Мельница

Но есть нюанс. Первый: приходилось использовать только те чертовы фразы, которые он уже говорил, как будто бы он сам их все помнит (а помнит он всё-таки больше, чем думает. Утёнок точно счел бы это чрезвычайно говорящим). Второй: его сын, увидев его, по новой ударился в слёзы, что совсем добило Хэрна. И бывший король решил, что, возможно, он не обдумал всё хорошенько, прежде чем говорить (никогда такого не было, и вот опять, раздражающе честно сообщил его внутренний голос). Сын попросил о мудрости, что, по крайней мере, альтруистично. Хэрн думает, вот бы он попросил чего поконкретнее, например, математические способности. Спустя какое-то время после его ухода Хэрн, развалившись на троне и болтая ногами, осознал ещё один нюанс. По обыкновению, в тронном зале было очень шумно и тесно – он был недостаточно большим, чтобы быть политическим центром молодого государства, которое с каждым днём расширялось территориально и расширяло свод законов. Иногда даже приходилось размещаться во дворе, если это было необходимо. Но сейчас тут тихо. «Благословенная тишина», убеждает себя Хэрн, ссылаясь на то, что он ещё переваривает реакцию сына. Он будет в порядке. Принцу было дано больше советов, чем когда-либо давали Хэрну. Хэрн намеренно не думает про Карса и про всё, о чем он так и не успел сказать – вместо этого он ловко поднимается на ноги, довольный новым ощущением силы и здоровья в теле, и изучает зал. Его дед никогда не говорил, что он будет точно как при жизни, и Хэрн не уверен, что доверяет старику – он наверняка что-то затеял.

***

Здесь слишком тихо. Не всегда. Иногда Утёнок приходит вернуть корону, и с каждым прошедшим веком он выглядит более отстраненно и раздраженно (Хэрн думает, что должны быть пределы даже его недовольству, и каждый раз он забывает, что нет, Утёнок может ещё). И Хэрн старается выглядеть величественно в глазах новых поколений королей. Это даже весело. Ему нравится быть в курсе того, кто теперь заботится о его стране. Конечно, иногда Утёнок приходит один, чтобы поболтать и поиграть в «мельницу». Однажды он приводит Танакви, которую Хэрн никогда не надеялся больше увидеть, и он плачет, а брат и сестра даже не издеваются над ним. Но Танакви живет очень далеко и не может отлучаться надолго без веской причины. Их дедушка дал ей пряжу в работу. И Утёнок стал странным. Страннее, чем обыкновенно для него. И иногда, когда все уходят, Хэрну мерещится и слышится всякое. Не четко и не громко, но то на периферии слуха, то краем глаза он улавливает движение. Как будто ты знаешь, что в комнате завелась мышь – ты её не видел, но точно это знаешь. Хэрн спит на одной из длинных скамей, тех, что были предназначены для лордов, которые меньше всего ему нравились, когда кто-то садится на пол рядом со скамьёй. Хэрн не просыпается до конца, но двигается ближе к этому ощущению, пока не чувствует в полусне чье-то тепло. Он просыпается, но не открывает глаз. Тепло тела тает, но звук спокойного дыхания остаётся – как будто кто-то остался присматривать за ним во сне. Этого не случалось со времен попытки покушения в его собственной спальне. Тогда он убеждал охрану, что будет достаточно просто проверить комнату и остаться на страже за дверью, чтобы у них с королевой было немного уединения. Ладно, это случалось и потом, когда его дочь оставалась с ним на его смертном одре. Но на этот раз звук дыхания был слишком тихим, совсем не как в бреду, где Робин молила Бессмертных, чтобы он снова открыл глаза. Хэрн открывает глаза. Конечно, никого нет. Конечно же. Хэрн не вкладывает никакого смысла в сны.

***

Утёнок больше не приходит. Короли больше не приходят. Корона остается ждать на троне. Хэрн иногда продолжает играть в «мельницу» с самим собой в центре зала на доске, которую принёс Утёнок, да так и оставил. Иногда, проснувшись, или по возвращении из небольшой библиотеки (которую он собрал с помощью Утёнка), он замечал – и готов был поклясться – что шашки расположены не так, как он их оставил. Кто-то походил против него. К большому разочарованию, этот кто-то был очень хорош в игре. Так что, даже если его подводит память, это несправедливо – забывать, когда поступаешь разумно. (А память его, кажется, подводит – здесь все странно. Иногда кажется, будто он пробыл здесь считанные дни, иногда – целую вечность. Как будто за это время горы и долины снова поменялись местами, и на этот раз даже без вмешательства Единого). Хэрн нравится себе больше всего, когда поступает разумно. По крайней мере, так было до тех пор, пока у него не появилось время подумать, куда эта разумность его завела. Так бесит! Итак, однажды он просыпается на той же лавке, с раскрытой книгой у себя на груди, и видит тени, которые формируют образ молодого человека. Юноша смотрит на корону, опираясь рукой на трон. И Хэрн на самом деле… не удивлен. Хэрн садится, аккуратно закрывая книгу и откладывая в сторону, и Карс смотрит на него. – О, – произнес Хэрн, внезапно смутившись, – Ты что, настоящий? Карс слегка вздрогнул от неожиданности, что принесло Хэрну странное облегчение, и убрал руку с трона, неловко выпрямляясь. Хэрну показалось странным, что он даже сейчас хромает – Танакви сказала, что он родился с этим. Но и у него нет ни одной причины, чтобы не быть как при жизни. – Я думал, ты не заметишь, – признается Карс, – Ты уже какое-то время меня не замечаешь. – Я тебя не игнорировал, – ответил Хэрн, поднявшись на ноги, прежде чем поднять руку. – По большей части. Ладно, может, немного. Но и ты… Произносить вслух «тоже» кажется невежливым. Вместо этого Хэрн наморщился, и Карс рассмеялся. Хэрн удивлен – он никогда не слышал, как Карс смеется, помимо того раза, когда он умирал. – Живые тебя навещают, Адон, – сказал Карс, и в том, как он произносит титул, сквозит веселье. Он делает несколько шагов к центру зала, и Хэрн тоже идет ему навстречу. Один совершенно неловкий миг Хэрн думает: «Ох, мы братья по крови. Я не знаю обычаи его народа. Карс не воин, они не пожимают руки. А-а, я идиот» – и Карс удивленно вскидывает бровь, а потом порывисто обнимает его. Когда они отпустили друг друга, Хэрн сказал: – Не только живые. Карс краснеет, несмотря на то что в слабом освещении трудно сказать наверняка, и садится на пол возле доски для шашек. Хэрн садится напротив него. – Я говорил с нашим Великим Отцом, – сказал Карс, взглянув на него. Краска уже сошла с его лица. – После того, как твоя дочь рассказала мне, что ты наделал. – А, – произнес Хэрн внезапно ослабшим голосом. По какой-то причине он никогда не принимал в расчет вероятность того, что Карс узнает, что у него есть дети. Он не до конца уверен, почему это беспокоит его; он знает, что варвары ставят семью превыше всего. И Хэрн любил свою жену. И он не знает – совсем не знает, что думает Карс по этому поводу, и вообще глупо об этом волноваться. Карс смотрит на него еще несколько секунд. – Мне она нравится, – тихо сказал он, – Она очень внимательна. – Да, – ответил Хэрн, моргая. И моргая еще раз, быстрее. Карс ничего не говорит, и Хэрн снова поднимает взгляд только когда он уверен, что не опозорится перед ним слезами. Карс смотрит на него со спокойным, мягким выражением лица, и Хэрн с облегчением обнаружил, что это не жалость. – Я хотел поговорить с тобой, – сказал Хэрн, сам себе удивившись. – Всегда хотел. Так что, я подумал… ладно. – Он вздохнул. – Почему ты пришел? Карс улыбается и слегка пожимает плечами. – Я тоже всегда хотел с тобой поговорить, – и он склоняется к доске. – Твой ход. Хэрн переводит взгляд на доску с расставленными на ней шашками и успокаивается.