Синдром увядающего котенка/Fading Kitten Syndrome

***

На следующий день Нил всё так же сидел в палате. Серый свет ноября просачивался сквозь жалюзи, делая больничную комнату блеклой, будто выцветшей на морозе. Ветер за окном хлестал по стеклу мёртвыми ветками и гонял по двору мокрые листья — скрученные, ржавые, как чужие письма, что уже никто не читает. В воздухе стоял запах антисептика и остывшего чая. Он въедался в кожу, в бинты, в подушку. Как будто сама больница пыталась стереть всё человеческое, что ещё осталось. Заменить его стерильной тишиной. Нил провёл в таких стенах слишком много времени, чтобы чувствовать что-то новое. Больницы перестали быть местом страха. Они стали чем-то вроде вокзала между мирами — ни жив, ни мертв, просто в пути. Радовало лишь то, что скоро всё это закончится. Ещё чуть чуть. Сидеть прямо было сложно. Каждый вдох казался лишним. В животе что-то ныло — ноющее, тупое, будто сам воздух царапал изнутри. Шов тянул, бинты давили. Он почти машинально держался за край койки, как будто она могла стабилизировать гравитацию. Было тихо. Противоестественно тихо. Только кап-кап-кап — ровный ритм капельницы, и за окном — всхлипы ветра, будто сама зима не могла справиться с тем, что она собирается прибежать раньше положенного. Нил закрыл глаза. Не спал. Просто притворялся. Притворялся, что это не больница. Что боль не сидит внутри, сжавшись клубком. Что за дверью — кто-то, кто хочет его не потому, что он нужен, а просто... так. Он не знал, кого хотел бы увидеть. Но точно знал, кого хотел бы почувствовать рядом. Из раздумий Нила вырвал резкий хлопок двери. Без стука. Или, может, кто-то всё-таки постучал, но он не заметил — слишком глубоко утонул в мыслях после всего, что произошло. На пороге стоял Кевин Дэй. Ну, а кто же ещё. Единственный, кто до сих пор не поинтересовался, как прошла операция. Нет, Жан, конечно, звонил, выслушал врача, переспросил у медсестры и наверняка всё передал Кевину… но это всё не то. Кевин мог бы и сам. Хотя — Нил не обижался. Почти. Кевин зашёл в палату, не торопясь, с каким-то хрустящим бумажным пакетом из зоомагазина в руках. Нил приподнял бровь, скользнув по нему оценивающим взглядом. — Что это? — И тебе привет, Нил. — Фыркнул Кевин и сел на стул рядом. Нил закатил глаза и снова уставился на пакет. Что это он, совсем ёбнулся? Решил, что больному другу нужно купить... кость или поводок? — Это не тебе. — Сразу пояснил Кевин, уловив выражение его лица. — Это для Теннис. Нил хмыкнул, чуть приподняв уголок губ в сарказме. — Ну конечно. Твой друг только что вылез из-под наркоза, а ты покупаешь подарки собаке Жана. — Нашей собаке. — Поправил Кевин, даже не моргнув. — Ох, да. Именно поэтому она два года жила с Жаном. Тем самым Жаном, который, между прочим, терпеть не может собак. Кевин нахмурился, откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Плечи напряглись — будто спор шёл не про пса, а про что-то глубже. — Теперь она будет жить с нами. — Наконец сказал он. Помолчал. — Я предложил Жану съехаться. Нил замер, вглядываясь в него. Всегда казалось, что именно Жан будет первым. Что он, холодный и собранный, однажды просто поставит сумку у двери Кевина и скажет: "Я остаюсь". А вот так — чтобы Кевин сам... Это неожиданно. — Он согласился. — Тихо добавил Дэй, отвёл взгляд, но в глазах — лёгкий блеск, почти улыбка. — Со следующего сезона Жан будет играть со мной в одной команде. Нил кивнул, медленно. Мысленно представил — Кевин, Эндрю, Жан на одной площадке. Эту игру стоило бы увидеть. — Так... поздравляю? — Он сказал это почти вопросом. Не то чтобы не рад, просто не знал, какие эмоции положены в таких случаях. Кевин неопределённо буркнул: — Ага. Он выглядел замкнутым, но не от холода. Просто не привык делиться — особенно тем, что касается Жана. Личные чувства были для него как оголённые нервы — лишний раз не трогать. И всё же — он пришёл. Принёс подарок их собаке. Рассказал. Это было по-своему хорошо.

***

Прошло три дня с момента, как Кевин рассказал о переезде с Жаном. С тех пор в палате было тихо. Медсёстры сменяли друг друга, процедуры шли по расписанию, а время — по кругу. Боль утихала, но что-то внутри продолжало саднить. — Я рад, что операция прошла успешно, Абрам. — Сказал Стюарт с привычной мягкой вежливостью. Он уселся напротив: нога на ногу, трость прислонена к креслу, прямая спина. Его лицо — неизменно собранное, сдержанное, со знакомой дипломатичной улыбкой. Как всегда. Нил поднял взгляд от собственных пальцев, нервно тёрших край рукава. — Мгм... — Отозвался он и, чуть приглушив голос, спросил — А она пришла? В комнате на секунду стало особенно тихо. Стюарт выдержал паузу, взгляд у него стал строже. — Нет. — Ответил он ровно. Плечи Нила едва заметно опустились. Он и так знал. Знал, что мать осталась в Англии. Знал, что не приедет. Но... Он не стал спрашивать, почему. Внутри уже поднималась волна знакомого разочарования. Не боли — её давно вытеснили апатия и злость. Просто глухое, колючее чувство, будто кто-то снова пообещал — и снова не пришёл. — Она ждёт тебя там. — Сказал Стюарт, заметив, как его племянник склонился вперёд, будто сгорбился под тяжестью слов. — Ты лучше меня знаешь Мэри. Возвращение в Штаты для неё — это страх. Простой, иррациональный. И он сильнее её. Нил нахмурился. Он знал. Да, мать боится. Боится отца, боится прошлого. Но ведь оно закончилось. Он уже не идёт по их следу. Уже не может. Всё позади. А может, и не в этом дело вовсе? Она не пришла даже тогда, когда Нил лежал в Лондоне — почти под её боком. Больной, бледный, вымотанный. Даже тогда. Что уж говорить о Штатах. Если бы я умер, — подумал Нил, — она бы тоже не пришла. Просто осталась бы там, далеко, и прислала бы вежливую телеграмму. И это злило. Злило её бездействие. Злило, что Стюарт защищает её. Злило, что номер её телефона по-прежнему недоступен. Злило всё. — …Но зато когда ты вернёшься домой… — Начал было Стюарт, снова переходя к своей вечной теме. Нил внутренне сжался. Он не слышал продолжения — слова про «Англию», про «дом», про «будущее». Всё это раздражало. Он почти не понял, как сорвалось: — Я не вернусь. Фраза прозвучала отчётливо, резко, слишком быстро. И тут же повисла в воздухе. Стюарт замолчал. Долго. Молчание было почти физическим, тяжёлым. Нил невольно отвёл взгляд и стиснул руки между колен, будто ждал окрика или укора. Но голос дяди прозвучал тихо. Осторожно. — Почему? Нил сжал губы, глядя в пол. У него не было короткого ответа. Он просто знал, что не может. Не хочет быть там. Не хочет быть тем, кем его называют. — Абрам. — Твёрдо начал Стюарт. — Я надеялся, что ты вернёшься со мной. — Я не Абрам. — Перебил Нил, почти прошептав. Он поднял голову, впервые за разговор встретившись с дядей взглядом. — Я не хочу быть Абрамом. Стюарт замер. Его глаза сузились — не в гневе, скорее в сосредоточенности. Он не перебивал, просто слушал. Нил сглотнул и, перебирая пальцами, будто пытаясь за что-то зацепиться, добавил: — Я... хочу остаться Нилом. Я хочу остаться здесь. Поняв, что Стюарт не собирается перебивать — он просто сидел, спокойно, сдержанно, ожидая, — Нил, немного замявшись, всё-таки продолжил: — Мне здесь… нравится. Здесь… — Он замолчал, подыскивая слова. Прямо сказать, что остался только из-за людей, которые его окружают, казалось слишком уязвимым. Слишком открытым. Но и других причин у него не было. — Здесь есть Эндрю. — Вдруг сказал Стюарт. Нил резко вскинул на него глаза. Шок отразился во взгляде мгновенно: зрачки расширились, брови взлетели. Он не ожидал. Совсем не ожидал, что дядя знает. Стюарт тяжело вздохнул, убрал ногу с колена и одной рукой провёл по своим аккуратно уложенным волосам, нарушая идеальную причёску. — Хаа... — Выдохнул он. — Я не глупый. И я понимаю, что значит привязаться к человеку. Теперь уже Нил сидел молча, почти затаив дыхание. Его плечи напряжённо выпрямились, взгляд впился в дядю — будто боялся упустить хоть слово. — И я знаю, — Тихо добавил Стюарт, — что значит потерять кого-то близкого. Он опустил взгляд и кончиками пальцев коснулся трости, стоящей рядом. Почти неосознанный жест, но в нём была вся тяжесть прожитого. — Поэтому... — Он поднял глаза на Нила, мягко, но уверенно. — Ты можешь остаться. Здесь. Нил не сразу понял. Несколько секунд просто смотрел. Потом губы чуть приоткрылись, но слов не было. Он не ожидал — не такого лёгкого согласия, не такой... человечности. После всех лет с матерью, после постоянных отказов и оправданий, ему даже в голову не приходило, что его выбор могут просто принять. — Спасибо… — Выдохнул он слабо, почти шёпотом. — Я не договорил. — перебил Стюарт спокойно, без резкости. Он говорил как человек, привыкший устанавливать правила. Спокойно, по-деловому — но не холодно. — Ты остаёшься здесь как Нил Джостен. Но мои люди будут продолжать наблюдение. Нил кивнул. Быстро, даже немного облегчённо. Он бы согласился и на сто камер наблюдения, если это означало быть рядом с Эндрю. Стюарт медленно взял трость, с усилием поднялся, выпрямился, опираясь на неё. В походке всё ещё чувствовалась лёгкая хромота, но он двигался с достоинством — как всегда. Подойдя к двери, он обернулся и задержал взгляд на племяннике. Лицо его смягчилось, а голос стал тише: — Береги себя, Нил. Он кивнул — коротко, чётко — и вышел, оставив за собой спокойствие и тишину. Нил остался сидеть, всё ещё не до конца веря в то, что произошло. Но в груди стало легче. Теплее. Он остался. Не как Абрам. Не как чей-то сын. Как Нил.

***

С момента операции прошла уже неделя. Времени вроде бы прошло немного, но для Нила каждая минута ощущалась как маленькая победа над собой. Над телом, которое не слушается. Над усталостью, которая цепляется даже к дыханию. Над памятью, в которой всё ещё отдаются голос врача, белые потолки и пульсирующая боль где-то под рёбрами. Он старался. На физиотерапии — стиснув зубы, вытягивая руку, когда тело просило остановиться. На сеансах с психологом — редко говорил, но слушал. Иногда кивал. Иногда просто молчал, но уже не с отчуждением, а с чем-то похожим на доверие. Хирург каждый день заходил проверить состояние швов. Кейтлин — физиотерапевт, но и просто человек с тёплыми глазами — терпеливо занималась с ним, следила за дыханием, за шагами, за реакцией организма. И всё чаще — за тем, как он сам начал верить в своё выздоровление. Пока что вставать удавалось лишь на короткое время, и даже тогда — не без опоры. Долгая ходьба вызывала головокружение и боль на месте отсутствующего желудка, и потому Кейтлин часто возила его на коляске. В такие дни, когда не шёл дождь и не было ветра, они выходили во двор больницы. Поздняя осень уже вступила в свои права. Воздух был сухой и тонкий, почти хрупкий. Листья под ногами шуршали уставшими голосами, будто не хотели сдаваться ветру. Плитка под колёсами скрипела, иногда подёргиваясь на стыках, и Нил чувствовал каждую неровность как подтверждение: он жив. Он кутается в тёплый шарф команды Эндрю и Кевина который кто-то из них оставил у него в ногах. На руках перчатки — не из-за холода, а потому что пальцы иногда всё ещё дрожат. И всё же — он улыбается. Совсем чуть-чуть. Но по-настоящему. Пусть это не парк. Не улицы города. Пусть он не идёт сам, а сидит, завернувшись в одеяло. Но это всё равно прогулка. Это воздух. Это не потолок. Это не больничный свет. И это его осень. Не как у всех, но — своя. Кейтлин, как обычно, что-то рассказывает — то про Аарона, то про смешной случай с одним пациентом, то про Бетси, которая уже спрашивала, сможет ли Нил приехать на Рождество. Он слушает. Не всегда отвечает, но взгляд его живой, хоть и усталый. Конечно же боль в теле не прошла, но как говорят все врачи поголовно, она пройдёт до конца благодаря реабилитации. Ну, а Нилу остаётся лишь стараться и верить в это. Колёса тихо скрипели по вымощенной плитке двора. Листья под ногами продолжали кружиться в воздухе, лениво опускаясь на траву, и Кейтлин вела коляску уверенно и бережно — словно везла не взрослого парня, а хрупкий фарфор. — Сегодня воздух особенно сухой. — Сказала она, бросив взгляд на небо, откуда сыпался редкий жёлтый свет. — Осень сдаёт позиции. Нил слегка кивнул, укрыв руки под пледом. На лице — спокойствие, но в глазах — рассеянность. Он слушал, но мысли витали где-то дальше. Возможно, за пределами больничных стен. Возможно — где-то рядом, на этой же скамейке, где хотелось бы сидеть не одному. Позади раздался тихий звук шагов — быстрых, уверенных. Нил не обернулся сразу, но по выражению лица Кейтлин понял, что она кого-то заметила. — Ты опять сбежал с тренировки? — Голос её прозвучал тепло, но с ноткой лёгкой укоризны. — Да. — Отозвался Эндрю, выходя из тени здания. Он шёл в своём обычном стиле — руки в карманах, лицо безэмоциональное, но взгляд цепкий, точный. Остановился рядом с коляской, коротко глянул на Нила. — Ты мерзнешь? — Нет, — Нил чуть поёжился, — не особо. Кейтлин поджала губы, с трудом скрывая мягкую улыбку. Эндрю подошёл ближе, наклонился, поправил плед на коленях Нила так, чтобы тот точно не задувало. Движение — резкое, но аккуратное. — Ты вовремя. — Сказала Кейтлин, отступив на шаг. — Ему всё равно скоро обратно. Пятнадцать минут — максимум. Эндрю не ответил. Просто взялся за ручки кресла, чуть повёл его вперёд, как будто это было самым логичным продолжением разговора. Кейтлин подняла брови, хитро прищурившись. — Ты что, хочешь сам с ним погулять? — Он — не собака. — Ответил Эндрю небрежно. — Это комплимент? — Буркнул Нил, глядя куда-то в сторону, будто слишком сосредоточен на небе. — Нет, — Бросил Эндрю, — просто факт. Кейтлин хмыкнула. Она знала этот тон. Знала этот взгляд. Знала, что стоит за ним, даже если никто не говорит это вслух. Забота, упакованная в сарказм. Привязанность, которая прячется за привычной хмуростью. Она засунула руки в карман халата, наблюдая, как Эндрю разворачивает кресло в сторону аллеи и медленно ведёт Нила вперёд, вглубь двора. И, уже глядя им вслед, не удержалась от того самого взгляда: с примесью радости, умиления и лёгкого восхищения. Она ничего не сказала. Не стала комментировать. Но почувствовала — как воздух между ними меняется. Он становился тише. Теплее. Увереннее.

***

Эндрю вёл коляску неторопливо — чуть медленнее, чем делала это Кейтлин, но уверенно. У него не было привычки спешить, особенно в таких моментах. Нил молчал. Он просто смотрел. Ветер шелестел в голых кронах, небо висело низко, будто собиралось опуститься прямо на крышу больницы. Всё это — звуки, свет, движение — будто проходило сквозь него. Он почти не чувствовал тела, только тонкое дрожание в руках от усталости и слабый, едва уловимый запах парфюма Эндрю. А ещё — шаги. Тихие, уравновешенные. Эндрю не шаркал ногами и не волочил ноги. Он шёл уверенно, каждый шаг будто проверял опору под собой. Нил слушал этот звук, и ему становилось спокойнее. — Я не приходил каждый день. — Вдруг сказал Эндрю. Голос его прозвучал ровно, без вины, но с оттенком усталости. Он не оправдывался — просто называл факты. — У нас были тренировки. Дэй решил увеличить нагрузку, пока ещё не сезон.— Он помолчал и добавил — И с мамой тоже были дела. Нил перевёл взгляд с дорожки на край колеса. Сначала он ничего не сказал, только кивнул. Медленно, но без сомнений. Он знал, что Эндрю не тот, кто будет устраивать шоу ради присутствия. Он приходил тогда, когда мог. И когда приходил — был по-настоящему рядом. — Всё нормально. — Сказал Нил. Тихо, почти шёпотом. — Я понимаю. Эндрю не ответил, но чуть крепче сжал ручки коляски. Дальше они ехали молча. Нил немного ссутулился под пледом, его дыхание паром вырывалось в осенний воздух. В какой-то момент он просто посмотрел вбок, туда, где в тени покачивались ветви облетевшего дерева. Лист упал на колено — лёгкий, хрупкий, как знак. Он взял его двумя пальцами. Покрутил. И вдруг тихо произнёс: — Мне позволили остаться. Эндрю не сразу отреагировал. Он только чуть наклонился ближе — не из-за плохого слуха, а из-за того, что это значило. Нил продолжил, всё так же глядя куда-то перед собой: — Стюарт сказал, что я могу быть здесь… Он помедлил. Листочек застрял между пальцами. — Я больше не Абрам. Я — Нил Джостен. Эндрю выдохнул. Не громко, но достаточно, чтобы Нил уловил это. Он не сказал ни "молодец", ни "правильно", ни "я рад". Он просто посмотрел на него. Прямо. Долго. Спокойно. Нил почувствовал, как откуда-то изнутри начинает расправляться что-то тугое, скрученное годами тревоги. Как будто теперь — наконец — его имя перестало быть чем-то временным.

***

Сначала — резкий скрип двери. Нил очнулся в постели, сердце тут же ухнуло куда-то в живот. Комната была вроде бы его, больничная, но нет. Она как будто дышала сама по себе — стены пульсировали тенью, потолок медленно сдвигался вниз. Свет — искусственный, болезненно-жёлтый — мигал, как старое уличное освещение. Он хотел заговорить — позвать медсестру, нажать кнопку вызова, но пальцы не слушались. Они лежали на одеяле, и не мог пошевелится будто он только что проснулся после наркоза и тело всё ещё не его. А затем — тяжёлые шаги. Бах... Бах... Бах... Они приближались по коридору — глухо, гулко. Нил зажмурился, хотел отвести взгляд — но не мог. Веки не опускались. Лицо застыло. Тело предало. Дверь распахнулась. И он вошёл. Высокий. Плечистый. В тени. Но не нужно было света, чтобы узнать. Этот голос — сухой, мерзкий смех. Этот топор в руке — чуть ржавый, с заусенцем по кромке. Эти ботинки — те самые, с которых капала чужая кровь, когда Нил был ещё ребёнком. Натан Веснински. Его отец. Он подошёл ближе. Шаги вязли в тишине. Нил пытался отпрянуть — мышцы не реагировали. Тело будто утонуло в подушках. Он захлёбывался собственным страхом. Натан замахнулся со всей дури и топор взлетел, целясь прямо по ребрами парня. Нил проснулся с криком, но голос всё ещё не вырывался из горла. Тело отозвалось резкой вспышкой боли — в каждой клетке, как будто он действительно пережил удары. Но хуже всего было в животе. Там, где раньше был желудок. Там, где теперь — пустота. Швы, шрамы. Но мозг — всё ещё чувствовал орган. И боль в нём была дикой. Неестественной. Ощущение, будто его выворачивают изнутри, будто дикие звери пожирали его плоть из под рёбер громко рыча и царапаясь когтями. Он попытался поднять голову — не смог. Тело не слушалось. Пот пропитал больничную рубашку, прилип к пояснице и груди. Дыхание — рваное, с хрипами. Глаза открывались с трудом, всё плыло. Он почти не видел палату — всё, кроме кнопки вызова, тонуло в дымке. Этот квадратик — как последний шанс, как цель, как спасение. Пальцы дрожали. Он не чувствовал правую руку, но левой медленно, мучительно потянулся, сдавливая воздух между собой и кнопкой. Миллиметр за миллиметром. Щелчок. Мигнул огонёк. Сигнал ушёл. Нил с трудом втянул воздух, задохнулся и снова вдохнул. Он не знал, где заканчивается кошмар и начинается реальность.

***

Эндрю зашёл в здание больницы быстрым, точным шагом. Чёрное пальто ещё не до конца застёгнуто, волосы слегка растрёпаны ветром — он выехал из дома сразу, как только проснулся. На ресепшене его встретила дежурная медсестра: — Доброе утро. Чем могу помочь? — Сто третья палата. — Коротко сказал он. Женщина быстро посмотрела на экран, нахмурилась. — Прошу прощения, но в данный момент доступ к этому пациенту ограничен. Посещения запрещены. Он не моргнул. Только чуть наклонился, голос стал более сухим: — Почему? — Это конфиденциальная информация, — Отработанным тоном ответила она. — доступ разрешён только медицинскому персоналу и родственникам. Эндрю нахмурился. Секунда паузы. Его взгляд стал тяжелее. — Я его брат. — Соврал Эндрю. — Простите, но в системе нет такой информации. И кроме того я ведь знаю что вы брат близнец мистера Миньярда. — Как и ожидалось, медсестра не поверила. Никто бы не поверил в эту чушь. — Но если хотите навестить брата то... — Женщина что-то щёлкнула по клавишам компьютера. — Оу... Мистер Миньярд сейчас с пациентом. Эндрю молча кивнул и отошёл от стойки, направившись к ряду скамеек в холле. Он сел, чуть наклонившись вперёд, достал телефон из внутреннего кармана. Экран был ледяным — мороз всё ещё чувствовался даже внутри здания, и от этого пальцы вздрогнули, прежде чем коснуться стекла. Он быстро нашёл контакт «Нил». Без фамилии, без украшений. Просто Нил. Позвонил. В трубке раздался первый гудок. Потом второй а за ним и третий. Никто не отвечал. Эндрю сжал челюсть. Телефон прижался к уху сильнее, словно так можно было дотянуться. Сердце внезапно ускорилось — толчок в грудной клетке резкий, как от удара изнутри. Он не дышал, пока ждал. Ещё один гудок. Всё тот же — без ответа. Он сбросил вызов, посмотрел на экран, словно надеясь, что тот сейчас мигнёт. Сообщение. Объяснение. Что угодно. Но ничего. Он позвонил снова. И снова — только гудки и тишина. Неспокойное чувство стало нарастать. Пальцы едва заметно дрожали, и с каждой секундой становилось всё труднее не додумывать худшее. Сделав глубокий вдох, Эндрю попытался собраться. Мысли путались, но пальцы уже набирали номер Аарона. Гудки тянулись слишком долго. Он почти нажал сбросить, когда, наконец, брат ответил. — Что с ним? — Коротко, без вступлений. На том конце повисла пауза. В ней слышалась усталость, глухое напряжение. Эндрю не видел Аарона, но знал — сейчас он хмурится, сжимает губы и смотрит в сторону, чтобы не выдать голосом всё, что творится внутри. — Температура. — Наконец сказал Аарон. — Внезапный скачок. Я взял дополнительные анализы... Жду результаты, чтобы... Он не успел договорить. — У него рак. — Сказал Эндрю тихо. Это не был вопрос. Наступила тишина.Глухая. Нервная. Как в комнате, где выключили свет. А потом Аарон просто сбросил звонок. Эндрю ещё несколько секунд держал телефон у уха, как будто связь могла восстановиться сама. Но экран молчал, и это молчание оказалось громче любых слов. Миньярд всё ещё сидел на той же скамейке в холле. Он не пошевелился с момента звонка. Руки были скрещены на груди,а правая нога чуть подрагивала в нервном ритме. Он ждал. Либо Аарона, либо Нила. В голове — сумбур. Мысли перескакивали с образов мониторов, стерильной палаты, бледного лица Нила, к словам Аарона, к тому, что не было сказано напрямую, но уже стало слишком явным. Рак. Он произнёс это первым. Хоть Эндрю и надеялся, что после операции болезнь отпустила Нила, но видимо было рано праздновать победу. Он почти не заметил, как в холл вошли двое. Кевин с расправленными плечами и целеустремлённым шагом и Жан Моро, спокойный, но с напряжённой челюстью. Дэй увидев Эндрю подошёл первым, встал рядом. — Что ты здесь делаешь? — спросил он, уже понимая, что что-то не так. Эндрю не посмотрел на него. Голос выдал только короткое: — Нил у Аарона. Кевин нахмурился. — В смысле? Жан, не сказав ни слова, уже доставал телефон. Он набрал номер Нила, уставившись в экран с тихой тревогой. Его губы сжались в тонкую линию. Кевин снова посмотрел на парня, уже резче: — Эндрю, что значит у Аарона? Тот не ответил. Только громко цокнул языком и отвернулся, взгляд устремлён в белую плитку стены напротив. Он не мог сейчас объяснять. Не хотел произносить вслух то, что всё ещё было подвешено между возможно и слишком поздно. А тишина в холле с нова стала плотной. Как перед грозой.

***

В палате начинало вечереть. Сквозь жалюзи падал мягкий, тёплый свет — золотой, но уже с оттенком увядания. День умирал медленно, и Нил чувствовал, как его собственное тело будто растворяется в этой тишине. Он сидел на кровати, полусогнувшись, руки слабо сжимали край простыни. Боль под кожей была глухой, не резкой — но неправильной. Слишком знакомой. Слишком похожей на ту, с которой он жил до операции. Они говорили, что операция — шанс. Говорили: если всё пройдёт хорошо, боль уйдёт. Но она осталась. Меньше, да. Но живая. И вместе с ней — ощущение, что всё это было зря. Он закрыл глаза, пытаясь отгородиться от мысли. Хотел — просто минуту покоя. Минуту без тени в груди, без давящего комка внутри. Но перед ним тут же вспыхнуло лицо Аарона когда он только получил результаты анализов пару часов назад. Лицо его бледное, напряжённое, с глубокими складками на лбу и губами, сжатыми так, будто он пытался не сорваться. Лицо человека, который знает, что должен говорить правду. Даже если она режет. — …рак перешёл в четвёртую стадию… — Тихо, сдавленно. Почти как из-под воды. Эти слова прозвучали снова и снова, будто внутри черепа — эхом, не имеющим конца. Нил резко открыл глаза. Но даже тишина палаты не смогла заглушить продолжение: — Операция не помогла. Он не знал, сказал ли Аарон это вслух, или Нил сам прочёл это в его лице, в сгорбленных плечах, в отведённом взгляде. Но смысл — был. Прямой. Точный. Без шанса на неверное истолкование. Нил всё ещё болен. И теперь необратимо.