем нужно, и в нём не было ничего кроме удивления, словно он спросил у него о чём-то невозможном.              — Я справлюсь, — ответил он спокойно. — Просто подожди немного, — фраза прозвучала буднично, но в ней было больше тепла, чем младший мог бы ожидать. Он устроился удобнее, подогнул ногу под себя, положил подбородок на ладонь и невольно улыбнулся, словно позволил себе эту маленькую слабость.              — Ты готовишь так, будто ты настоящий шеф-повар, — заметил он, стараясь, чтобы голос звучал легко и почти шутливо. — Серьёзно… мне кажется, будто ты занимаешься этим каждый день.              Тот только усмехнулся краем губ:              — Не делай из меня черствого богача, который не способен без помощи поджарить себе яичницу. Я умею больше, чем может показаться.              Слова прозвучали небрежно, но сквозь них слышалась какая-то тёплая самоирония. Омега отвёл взгляд к панорамным окнам, где мягкие полосы света ложились на горизонт, и в груди от этого стало чуть легче, будто всё это само по себе позволило ему дышать свободнее.              В этот момент кофемашина щёлкнула, а воздух наполнился сильным пряным ароматом, таким тёплым, что омеге тотчас же захотелось себе чашечку согревающего напитка. Мужчина, не раздумывая и секунды, достал кружку, сразу наливая напиток и пододвигая её ближе к парню напротив. Чимин осторожно обхватил её обеими руками, задерживая дыхание и вдыхая запах, а на губах появилась невольная улыбка:              — С корицей? — спросил он негромко, чуть приподняв брови, будто и не ожидал такого совпадения.              — Я запомнил, что тебе понравилось, — мужчина ответил так же спокойно, как всё это утро, будто говорил о пустяке.              Но именно в этой обыденности, в том, что он запомнил его вкус, в том, что позаботился о такой мелочи, младший чувствовал, как сердце снова предательски сбилось с ритма куда сильнее, чем от любого прикосновения. Энигма всё ещё сосредоточенно готовил им завтрак, пока Чимин снова украдкой посмотрел на его. Тот вёл себя так привычно и по-домашнему, что ему захотелось бы привыкнуть к чему-то подобному. Он бы хотел, чтобы в мире нашёлся кто-то, кто будет заботиться о нём с такой же простотой как это делал Чон.              Омега даже позволил себе представить, как это могло бы быть, если бы каждое утро начиналось так: с запаха кофе и солнечных лучей, тихого голоса и уюта, созданного только одним единственным человеком. С того, что кто-то рядом делает всё для него не из-за обязанности, а просто потому что хочет.              Чимин, не в твоём положении мечтать о чём-то подобном.              Омега резко оборвал свои фантазии, напоминания самому себе о своих же действительных реалиях. Он просто не может себе позволить быть наивным. Всё вокруг лишь иллюзия, что растворится тотчас же, стоит ему только выйти за двери этого холодного на первый взгляд замка.              Энигма сразу уловил перемены запаха младшего, обращая на него свой взгляд. Тот смотрел на просторы за окнами, закусывая губу, словно вспомнил что-то до ужаса трагическое.              — Что-то не так?              — Всё нормально, — ответ прозвучал слишком быстро, пока омега коротко улыбался, будто извиняясь, и снова опустил взгляд на кружку с кофе. — Просто задумался.              Энигма нахмурился, ничего не сказав в ответ. Они просто снова вернулись к своим делам – старший к готовке, а младший к собственным мыслям. Тишина между ними совсем не давила, она была как часть этого необычного утра, как и их лёгкие короткие разговоры ни о чём.              Мысль, что каждое его утро могло бы быть таким, жгла слишком ярко, чтобы Чимин мог резко оборвать её. Он сразу понимал, что ему не стоит мечтать о подобном рядом с этим мужчиной. Чон слишком далёк от него – по статусу, образу жизни, характеру. Они не могли бы быть рядом… точно не в этой жизни, точно не бок о бок друг с другом. Омега заставил себя отпустить подобные мысли, делая новый глоток кофе, словно пряча за всем этим своих внутренних демонов.              А энигма чувствовал каждую эмоцию младшего и то, с какой скоростью тучи над ним в собственной очаровательной голове сгущались. Тот явно думал не об акциях или планах на день. И почему-то ему захотелось этому помешать – повлиять на плохие мысли, разгладить залегающую складку между бровей, утешить, обнять…              Чонгук, нет.              — Думаешь, дождь будет? — неожиданно спросил он, глядя в окно вслед за омегой.              Чимин поднял брови, изумлённо посмотрел на него:              — Вряд ли, — он указал рукой на ясную погоду за окнами, а мужчина задержал взгляд в очередной раз на его аккуратной миниатюрной ручке, которые так чертовски сильно хотелось сжать своими большими.              Мужчина снял сковороду с огня и переложил рыбу на тарелки, сразу же после аккуратно возвращая кухне её идеальный порядок. Он протёр столешницу, убрал нож, и на секунду его взгляд скользнул к обеденному столу у окна. Там всё выглядело так, как должно быть: ровная поверхность, готовые приборы, выложенные прислугой заранее, свет, падающий в правильном угле.              Но Чимин даже не повернулся в ту сторону.              Омега сидел у барной стойки, держа кружку обеими руками, и выглядел так, будто любое другое место нарушит хрупкий уют, сложившийся между ними.              Мужчина задержался на миг, будто хотел указать на собственные правила, но вместо этого просто переставил приборы около него. Тарелки заняли место напротив, и он опустился на соседний высокий стул, как будто всё так и было задумано.              — Не против, если останемся здесь? — спросил он, словно все его решения не зависели от пожеланий одного хрупкого омеги рядом.              Младший чуть кивнул, словно возвращаясь из собственных мыслей обратно, а уголки губ дрогнули в лёгкой улыбке. Он только поглубже вдохнул запах, и желудок тут же отозвался лёгкой пустотой. Рыба источала тёплый пар, овощи отдавали свежестью, кофе всё ещё держал в себе пряность, а от мужчины рядом исходил феромон, что уже, кажется, стал его личным наркотиком. Всё это смешивалось в одном уютном облаке, впервые в жизни понимая, что значит дом в одном человеке.              Он взял вилку, медленно разрезал хрустящую корочку, и звук показался громче, чем тот ожидал, снова удивляясь кулинарным способностям Чонгука.              — Запах просто сводит с ума, — произнёс он негромко, больше для себя, чем для собеседника.              Чон лишь почти заметно качнул плечом, как будто всё происходящее не стоило лишних слов:              — Так и должно быть, верно? — отозвался он просто, взгляд его уже скользнул к собственной тарелке.              Младший попробовал первый кусок, заново узнавая какой вкусной может быть еда. Энигма творил что-то невероятное своими руками, и, если бы не вся эта его идеальная жизнь, он вполне мог бы стать кулинаром и открыть какой-нибудь уютный ресторанчик на берегу океана, привлекая посетителей не только невероятной едой, но и собственной внешностью.              Всё это было практически нереальным: вкус, что будто совпадал с утренним светом и тишиной дома, которая сразу после появления Чонгука перестала пугать, с тем, как этот мужчина мог превратить что угодно в математически выверенную идеальность. Он задержал дыхание, позволив насладиться этим подольше, не скрывая лёгкой улыбки:              — К такому невозможно привыкнуть, — тихо сказал он, кладя вилку обратно.              Энигма даже не поднял головы, но уголки его губ чуть дрогнули, и этого хватило, чтобы стало ясно, что он услышал больше, чем омега собирался сказать.              Они просто ели почти молча и неторопливо, в окружении океана за окнами, лёгкого флёра утренних запахов и их смешанных феромонов, растягивая момент. В этой простоте и мелочах, вроде звона посуды и солнечных полос на столешнице, заключался тот редкий уют, которого им обоим так не хватало. Каждый из них знал, что всё закончится слишком быстро, и это останется лишь приятным воспоминанием. Но от понимания происходящее вовсе не казалось чем-то надоедливым или неуместным, только притягивало ещё сильнее.              Вкус рыбы и овощей, сливочный соус и тёплый хлеб – всё было приготовлено так, будто в это вложили куда больше усилий, чем требовалось ради простого завтрака. Они молчали больше, чем разговаривали, но в этой тихой синхронности было что-то необъяснимое: их жесты практически полностью совпадали, одинаковый ритм и лёгкая отстранённость, словно они делали так уже много лет.              В какой-то момент Чимин подвинул соусник ближе к краю, и почти сразу энигма придвинул ему кусок тёплого хлеба, и это вышло так синхронно, что оба невольно переглянулись. Взгляд задержался на долю секунды, и этого хватило, чтобы воздух между ними стал чуть теплее.              — У тебя всё выходит… слишком правильно, — сказал Чимин, пытаясь спрятать улыбку в кружке с кофе. — Даже завтрак выглядит так, будто его фотографировать пора.              — А разве это плохо? — Чонгук поднял глаза и едва заметно склонил голову.              — Иногда да, — омега пожал плечами. — Слишком правильно значит скучно.              — И как, по-твоему, должно быть?              — Хаотично, — он усмехнулся и на секунду замолчал, будто обдумывая, стоит ли продолжать. — Ну, например…              Он положил вилку и, чуть наклонившись вперёд, заговорил тише, словно делился своей самой большой тайной:              — У моего брата в школе была театральная постановка. Знаешь, большой зал, зрители… всё такое. Ему всего пару строчек надо было выучить, там совсем простые слова, никаких математических формул или исторических дат, понимаешь? — омега смотрел прямо в глаза мужчины, даже не ожидая его ответа, но уже звонко хихикая от собственной истории. — Он вышел на сцену, посмотрел в зал и… всё забыл.              — И что дальше? — Чонгук приподнял бровь, заинтересованно смотря в ответ.              — Дальше? — омега хмыкнул. — Начал танцевать.              Энигма моргнул, не перебивая, даже не представляя каким может быть продолжение.              — Представь: все дети стоят как вкопанные, музыка играет, — продолжал веселящийся парень, у которого от сдерживаемого смеха практически не было заметно глаз, — а он один кружится, руками машет, будто так и должно быть. Учителя потом только смеялись, говорили, что это была лучшая импровизация за все годы их театра.              На лице мужчины что-то дрогнуло, и вдруг он засмеялся вместе с ним. Сначала тихо, будто пробуя, а потом глубже, свободнее. Их обоюдный смех был таким настоящим и живым, будто шутить и делится историями за завтраком было их обыденностью.              Омега смотрел, не отрываясь. Он впервые видел Чона таким – не строгим, не холодным, а простым человеком, которому позволено смеяться. Улыбка прорезала лицо иначе, и даже глаза изменились: в них появилась мягкость, которую невозможно было представить на совещаниях или за каменными стенами его кабинета.              Я… я ещё отмечаю, как он смеётся?              Он мысленно одёрнул себя, но взгляд всё равно не мог отвести, записывая на подкорку этот вид.              — Серьёзно? — энигма даже покачал головой, будто всё ещё не верил в рассказ. — Танцевать вместо текста?              — Ну а что делать? — младший усмехнулся, опуская локоть на столешницу. — Стоять и молчать ещё хуже.              Чон на секунду задержал на нём взгляд, и в уголках глаз промелькнуло то, что никто из них не хотел объяснять.              — Смелый парень твой брат, — произнёс он, и было непонятно, говорит ли он про Техёна или в этот момент чуть больше думает о самом омеге.              Между ними повисла лёгкая пауза, наполненная звуками за окнами: волны катились по песку, чайка прокричала где-то вдалеке. Мужчина чуть откинулся назад, делая глоток кофе и будто сам собой вернулся к собственным воспоминаниям:              — Знаешь, — начал он после паузы, — у меня тоже было что-то похоже.              — Правда? — омега удивлённо вскинул бровь. — Ты тоже облажался на сцене?              — Не на сцене, — голос Чонгука стал ещё мягче. — На турнире по футболу в старшей школе. Я тогда тренировался до изнеможения, считал, что если я капитан, то команда не может без меня. Финал, полно народу, родители учеников повсюду, учителя… всё как обычно. На трибунах тогда был омега, что мне очень нравился. Я хотел признаться ему сразу после матча. Только вот я выхожу на площадку и на первой же минуте подворачиваю ногу. Падаю… и всё.              Чимин наклонился ближе, уже не скрывая улыбки:              — И что было дальше?              — Дальше я сидел в раздевалке со льдом на щиколотке и готов был рвать волосы от своей невезучести. А команда… выиграла. Без меня.              Омега снова расхохотался, и звук его смеха разлетелся по помещению так естественно, что даже стены будто отозвались теплом.              — Это же как самый известный анекдот.              — Да, — кивнул Чонгук, и уголки его губ чуть дрогнули. — Но тогда я злился так, будто мир рухнул. Это я сейчас понимаю, что, наверное, это была самая полезная травма в моей жизни. Она показала, что всё продолжается, даже если ты думаешь, что без тебя не обойдутся, — он замолчал, и в этой тишине слышался только океан, медленно перекатывающийся за стеклом.              Младший тоже притих. Он смотрел на мужчину и замечал, как глупые истории стёрли с его лица лишние тревоги, словно забрали их с собой. И от этого почему-то внутри будто теплее становилось и ему самому.              Они медленно доели, никуда не торопясь. Последние крошки хлеба, остатки соуса на тарелках и кофейная горечь на языке складывались в то самое завершение утра, которое не хотелось отпускать. Тарелки сами собой сдвигались к краю, кружки оставляли лёгкие тёмные кольца на каменном острове, и в этих мелочах чувствовался странный ритм: один подхватывал, другой завершал, их жесты совпадали так, словно они давно привыкли к этим маленьким движениям вместе.              Чимин, убрав локоть со столешницы, поймал себя на мысли, что эта синхронность слишком домашняя. Слишком простая, будто утро принадлежит только им двоим. В груди снова кольнуло, и он тут же отвёл взгляд в сторону панорамных окон, за которыми лениво катился прибой, оставляя белую пену на тёмном песке. Всё в этом доме было не его, слишком идеально, слишком далёко от его мира, и всё же именно сейчас казалось, что это может быть частью его жизни.              Энигма отставил тарелку и в очередной раз задержал на нём взгляд дольше, чем нужно было:              — Сегодня в офис не едь, считай у тебя сегодня выходной. Я всё равно сам там не появлюсь.              — В каком смысле? — омега поднял голову, чуть нахмурившись.              — Срочных задач у нас сегодня нет, а у меня будут дела, — после короткой паузы добавляя, — личные.              Младший опустил взгляд в чашку, на дне которой осталась тёмная гуща, и простота сказанных слов задела его куда сильнее, чем если бы за ними скрывался какой-то подтекст, потому что именно в этой обыденности чувствовалась острота, от которой он не мог отмахнуться.              Какие дела, куда он пойдёт, с кем проведёт время?              Мысли мелькнули слишком быстро и почти сорвались с губ, но он вовремя остановил себя, понимая, что ответа всё равно не будет и что любая попытка задать вопрос только ударится о привычную тишину. Вся магия между ними испаряется тотчас же, стоит им озвучить хоть что-то лишнее вслух.              И, кажется, это и есть его предел в мире кого-то вроде Чонгука.              Они почти одновременно отодвинули стулья. Скрип дерева прозвучал сухо, и вместе с ним в комнату вернулось ощущение тишины, уже не уютной как раньше, а более тяжёлой и осторожной. Чимин поднялся первым, поправил футболку, которая всё ещё была велика, и отвёл взгляд к окну, будто проверял погоду, хотя в отражении ясно видел спину мужчины, поднимавшего с поверхности стола аккуратно сложенные приборы.              Напряжение, ушедшее на время завтрака, возвращалось шаг за шагом, словно дом снова становился таким же чужим, каким был до того, как запах кофе и утренний свет сделали его живым.              Тишина и неловкость так и тянулись, пока в кухонный проём не вошёл дворецкий. Его шаги были такими же негромкими, но всё равно прозвучали особенно громко среди разрушающей атмосферы их двоих. В руках тот нёс аккуратно собранные вещи младшего, которые горничная ещё вчера забрала из его комнаты для стирки. Жакет висел на плечиках, ткань рубашки поблёскивала в лучах солнца, а брюки были идеально выглажены, будто ночь и правда прошла в пустоте, где не было ни вина, ни утренних улыбок, ни чужого тепла.              — Ваши вещи, Господин Пак, — Чжису сказал это как обычно с уважением, но без холодности, присущей его голосу обычно, удивляя Чона.              Тот приподнял одну бровь, удивляясь, пока омега чуть вздрогнул, словно испугавшись, сразу же поворачиваясь к альфе и принимая одежду обеими руками:              — Спасибо, Господин Хан, — улыбаясь от учтивости всех домочадцев, незамедлительно ответил парень.              На лице альфы что-то дрогнуло, как будто тень улыбки отразилась в уголках губ. Он кивнул и бесшумно вышел, оставив пространство снова только для них двоих. Многие из бывавших тут гостей видели в нём лишь статуэтку или бездушного робота, созданного для удовлетворения их просьб время от времени, когда как этот маленький и очаровательный парень умудрился даже запомнить его имя, хотя они виделись всего пару раз и не перекидывались больше, чем парой фраз формальной учтивости. Альфе точно стоит в следующий раз предложить ему дополнительную порцию охладительных напитков, чтобы отблагодарить.              Омега опустил взгляд на аккуратно сложенную одежду, чувствуя её вес в руках и словно чужую значимость, к которой он не привык. Всё это выглядело одним сплошным сводом правил для того, кто никогда не жил среди подобной роскоши. И в этом ощущении чужой щедрости было что-то неловкое, словно его подсознательно отодвигали обратно за границу, напоминающую о разнице их миров.              У Чимина в голове полный бардак от всех происшествий на последние сутки. Всё вокруг пугало своей монументальностью и строгим порядком, начальник, что решил вызвать его к себе домой словно он мальчик на побегушках (хотя он таким и есть), разговоры под россыпью звёзд и… то, что он совершенно не знает, что же будет дальше. В его планы не входил поиск новой работы, чтобы наглым и абсолютно инфантильным способом сбежать от проблем, только вот если только он видит слона в комнате, что ему стоит делать с ним?              Он чуть передвинул жакет, словно проверяя, что всё действительно принадлежит ему, и в то же время никак не мог избавиться от мысли, что даже простая рубашка, возвращённая с таким вниманием, здесь выглядит как жест, которому он должен соответствовать.              Молчание между ним с Чоном затянулось, и оно уже не было мягким, каким было во время завтрака. Теперь оно вновь становилось настороженным и осторожным, будто любое слово могло обрушить тонкий баланс, который держался всё утро. Младший поднял глаза, встретившись с мужчиной напротив, и, сглотнув неловкость, произнёс тихо, запинаясь сразу после того, как начал:              — Мне… мне, наверное, уже пора собираться, — произнёс он негромко, словно оправдывался за то, что вообще осмелился быть здесь дольше, чем позволено.              Он прижал вещи ближе к груди, делая короткий вдох, и шагнул в сторону. Омега совсем не хотел уходить, разрушая свои собственные фантазии на счёт происходящего и их совместного утра, в частности. Он лишь хотел задержаться ещё на мгновенье, чтобы…              …чтобы он мог позволить себе помечтать ещё немного.              Чонгук не остановил его, не произнёс ни слова, только кивнул на его слова, продолжая прибирать на кухне. Его молчание сопровождало каждое движение младшего так отчётливо, что казалось, будто именно оно стало окончательным ответом.              Уже спустя короткое время младший стоял в холле у массивной двери, в надежде дожидаясь лично попрощаться с энигмой. Тот не появлялся, словно проводить своего гостя не входило в его список дел. Только Господин Хан, стоявший рядом с омегой, бросал периодически на него жалостливые взгляды.              И от этого было только паршивее.              Чимин задержался ещё на мгновение, обернувшись назад. Дом смотрел на него с тем же безупречным равнодушием, каким встретил его вчера, но где-то в глубине оставалась память о смехе, о кофе, о заботливо приготовленном завтраке. Казалось, словно что-то изменилось между ними, стены сдвинулись, если бы не это чёртово молчание снова. Всё вернулось к идеальной пустоте, и именно в ней он ощутил окончательный итог собственных грёз.              Теперь всё выглядело так, будто ничего и не было.              Он глубже вдохнул, сжимая пальцы на ключах машины, и вышел из дома. Мысли и сожаления душили его с новой силой, призывая перестать верить во что-то, что можно так легко стереть, будто ничего и не было. Но его отчётливое желание, чтобы это утро осталось настоящим, не позволяло мыслить здраво.              Во дворе солнце блестело на стеклянных линиях фасада, зелень газона выглядела излишне правильной, и только его старый пикап нарушал гармонию картины. Машина стояла немного в стороне, обветшалая, но такая же верная, как и всегда. Чимин провёл рукой по двери, словно приветствуя старого друга, и уселся за руль, сразу же разрушая гармонию вокруг громких рокотом двигателя. Колёса медленно повернулись, и пикап тронулся к воротам, оставляя за собой короткую полосу пыли на идеально чистой дорожке.              Наверху, в своей комнате, Чонгук стоял у панорамного окна, держа руки в карманах домашних брюк. С высоты уезжающая машина казалась такой маленькой и упрямой, чуждой всему, что окружало его. Взгляд мужчины задержался, полностью прикованный к пикапу, исчезающему за поворотом. А вместе с тем исчезал и тот странный уют, который ещё недавно наполнил все эти стены жизнью.              Он позволил себе слишком много.              Как только он поднялся к себе, прячась от всего и всех и, в первую очередь, от Чимина, вокруг него снова воцарилась то правильное молчание, уже давно не успокаивающее как прежде. Всё это вызывало отторжение, не помогая ему мыслить яснее. Слишком запутанно, слишком непонятно…              … слишком страшно.              Он не может позволить себе быть таким же наивным как младший, не может позволить себе отпустить предрассудки, не может позволить себе забыть даже причину почему он знает о любви омеги к кофе с корицей.              Когда он узнает правду, всё будет закончено.              Энигма, может, и эгоист, но так отчаянно не хочет заканчивать всё происходящее между ними. Впервые за много лет, а, может, и за всю жизнь, он может хотя бы на мимолётный миг ощутить себя в покое.              И этот покой кроется лишь в одном человеке.              В груди у него снова разрослось противоречие, от которого он не находил спасения. Чимин слишком легко вошёл в это пространство, слишком быстро наполнил его теплом, и именно поэтому всё стало таким опасным. Рядом с ним дышалось легче, но эта лёгкость страшила больше всего. Он слишком хорошо понимал, что сделал то, чего не должен был. Подпустил ближе, чем можно было.              И теперь уже не мог убедить даже себя, что это случайность.              Дом снова обрёл привычную безупречность, но что-то изменилось необратимо, и он это понимал.              

***

             Сообщение сыну он отправил ещё несколько дней назад. Незапланированно обрушившиеся проблемы не позволяли хотя бы представить позитивный исход. Всё, что он мог – лишь надеяться на то, что Дохён хотя бы немного всё же любит его. Что его решения, тест ДНК и их общая биография не будут только его камнем на сердце, что это всего-навсего испытание на прочность, посланное им для того, чтобы пройти всё вместе.              Но он слишком хорошо знал своего сына.              Даже на простую просьбу о встрече тот не отвечал ни в первый день, ни во второй. Тишина была такой привычной, что он почти смирился с тем, что разговора так и не случится. Лишь вчера, ближе к ночи, его экран загорелся одним коротким словом: «Ладно». Ни интереса о поводах встречи, ни чего-то большего, сухой адрес забегаловки и время встречи. Совсем в духе Дохёна.              Если бы он не надеялся и не верил в чудеса, вряд ли бы он мог бы дойти до какого-либо прогресса в общении с сыном.              Машина энигмы скользила по улицам Лос-Анджелеса, отражения огней и вывесок ритмично бежали по стеклу. Он ехал с каменным лицом, но в груди всё равно что-то сжималось. Какой бы исход ни ждал его, он не принесёт облегчения. Всё, что будет сделано и сказано, будет больно и для него, и для сына, который должен узнать совсем не радостную правду.              Кафе оказалось шумным, перегруженным звуками и запахами. Пахло дешёвым кофе, сладким сиропом и пригоревшим маслом, смех вплетался в фоновую музыку из колонок, где поп-плейлист сменялся на хриплые звуки радио, доносившиеся из колонок. Столы стояли так близко друг к другу, что всё пространство давило, сжимая в тиски и так нервного энигму. В подобном месте вряд ли можно найти доброжелательную атмосферу или вкусную еду, скорее, способ раствориться во внешнем шуме, пытаясь спрятаться от проблем. Такое место подходит кому-то, кто не готов впускать в свою жизнь кого-то чужого.              Чонгук пришёл как всегда вовремя. Он спокойно вошёл внутрь, привлекая к себе внимание явными отличиями от здешнего контингента. Энигма сразу сел за угловой столик у окна, сложив ладони на столешнице, словно судья, готовый вынести итоговый вердикт.              Время тянулось слишком медленно. Пять, десять, пятнадцать минут проходили, пока его сын даже не думал предупредить отца о своём опоздании. Только после двадцатой дверь заведения вновь распахнулась, впуская молодого альфу внутрь.              Дохён двигался с той нарочитой медлительностью, в которой слышалось презрение к чужому времени. На его лице застыло выражение безразличия, губы искривила лёгкая усмешка. Он даже не взглянул на отца сразу, сначала заказал у стойки стакан газировки, сделал глоток прямо там и только потом направился к столику.              — Ну? Что там у тебя? — голос прозвучал хрипловато, но в нём не было любопытства, только усталое раздражение.              Мужчина поднял глаза и встретил его взгляд спокойно, уже привыкнув к показательным выступлениям альфы. Он не ответил сразу, позволив себе несколько секунд просто смотреть.              Сын выглядел так, будто был незнакомцем. Широкая худи с капюшоном, стянутая так низко, что почти закрывала глаза. Браслеты, налепленные на запястья. Волосы взъерошенные, будто он не спал ночь или просто не считал нужным расчесаться. Лицо уставшее, кожа бледная, под глазами тени. В его походке и в том, как он уселся в кресло, было что-то слишком агрессивное для мальчишки его возраста, словно всё это – поза человека, который привык защищаться нападением.              Он видел перед собой не взрослого мужчину и не ребёнка. Скорее, потерянного подростка, застрявшего между обоими состояниями, слишком старательно изображающий силу там, где внутри зияла пустота.              Может, для всех родителей так, но энигму вдруг явно заметил то, как Дохён изменился, повзрослел и, к сожалению, только визуально. Сын оставался бушующим взъерошенным котенком, что прятал под когтями лишь постоянно разрастающуюся дыру внутри себя.              Чонгук долго молчал, пока шум кафе не превратился в неразборчивый фон. Потом положил на стол конверт и слегка подтолкнул его вперёд.              — И тебе здравствуй. Тебе стоит это увидеть.              — Что ещё за цирк? — раздражённо бросил в ответ Дохён, даже не потянувшись ща ним, только скосив взгляд в его сторону.              — Это тест ДНК, — спокойно сказал мужчина. — Он подтверждает, что я не твой биологический отец.              Ухмылка, нарисованная на лице сына, едва заметно дрогнула. Он медленно вытянул руку, будто делал одолжение, раскрывая конверт. Альфа вытянул документ, глаза пробежали по строкам и задержались, пока он читал содержимое. Его скулы напряглись, феромон изменился, но он ничего не сказал.              Энигма смотрел на него прямо, замечая каждую реакцию.              — Я узнал это об этом случайно и недавно. И, поверь, для меня это было не меньшим ударом, чем для тебя сейчас. Только для меня неважно, чья у тебя кровь. Я был с тобой двадцать один год. Вёл за руку, учил, ругал, пытался сблизиться, даже когда ты меня ненавидел, так что я пришёл не для этого.              Сын шумно выдохнул через нос, метая взгляд по сторонам. Лист дрогнул у него в руках, пальцы сжали бумагу так, что по краям пошли складки.              — Красиво говоришь, — процедил он. — Прямо как в дешёвом фильме.              — Я говорю так, как думаю, — тихо ответил Чонгук. — И дальше будет ещё хуже, поэтому постарайся дослушать сначала.              Дохён поднял на него глаза. Взгляд был колючим, почти злым, но за этой злостью сквозила растерянность, которую он пытался спрятать. Впрочем, получалось у него недостаточно хорошо, чтобы Чон не смог заметить.              — Я знаю про Маргаретт, — его голос оставался спокойным, но в нём чувствовалась сталь. — Я знаю, что ты и твои дружки сделали.              Альфа напрягся, губы сжались в тонкую линию, скулы ходили ходуном, но он упрямо молчал, давая высказаться отцу.              — Ты понимаешь, что это значит? — продолжал мужчина. — Если бы это не всплыло, ты продолжал бы жить, будто ничего не случилось. Ты бы ел, пил, ходил каждый день по своим делам, улыбался друзьям… и всё это без малейшего сожаления о том, что ты сделал с той девочкой.              Дохён откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди:              — И что? Думаешь, ты нашёл наконец-то повод избавиться от меня?              — Нет, — ответ был быстрым, твёрдым. — Я не ищу повода избавиться от тебя. Если бы это было так, вряд ли бы после твоего передоза я бы хотел найти с тобой общий язык. Но я не могу закрыть глаза на всё это… И знаешь, что самое тяжёлое? — он на секунду задержал взгляд на сыне, и в глазах не было ни ярости, ни отстранённости, только усталость. — Я понимаю, что это моя вина. Я не справился. Я думал, что у меня есть время, чтобы тебя остановить, чтобы исправить. А его не оказалось.              Воздух между ними густел. Вокруг по-прежнему кто-то смеялся, звенели стаканы, но их разговор будто отрезал их от всего остального. Чонгук какое-то время молчал, пока кафе жило своей жизнью. Кто-то болтал у стойки, в колонках фоном шли биты старых песен, пахло подгоревшими вафлями. Всё это будто не имело к ним никакого отношения. Он подался вперёд и продолжил спокойно:              — Ты должен понимать… Каким бы человеком я ни был, я сказал тебе в прошлый раз, что больше прикрывать тебя не буду. У тебя есть три варианта.              Дохён откинулся на спинку кресла, закинул руки за голову, демонстративно ухмыльнулся.              — Ну конечно. Ты всегда любил всё раскладывать по полочкам. Давай, удиви.              Энигма не отводил взгляда.              — Первый – это частная клиника. Закрытая и без единой поблажки. Ты не выйдешь, пока не пройдёшь курс полностью. И тебе будет отнюдь не легко, — он сделал короткую паузу и продолжил. — Второй – это полиция. Ты сам пойдёшь и признаешься в том, что совершил. И наказание будет в соответствии с законом.              Улыбка сына дрогнула, но он тут же передёрнул плечами, будто ему всё равно.              — И… Третий вариант, — сказал Чон немного тише, — мы исчезаем из жизней друг друга насовсем. Я живу так, будто у меня нет сына. Ты живёшь так, будто никогда не имел отца. И я очень надеюсь, что хотя бы что-то моральное мы в тебя заложили.              На губах Дохёна мелькнула кривая усмешка, но глаза стали жёстче:              — Круто. Реально круто. Сидим в кафе, и ты мне читаешь лекцию «выбирай дверь номер один, два или три». И, главное, с такими охренительными вариантами! А может, ты сам хоть раз выбрал меня? Или всегда только себя и свою ебаную компанию?! — злостно выплюнул сын в ответ, практически переходя на крик.              — Я выбирал тебя двадцать один год. Каждый раз, — он не думал над ответом, не переживал по поводу формулировок, потому что всегда знал только это. — Даже когда не справлялся.              Чон младший шумно выдохнул через нос, сжал стакан в руках так, что ледяные кубики дрогнули.              — Ты даже не биологический отец мне, чтобы читать морали и говорить заученными фразочками, — выстрелил он, будто хотел добить.              — Я растил и любил тебя, — тихо сказал энигма, — и потому говорю это.              Молчание между ними затянулось. Взгляд Дохёна метался, он будто искал за что зацепиться: то на стол, то в сторону окна, то на собственные руки. Усмешка снова вернулась на его лицо, но теперь она казалась натянутой, словно маска:              — Знаешь, а может, всё проще, — бросил он едко. — Ты просто хреновый человек, вот и всё. Если даже сына считаешь дерьмом, то, может, на самом деле ты сам такой?              Слова звучали резко, задиристо, пытаясь зацепить хотя бы так. Только Чонгук уловил совсем другое: то, как сбилось дыхание сына, как дрожали его пальцы и как сделал короткую паузу перед тем, как бросить в него очередную колкость. Под всей этой бравой бравадой и обвинениями он видел лишь пустоту внутри своего уже не маленького чада, которую тот так явно пытался забить агрессией.              Только если верить в единорогов, они не появятся.              Дохён резко оттолкнул стул, вставая и привлекая его внимание к себе. Стакан с газировкой качнулся, часть льда выплеснулась на стол.              — Хватит. Мне надоело это слушать. Делай, что хочешь, но меня в свои игры в «хорошего отца» не втягивай, — он наклонился чуть ближе, голос стал почти шёпотом, но от этого только жёстче. — Если я тебе никто, то и ты мне никто.              Он развернулся и пошёл к выходу, ни разу так и не обернувшись. Дверь хлопнула так, что несколько посетителей обернулись в поисках источника звука, пока энигма так и оставался сидеть на месте, сверля взглядом кресло напротив. Во рту стояла горечь, будто он проглотил металл. Он сказал всё, что должен был, и всё равно остался с ношей, которая была тяжелее любых слов.              Кажется, только что его даже не родной сын отказался от него.              Мужчина отмер не сразу. Он сидел неподвижно, глядя на дверь, которая ещё пару секунд дрожала от удара. Вокруг снова зазвучали голоса, официантка смеялась у стойки, кто-то спорил о счёте за соседним столом. Мир продолжал жить, будто ничего не случилось.              На столе остались смятые бумаги и стакан с растаявшими кубиками льда. Влага медленно расползалась по столешнице, и Чонгук почему-то не отодвинул её. Смотрел на неё так, будто именно в этом пятне отражалось то, что он чувствовал внутри: только липкая тяжесть, не имеющая формы.              Даже если он понимал, что сделал всё, что мог, это не могло унять разочарования. Всё это было последней попыткой справиться с нравом Дохёна, хоть и заведомо провальной. Он ещё до прибытия сюда знал, чем это всё закончится, но принять реальность оказалось намного сложнее. Его сын, малыш, ради которого он старался так усердно последние почти двадцать два года, только что ушёл так, словно он каждый вторник отказывался от своего отца.              Всё же, он хотя бы попытался. Сказал прямо, не прятался за деньгами или связями, не пытался обелить ни сына, ни себя. Вложил в этот разговор всю силу, на какую был способен. И всё же итог оказался таким же, каким он ожидал с самого начала.              Чон Чонгук, ты стал отцом ещё до совершеннолетия, а в свои тридцать восемь снова оказался бездетным, мои поздравления.              Горечь сидела в горле, будто он проглотил стакан гвоздей. Она была едкой, въедалась в дыхание, не давала вдохнуть глубоко. Он не чувствовал ни злости, ни желания спорить, только это сухое послевкусие поражения, которое невозможно заглушить ни вином, ни спортзалом, ни привычным молчанием.              Чонгук медленно собрал бумаги со стола, аккуратно складывая их обратно в конверт практически автоматически. Поднялся, и стул скрипнул о плитку, вырываясь из общего гула кафе. Он вышел так же спокойно, как вошёл, и только когда за его спиной закрылась дверь, позволил себе остановиться и осмотреться хотя бы на секунду.              Небо было серым, в воздухе стоял запах асфальта и выхлопных газов. Люди проходили мимо, кто-то торопился, кто-то смеялся, и весь этот шум казался ему ещё одним посторонним раздражителем, не способным унять ураган внутри. Он медленно выдохнул, будто хотел вместе с воздухом вытолкнуть и эту горечь, но она осталась, оседая глубоко внутри.              Дороги назад больше нет.