Лебедь

Сын Кассия Флавия был восхитительно красив. Если его облачить в военные одежды, а на аккуратную голову опустить галею с павлиньими перьями, то греческие скульпторы уговаривали бы стать их музой, героем, что будет отлит в мрамор. Как прелестны изгибы талии, плавные движения кистей, свойственные восточным красавицам!.. Но бездушная, холодная статуя не может показать разлад души. Невежественный видит лишь блеск белоснежной кожи, не обращая внимания на обеспокоенные глаза, что ищут опоры и поддержки среди маленьких людей в выставочном зале. Лабель вздрогнул, когда мимо проходящая Августа щелкнула пальцами, как кнутом. Она потянула кончики губ вверх, чтобы позже, при скромном опущении подбородка, изменить слабую улыбку на оскал. И хоть Августа не была опасна, ему искренне не хотелось находиться с ней наедине. Лабель открыл дверь. Вилла Флавиев освещалась предзакатным золотистым Солнцем, чьи лучи превращали окна в тонкие пласты белого опала. Лабеля окружили крики птиц, запах цветущих в садах бархатцев и стали. Он спустился по узкой лестнице, сделанной из камней и гальки. Когда сандалии коснулись песка, Лабель снял их. У самого берега находились нагретые камни, едва не валуны. Он взобрался на один из них и сел, скрестив ноги. Вдали плавали пережитки прошлого — корабли с высокими мачтами, плавающие на золотой воде, что ближе к берегу приобрела темный цвет. Доносился звон рынды и смех моряков. Лабель, будто его кто-то окликнул, обернулся. Около виллы стояло трое, и одного он узнал точно. Широкоплечий, статный, с длинными ногами и сильной спиной. Лабель резко посмотрел на море и нервно поджал губы. В душе опять поднялось это странное чувство! Что-то между сильным волнением и нежностью, то, что мешало спать и думать. — Доминус Лабель? Лабель не хотел поворачиваться. Он вдруг перестал считать свое лицо красивым. Слишком продолговатое, прическа странно лежала... а вдруг из-за того, что он всегда ходил, чуть нахмурившись, на лбу появились морщины? — Да-да, я слушаю, — пролепетал Лабель. Арвел сел рядом, отчего стало еще волнительнее. — Мне кажется вы нездоровы. До меня донеслась молва, что вы вновь как-нибудь заглянете к нам на тренировку. А вы так бледны и исхудали с нашей последней встречи. Все в порядке? — Меня много что тревожит, — на васильковое небо набежали сначала туманные линии, а после темные облака. Корабли тонули в горизонте, как и Солнце. — Возможно, душевное состояние переходит в тело. Лабель опустил голову и чутка повернулся, как бы рассматривая берег, хотя глаза остановились на чужом профиле. На точеных скулах появился румянец, когда Арвел улыбнулся. От стыда Лабель предпочел сомкнуть ресницы. — И что же именно вас тревожит? Они сидели так близко, что их ноги практически соприкасались. Если бы не чип... — Отцовские ожидания. Он никогда их не произносил вслух, но я их ощущаю. Они такие тягостные. Не знаю, поймешь ли ты меня, но невербально отец возлагает на меня больше обязанностей, чем на сестер. Я знаю, что Августа бы с радостью отстранила меня от дел, но отец придерживается старых взглядов: престолонаследие идет через сына. Лабель бормотал сумбурно, давая волю самым разнообразным мыслям, что возникали и гасли, растворялись в морском воздухе. — Я далек от политики, но могу провести аналогию. Не знаю, вежливо ли сначала делиться своим, а потом реагировать на сказанное... — Говори. — У меня есть друг. Он слабохарактерен, бывает истеричен и склонен к самобичеванию. Но когда ему указываешь на это, то он обижается. Из-за своей робости он полностью полагается на меня, из-за чего я чувствую себя ответственным за него. Ему неуютно среди нас, но и сбежать не может, как и я от него. Он теряется, а я ничего не могу поделать. Арвел раздраженно фыркнул, хотя в глазах пылала горечь. — И если наши отношения только межличностные, и я страдаю, то не смогу вовек познать то, что чувствуете вы. За вашей спиной, вскоре или нет, окажется целая империя. Погрузиться в мир убийств и врагов... простите, я сужу только по рассказам мамы. Арвел пододвинулся еще ближе. Лабель ощущал исходящие от его кожи тепло. — Мне страшно за вас, доминус Лабель. Вы ведь одинокий лебедь среди бесноватых китоглавов. Он зарделся и смущенно замолчал. Несмотря на явный стыд, темные глаза жадно скользили по грациозному телу, скрытому за туникой. Неосознанно Лабель поджал пальцы ног, не смея и не желая скрываться. В чужих блестящих зрачках плескалось золото и нежность. — Мне кажется, что вы себя ужасно недооцениваете. Вы не вычеркнутый, не удаленный от жизни, а всего лишь нота, выпавшая из симфонии. Нота найдет себе место в другом произведении, а симфония продолжится, хоть и с погрешностью. Арвел приподнял руку, останавливаясь в унции от трепещущей кожи. Лабель чувствует жжение под веками, но не смеет моргать, не смеет убирать влагу, собравшуюся в опущенных уголках глаз. — Перестань, Арвел. Не выводи меня из душевного равновесия. Его жалкие слова едва можно было разобрать. Пульс в горле становился невыносимым. — Что случиться, если я коснусь вас? — Тебя ударит током, — хрипло сказал Лабель. Жгучее желание прикоснуться, завладеть, охватить росло в нем, как если бы огонь раздували мехами. — Только через отца можно отключить функцию тока. С рождения эгоистичное, ласковое сердце, израненное и исцарапанное отнюдь не физически, больно билось о ребра. Лабель бы прижался губами к шрамам и мышцам Арвела, пока чужие руки сжимали талию. Он бы целовал щеки и линию челюсти в сладостной истоме, осознавая свою беззащитность, но не страдая от этого. Лабель низко выдохнул, не в силах сдержать голод, вдруг охвативший тело. — Что ж, — напряженно сказал Лабель. — Хотите зайти ко мне? Время подходящие — как раз все домочадцы разбежались по делам. Арвел отрывисто покачал головой. — Как бы я не хотел расставаться, мне придется идти в казарму. Гарс во время сумерек постоянно обходит всех. А из-за... наверное, он думает, что я могу сбежать. Лабель приподнял брови, а после мягко вздохнул. — Хорошо, иди, Арвел. — Прощайте, мой лебедь. Теперь горели не только скулы, но и шея. Этот красавец-дурак вызывал странное покалывание в пальцах одними словами, произнесенных сладозвучным голосом, сравнимым только с музыкой виолончели. Лабель пробормотал «прощай» уже тогда, когда крепкая фигура поднималась к вилле Флавиев. Он застыл, как изысканно изготовленная статуэтка, отделенный от кипящий жизни Флавиев. Лабель посмотрел на свои тонкие пальцы, а после опустил их на разгоряченные бедра. Лебеди прекрасны, как хрустальные осколки, и не принадлежат стаям. Они предпочитают держаться парами.