Синдром увядающего котенка/Fading Kitten Syndrome

***

Нил откинулся на мягкие подушки и закрыл глаза, вдыхая холодный, резкий запах дезинфекции, который впитался в белые стены палаты, в простыни, в кожу. Больничный воздух казался частью его самого — чужим, но родным. Как будто прожитые здесь месяцы пронесли его через вату времени, оставив на грани между забвением и существованием. За последние два года — сначала в затхлой больнице на краю мира, потом в стерильной английской клинике под присмотром дяди, а теперь здесь, в Пальметто, — он привык к белизне, к стерильности, к шелесту халатов за дверью. Рядом — Кевин, старый друг. Эндрю, новый. И тишина, в которой слишком много звуков. Он мог бы попросить дядю перевезти его в Нью-Йорк — ближе к Дэю и Миньярду, ближе к настоящей жизни. Но сам понимал: это будет слишком. Его тело — уставшее, измученное, истощённое — не справится. Оно не простит. Нил медленно втянул воздух, и под левым ребром разлилась знакомая, тянущая боль. Она нарастала, как прилив, медленно, но безжалостно. Хотелось нажать кнопку, вызвать медсестру, раствориться в горьком сне от таблеток, но... сегодня он должен был попрощаться. С Кевином, с Эндрю. С тем, что было настоящим. Миньярд уже ушёл. А Дэй всё не приходил. Он нахмурился и перевернулся на бок. Спина ныла от постоянного лежания — кости, обнажившиеся под кожей после потери почти двадцати килограммов, не щадили. Тело становилось неудобным даже самому себе. Простыня холодила, словно лёд. Дверь палаты 103 скрипнула. Появился Дэй. — Ты опоздал, — голос Нила был тихим, но колючим. Он сел, скривившись от боли, и посмотрел на друга. — Ты принёс то, о чём я просил? Кевин молча положил на тумбочку пакет и достал оттуда пластиковый контейнер с клубникой. Протянул. Нил уставился на ягоды, не двигаясь. — А помыть? — его голос был сух, в нём слышалось требование. Без слов Дэй направился в ванную, включил холодную воду. Шум струи напоминал реку в далёком сне. Нил принял контейнер, но не прикоснулся к ягодам. — Что-то не так? — спросил Дэй, вытирая руки салфеткой. — В клубнике так много маленьких семян… — произнёс Нил с наигранной тоской, глядя куда-то в сторону. Кевин посмотрел на него тяжело, почти с угрозой, но Нил не отступал. — Мой желудок слишком слаб. А сил чистить самому... совсем нет. Вот если бы кто-то… Он не договорил. Дэй уже схватил клубнику и начал чуть агрессивно очищать каждую ягоду. Хвостик. Затем семечки. — Ты серьёзно это делаешь? — Нил чуть приподнялся, в голосе прорезался смех. — Возьми зубочистку. Я не стану есть ягоду, если ты лапал её своими клешнями. Кевин снова бросил на него тяжелый взгляд, но подчинился. Взял зубочистку. Очищал тщательно, медленно, с сосредоточенной яростью. Нил снова откинулся на подушки. Боль отступила — ненадолго. Он закрыл глаза. Вдох. Запах спирта, клубники, хлорки. Тишина за дверью, нарушаемая шагами в коридоре. Внутри — пустота. Но боль вернулась. Сначала как тень, потом как волна. Он напрягся, и медленно развернулся к Кевину. — Сегодня вы уезжаете в Нью-Йорк? — спросил, почти шёпотом. — Да. Вечером. — Кевин выпрямился, поднял одну идеально очищенную ягоду и протянул Нилу. Нил взял её. Долго смотрел. Аппетита не было. Только пустота. — Когда вернётесь? — В конце декабря. — Но сейчас ещё даже не ноябрь… — Нил выдохнул. Привкус разлуки был горьким. Кевин уже чистил вторую ягоду. Всё медленно, молча. — Ноябрь — послезавтра. Ты будешь видеть нас по телевизору. Мы будем звонить, как раньше. Но раньше было до. До этих посещений, до живого присутствия. Сейчас казалось невозможным снова остаться один на один с белыми стенами и тишиной. — Тогда я ещё не знал, каково это — ждать шагов в коридоре… — Нил говорил не глядя, просто в пустоту. — Или бояться, что за дверью — никто. Пауза. Кевин хотел сказать что-то утешительное. — Жан приедет. Он уже в аэропорту. Голова Нила приподнялась. Глаза вспыхнули. — Я думал, вы оба будете в Нью-Йорке. — Мы это обсуждали. Жан хочет быть здесь. Он присмотрит за тобой. А потом — встретимся. При упоминании Жана на лице Кевина появилась теплая, почти незаметная улыбка. — Может, ты всё-таки приедешь на пару дней? — спросил Нил. — Не получится. У нас сезон. Нил кивнул. Опустил взгляд на белую простынь. — А Эндрю? Кевин закатил глаза. Нил усмехнулся и вновь лёг. Тело будто стекало в подушки. Голова гудела. Сил почти не осталось. Онкология забирает всё — медленно, методично. Даже дыхание стало чем-то, что надо заслужить. За дверью снова послышались шаги. Медсестра сменила пост. Кто-то чихнул. Мир двигался. А он оставался. И только клубника в руках — настоящая, сочная, будто из другого мира — связывала его с тем, что ещё не ушло окончательно.

***

Казалось, Нил только на секунду прикрыл глаза — и вот перед ним уже, какого-то чёрта, вместо Кевина сидит Жан. — Что за?.. — Нил приподнялся на локтях, протёр глаза. — Жан? Француз хмыкнул и отложил телефон в сторону. — Привет, Натаниэль, — проговорил он своим мурлыкающим акцентом. — Или теперь ты — Нил? — Ха… — Джостен провёл рукой по волосам, слегка растрепав рыжие кудри. — Кажется, я уснул. Жан кивнул: — Из всех имён ты выбрал название реки в Египте. — Это всё ещё лучше, чем Натаниэль. — Как скажешь.

***

Прошёл час бессмысленной болтовни. Жан оставил пакет с какими-то гостинцами и ушёл. Палата вновь опустела. Всё вокруг казалось глухим и ледяным. Пустые стены, белый свет, тусклая тень на полу. Только шорох шагов за дверью напоминал, что за её пределами кто-то есть. Койка под спиной была жёсткой. Пружины словно хотели прорвать тонкий матрас и вонзиться прямо в позвоночник. Больничная рубашка тёрла рубцы — будто напоминая: ты не свободен, ты — тело под наблюдением. Нил чувствовал себя выжженным. Сегодняшний день отнял у него больше, чем он был готов отдать. Позитив, злость, страх, всё — растворилось в пустоте. И хотя до ночи было ещё далеко, он закрыл глаза. Сон пришёл почти сразу.

***

Он проснулся до рассвета — от боли, резкой, обжигающей. Она шла от желудка, растекалась по рёбрам, скручивала лёгкие. Мир замер и зашатался в цветных пятнах. Нащупав кнопку вызова, он успел нажать её прежде, чем тело снова рухнуло на подушку. Тяжёлое дыхание, липкий пот, звон в ушах. Когда он открыл глаза, солнце уже вставало. Левую руку покалывало — капельница. Опять. Не глядя, он знал: игла в вену, жгут, трубка. Тошнотворно знакомо. Медсестра суетилась, щебетала что-то о состоянии, температуре, лекарствах. Нил не слушал. Свет бил в глаза. Воздух казался плотным, противным. Хлорка, кислород, пластиковый привкус во рту. Всё раздражало. Он дёрнул рукой — игла осталась на месте. Боль в животе была резкой, хищной. Будто змея внутри пыталась вырваться, рвя внутренности чешуйчатым телом. — Ха… — выдохнул он сквозь зубы. Медсестра, будто по команде, выдернула иглу и скрылась. Нил приподнял бровь. Чего, чёрт побери, он тут ждал? Сочувствия? Объяснений? Лечения? Он снова нажал на кнопку вызова. С силой, со злостью. Та же женщина появилась через мгновение, запыхавшись: — Что-то случилось? — Мне плохо, — рявкнул он. — Сейчас, сейчас… — Она металась по палате и, пробормотав очередное "сейчас", снова исчезла. Нил свернулся калачиком. Боль под рёбрами отозвалась тупым гулом. Было тоскливо. Длинный, холодный день только начинался, а он уже выматывал.

***

Когда боль отступила, наступила апатия. Ничего не радовало. Ни отсутствие капельницы, ни наступившее утро. Жан не придёт — у него свои дела. Перелёт, усталость, жизнь. Эндрю и Кевин, наверное, уже тренируются в Нью-Йорке. Экси. То, чего он хотел всю жизнь. Но вместо корта — больничная палата. Вместо формы — халат. Вместо мечты — рак. Вторая стадия. Желудок. Приговор. Больше никого рядом нет. Стюарт — в Англии. А он — здесь. Один. Мать… Мэри оставила его, когда ему было плохо. Просто сдала в больницу и ушла. Позвонила дяде. Не пришла, когда стало совсем плохо. Не пришла, даже когда он узнал о диагнозе. Но он всё равно скучал. Она была его матерью. Хоть какой-то частью, глубоко внутри, он надеялся, что и она скучает. Он пролежал весь день, уставившись в потолок. Пару раз перевернулся. Пару раз медсестра взяла анализы. Один раз спросили про боль. Всё было серо, одинаково. Он даже не помнил, обедал ли. К вечеру о нём будто забыли. Он смотрел на экран телефона. Ждал. Надеялся. Никто не позвонил. Сам — не осмелился.

***

Когда он почти задремал, за дверью раздались шаги. Тихие. Он замер, прислушиваясь. Кто-то вошёл. Это был Аарон. Хирург. Бледный, нервный. Без приветствия, без улыбки: — Тебе стоит выбрать другого хирурга. Нил не шелохнулся: — Нет. Аарон нахмурился: — Я не могу продолжать. Три последних операции были на грани. Если этим буду заниматься я, то ты сдохнешь на операционном столе. — Мне всё равно, — отозвался Нил, отворачиваясь. — Ты справишься. Ты же хирург. Это прозвучало грубо, будто безразличие. Но это было честно. Он больше не боялся. Ни боли, ни смерти. Он вырос с этим. С мыслью, что всё может закончиться в любой момент. И, возможно, уйти под наркоз и не проснуться — легче, чем гнить здесь, день за днём. Аарон выдохнул: — Чёрт. Почему ты такой упрямый?..

***

Операцию решили перенести на четыре недели. Каждая минута теперь будто отсчитывается громким тиканьем, но после консультации с коллегами — и, главное, с Нилом — Аарон принял это решение. Ему самому нужно было время. И если расчёты верны, к нужной дате в отделение должен прибыть более опытный хирург. Он-то и возьмёт на себя ответственность за Джостена.

***

Прошло две недели. Жан продолжал заглядывать почти каждый день, а по вечерам Нил часами говорил с Эндрю. Эти разговоры были тихими якорями — ничем не примечательные, но такие важные. Они вытягивали день до вечера. Делали его выносимым. Голос Эндрю действовал как заземление. Успокаивал. Дыхание в трубке — мягкое, ритмичное — касалось кожи, как ветер, и на какое-то время всё забывалось. Боль. Отчаяние. Больница. Нил рассказал многое: про мать, побег, Жана, Кевина. Про дядю. Ему нравилось говорить. Ему нравилось слушать. Ему… нравился Эндрю?

***

После одного из вечерних разговоров, в дверь палаты негромко постучали. Звук был почти неразличим, но всё тело Нила вздрогнуло. Он всмотрелся в приоткрывающуюся дверь, гадая, кто пришёл. Вошёл мужчина в строгом костюме. Волосы аккуратно зачёсаны назад, в прядях серебро. Он опирался на трость, но шаги его были беззвучны. Нил сразу понял, кто это. — Абрам, — сказал Стюарт, улыбаясь почти по-отечески. — Как ты? — Нормально, — ответил Нил. — А мама?.. — Не пришла, — сухо отозвался дядя. Он быстро пробежался взглядом по племяннику — стал ещё худее, лицо осунулось, кожа серовата. — Ты волнуешься? — Нет, — отозвался Нил, выпрямляясь. Он старался выглядеть гордо, но при таком весе даже простая поза давалась с трудом. — До операции ещё пара недель. — Пара? — переспросил Стюарт. — Она ведь должна была быть сегодня. Нил неловко мял пальцы. — Перенесли. Миньярд хочет дождаться более опытного хирурга… Стюарт крепче сжал рукоять трости. Внутри Нила что-то сжалось. — Я выбрал для тебя молодого хирурга не просто так. "Опытный" — это часто значит "усталый". Я больше не верю в старость с дипломом. — Он постучал тростью по своей ноге. Нил помнил. Помнил историю о том, как хирург однажды допустил ошибку — и теперь дядя не может нормально ходить. Хирург, уходящий на пенсию. Последняя операция. Последняя ошибка. — Абрам, — позвал Стюарт. — У тебя рак. У нас нет времени. — Я знаю… — выдохнул Нил, опуская взгляд. Он знал. И это знание прожигало изнутри. Он чувствовал привкус химии на языке даже без таблеток. Холод больничных простыней проникал под кожу. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он слышал, как что-то внутри него слабеет.

***

На следующее утро сообщили: операция назначена через пять дней Всё же Стюарт приехал не для того чтобы узнать о переносе операции. Ему нужен был результат как можно быстрее. Ему нужен здоровый Абрам.

***

— А Мэри? — спросил Жан, выслушав пересказ. Нил взъерошил волосы на затылке, будто пытаясь отогнать мысль. — Я уверен, она хотела прийти. Просто… перелёт, дела… она всегда не любила самолёты… — Нил. — Жан прервал его жёстко. — Она бросила тебя. Не оправдывай её. Нил знал. Он знал. Но… принимать не хотел. В голове легче было представить, что она просто занята. Жива, но занята. — Понятно, — сказал Жан, скрещивая ноги. — Я плюну ей в лицо за двоих. — Что? — рассмеялся Нил, невольно. — Когда увижу. — Жан пожал плечами. — Обещаю. Нил улыбался ещё пару секунд, потом вздохнул. Комната снова наполнилась запахом хлорки и старых бинтов. В носу зудело от стерильности.

***

Ночью он прижимал телефон к уху, считая вдохи Эндрю. — Значит, после операции ты будешь здоров? — спросил Миньярд. Голос его звучал, как всегда, ровно. Но за ровностью чувствовалось что-то большее. Нил кивнул, забыв, что того не видно. — Да. Тишина. Только дыхание. Где-то вдалеке — щелчок зажигалки. Запах дыма будто проступал сквозь провода. Он представил, как делит с ним сигарету. Как садится рядом. Как просто сидит, молча. Берёт сигарету из рук Эндрю, подносит её к губам... Щёки вспыхнули. Он прикрыл лицо рукой. — Тебя будет оперировать Аарон? — спросил Эндрю, возвращая его в реальность. — Да. Он справится. Он хотел в это верить. — Я приеду. Завтра. Нил замер, потом медленно выдохнул. Улыбка сама появилась на лице. — Я буду ждать. Где-то внутри — тёплая искра. Маленький свет в этой холодной белой палате, где пахнет антисептиком, а на языке — привкус страха и химии. Но теперь, кажется, чуть легче дышать. Он не был один. Пока что — нет.