Веревка

Жидкое золото по краям икон облизывает пламя тонконогих свечей, раскиданных редким, кривым частоколом. Скорбные глаза смотрели на нее с угрозой и осуждением, потрошили затхлые тайны порочных мешков, ни дать, ни взять — интерлюдия к позору. Пахнет ладаном и особой духотой, которую создают молитвы. Людей много, на полу — грязь и вода, следы, следы… Марго поднимает глаза. Перед ней стоит женщина за сорок, недовольно скривив лицо, будто она гнусное насекомое, которое жадно перебирает жирными, липкими лапками, скрежещет влажным брюшком о святой пол. — В юбке ходить в церковь надо. Голову покрывать. Еще и грязи натащила! Она мямлит извинения, накинув сползший капюшон обратно. Женщина раздраженно проходит мимо, останавливается у свечей, крестится и задувает их. Марго равнодушно наблюдает за ней, стараясь даже не сильно скрываться. Вот так, наверное, и гаснут мечты — от вонючего дыхания женщины за сорок, смешанного с потоком слюны и микробов. Остается тяжкий дымок, от которого еще душнее. Марго не часто ходит в церковь, но сегодня особый день — годовщина смерти отца. Вот уже десять лет прошло. Она так и не навестила его ни разу после поступления. Как-то не хватало смелости. А может, слишком много страха. Отец — это не то, о чем хотелось когда-либо снова думать, ведь допускать его образ в голове означало снова признать его рядом с собой, в прошлом. В настоящем. Не скрыться даже в будущем. Огни его глаз должны потухнуть, как поминальная свеча, что Марго оставляет каждый год в церкви. За упокой. Оставь меня уже в покое! — Он снова снился мне. — Что было в этом сне, Марго? Психолог с тревогой смотрит на нее, пытаясь скрыться за пластиком очков, как хороший хирург за медицинской маской. — Он звал меня назад. Просил вернуться, пока не поздно. Говорил, что ему нужно передать мне знания, потому что я — следующая в роду. Не будет меня, не будет культа. — Ты чувствуешь вину? Слова бьются в глотке, как пивная бутылка. — Нет, — равнодушно отвечает Марго и прямо смотрит на психолога. — Я его боюсь. Я боюсь, что инфицирована этой заразой и мне уже ничего не поможет. Что я такая же, как он. Больная на голову психопатка. — Мы не отвечаем за грехи отцов. В прямом и переносном смысле. Мнение о том, что родители оставляют в нас семена, которые мы не в силах искоренить, абсолютно ошибочно. Ты можешь это сделать, если найдешь их и поймешь, что эти идеи не принадлежат тебе. Разговор с психологом был на прошлой неделе, и вскоре планируется следующая встреча. Пожалуй, если бы не сеансы терапии, у нее давно бы поехала крыша. Терапия и Никита — два ее спасательных круга. На улице промозглый январь, кусает щеки, целует ноги губами талых луж. Снегопад бьет по лицу, как ошалевший. Женщина затягивает ремень пальто туже, бежит к машине и вваливается в салон, как утопающий. Странный день выдался. Марго включает обогрев и проверяет телефон. Звонок от Никиты, одно сообщение от МЧС о снегопаде. Странный день… Ей кажется, нет, она почти уверена, что чувствует чей-то пристальный взгляд на себе практически везде. На работе, на обеде, на занятиях по фехтованию. Едко, словно соль и кислота на коже, печатают красные щелочные узоры чужого внимания. Нет, никого подозрительного. Разве что тот старикашка. А может, эта девочка лет семи заметила в ней что-то жуткое? Пустое. Чутье не могло подвести спустя столько лет. За ней следят. Кто, зачем? Абсурд, если вдуматься. Впрочем, самые невероятные вещи случаются с ней сплошь и рядом. — Никита, зачем звонил? — Привет, красотка, — его голос в трубке, как всегда, жизнерадостный, будто он улыбается даже во сне. Но нет, во сне он только иногда смеется. — Хотел узнать планы на вечер, все ли в силе? По пятницам они ходят в бар «Инферно» на Тургеневской. Идешь во дворы мимо мусорных контейнеров и пьяных бомжей, мимо скрюченных подъездов и приземистых домов, туда, где свет фонарей уже не достает. Неприметная пластиковая дверь красного цвета похожа на стакан томатного сока, рассеченного прожектором с другой стороны. На входе стоит охранник, спрашивает документы, точно ворочает большими деньгами. От него пахнет дешевым одеколоном, а оттуда, снизу за красной дверью, уже доносится музыка. Марго протягивает документы и по привычке засовывает озябшие ладони в карманы. Охранник внимательно смотрит на фото, на нее и снова на фото. — Стрижка другая, — говорит Марго, как и каждый раз, когда показывает документы. — Да вы и в целом очень изменились, — протягивает охранник, отдает паспорт и открывает дверь. Крутая лестница в подвал хрустит костями, когда Марго спускается вниз. Здесь так привычно, что даже уютно. Как в склепе. Оплавленные свечи в пустых бутылках от вина рассыпаются, растекаются, собираются в мазутные витражи битых цветных легенд. Прохладно, сыро, камень хлестко хлопает по рукам, когда Марго едва не падает, оступившись. Сумбурно трещит доска старого, покосившегося столика — его давно пора заменить, «Инферно» закрыть и сжечь к чертям собачьим это проклятое место, но хозяин, едва сводя концы с концами, продолжает тянуть с неизбежным. Трясина непролазная, она затягивает, как хороший наркотик, как добрый человек. Что ж, Марго бы расстроилась, закрой они «Инферно». Народа немного, впрочем, как и всегда. Лобызающаяся парочка, облизывающая кости и соль. Трое друзей — выпивохи-завсегдатаи, студенты-второкурсники, поэты и сумасброды. Одинокий, подозрительно счастливый мужчина в углу потягивает графин с кровавой Мэри, от которого поднимается леденящий душу дымок от курительных трав. Марго садится за столик. Заказывает джин с тоником. Всегда такая странная музыка: смесь этники и хитов девяностых. Здесь могла бы быть временная петля или провал в преисподнюю. Вновь достает телефон, от Никиты больше не было сообщений. Пусто. Снова это чувство… Девушка краем глаза оглядывается на вход: не пришел ли кто-то новый? Заляпанные пластиковые лапы скотобойной занавески трепещут от ветра. Нет. Она переводит взгляд на парочку. Поглощены друг другом, слились, как два ядовитых стебля вокруг ствола дерева. Мимо. Друзья опрокидывают не первый шот, им слишком весело, чтобы обращать внимание на что-либо другое. Одинокий мужчина? Такие всегда вызывают подозрения, где бы ни находились. Исчез. Марго переводит взгляд на телефон. 21:45. Может, спровоцировать этого надоеду? Что ему, в конце концов, может быть от нее нужно? Денег у нее не так много, секс можно достать намного легче, так что же? Марго непроизвольно сжимает бокал. Может быть, это кто-то из друзей отца? Нет, они не могли бы найти ее. Да и друзей у отца практически не было. Тем более тех, кто разделял его образ жизни. Глупости. Она насмешливо качает головой. Все из-за годовщины его смерти. Потому что свечку задули, как только она ее поставила. Столько всего сделано, чтобы она никогда не возвращалась туда. Зачем теперь самой тянуть фарфоровых призраков назад? Появляются белые кроссовки на лестнице. Широкие джинсы. Никита спускается быстро, пробегает старую, дряхлую лестницу с азартом ребенка. Он сразу замечает ее, улыбается дурашливо и открыто, спешит подсесть за столик. — Я скучал, — Никита целует ее в щеку. Марго улыбается в ответ, на душе трескается корка, и из-под нее сочится тепло. — В самом деле? Она насмешливо приподнимает бровь и делает холодный, неприступный вид. Знает, как ему нравится греть эту ледяную глыбу. Маленький, наивный Кай, который нашел свою Снежную Королеву. — Не сомневайся, — смеется Никита. Он не пьет, заказывает просто лимонад и ужин. Еда в Инферно средней руки, мексиканская мешанина с грузными, бахромистыми соусами и индонезийскими приправами. — Знаешь, — задумчиво протягивает Марго, приканчивая первый коктейль и уже ожидая второй. — У меня странное ощущение сегодня весь день. Будто за мной кто-то следит. Чувствую себя немного сумасшедшей из-за этого… Никита откладывает вилку, берет ее за руку и со всей серьезностью, свойственной двадцатипятилетнему парню, смотрит ей в глаза. Марго это умиляет и успокаивает одновременно. Его теплая, сухая рука слегка шершавая на ощупь. Он работает в мастерской механиком и иногда разрисовывает машины под заказ. Сильные, крепкие ладони, которые на протяжении дня держат металл, пропахший химическими смесями. Горькими на вкус. — Ты не сумасшедшая, никогда не говори так о себе. Но не думаю, что за тобой и правда кто-то следит. Посуди сама, кому это может быть нужно? Ни я, ни ты не обладаем деньгами или связями. Мы маленькие винтики в системе общества. Глупо было бы тратить ресурсы на таких, как мы. Возможно, у тебя просто разыгралось воображение. Так? Ты читала детективы на ночь? Марго фыркает, пытаясь скрыть смешок. — Нет, детективы и триллеры я не потребляю. Для некоторых людей подобные изыски противопоказаны. Марго — одна из них. Никита переводит тему и рассказывает о работе. Не то чтобы Марго было сильно интересно, но ее увлекает его увлечение. Наблюдать, как горят его глаза, как трепещет нижняя губа, влажный блеск на лбу, тронутом мимическими морщинами, — Никита часто удивляется. Их вечера похожи на один долгий, бессмысленный смоллтолк, нагроможденный впечатлениями и правками, лирически множащийся на островки монологов об обеде, наружной рекламе, испорченном файле. Это расслабляет. Как слушать вечернюю передачу. Марго кивает, отвечает, спрашивает. Внутри нее радуется маленькая, истерзанная девчушка, когда Никита с оживлением рассказывает очередную байку с работы. Никита похож на длинный полуденный час после обеда, когда от раскаленного асфальта плывет воздух, а люди, точно сонные мухи, припадают к земле и едва дышат от неги. Марго хорошо с ним. Так хорошо, как она всегда хотела. Утро в кабинете психолога начинается с чашки дорогого эспрессо и маленькой, забавной печеньки, которая неизменно пахнет корицей. Все стерильно-белое, роскошное, медицински-холодное, идеально ровное и плавное. Можно проводить вскрытия. Она отдает за этого психолога пять тысяч за сеанс и каждый раз наслаждается дороговизной обстановки, будто купила не только терапию, но частицу образа жизни. Что-то здоровое, не сломанное. — Кажется, за мной следят. Да, это чувство не пропало ни на следующий день, ни после. Даже дома Марго не может отделаться от этого чувства, точно у нее завелись вши. Может, это глюк? Может, она клинически сошла с ума, развилась паранойя, и ей стоит уехать в стационар, пока не станет лучше? Она уже не знает, что делать. Когда она стоит за кофе утром в очереди, то начинает озираться. Присматривается к каждому лицу, пытается запомнить их всех, чтобы потом найти “того самого” в толпе. Лица смешиваются в одно большое бесформенное лицо, нагромождение носов и бровей, родинок, волос, зубов. — Это сводит меня с ума. Может, я и правда сошла с ума? Психолог берет с блестящего подноса маленькую чашку кофе, подносит ко рту и говорит спокойным, размеренным голосом: — Почему ты так решила? — Что следят или что сумасшедшая? — Первое. Марго прикусывает губу и сцепляет руки замком на животе. — Нет особых причин. Я просто знаю это чувство, когда за тобой наблюдают. Я жила в этом с рождения и до восемнадцати лет, кроме эпизодов, когда мы с мамой ездили в город. Но это бывало так редко, что почти не считается. Трехметровые ели голосят острыми ветками в лицо и кожу. Здесь мрачно, сыро, как в склепе. Сарай пахнет мочой и прогнившим деревом, он косится, как пьяный мужик, сер, удручающе опирается на ствол дерева. На заборе написано: «Каннибалы» и «Сатанисты». Красная краска облупилась, как обуглившаяся кожа. Отец спит еще. Марго прячется за сараем, надеясь и молясь, что он не найдет ее, когда проснется. Кто-то смотрит на нее из леса. Тайга дышит в затылок, она клубится в легких ростками и спорами. Марго вглядывается в густоту зелени и мрака. Есть там кто-то? Чьи-то грубые руки хватают ее за волосы. — Вот ты где! — Папа, пусти! Маленькие когтистые, как у котенка, ручки впиваются в мужские ладони. — Как ты это ощущаешь? Опиши. Голос психолога возвращает Марго в настоящее, а во рту все еще привкус земли и мха. — Как будто насекомые бегают по телу. Отвратительно. — Похоже, что ты о чем-то тревожишься. Что-то случилось в последние дни? Марго заминается на секунду. — У отца была годовщина смерти. Психолог улыбается едва заметно. — Ты обозначила этот день в календаре. Делала что-то? — Свечку поставила на Стрелецком Подворье. Я там недалеко живу. — Возможно, твоя тревожность и ощущение «слежки» произрастают из того, что ты вспомнила об отце. — И дня не проходит, чтобы я не вспоминала. — Да, но это особый случай. Ты даже поставила ему свечку. Обычно люди делают это, чтобы ощутить некую духовную близость с почившими. Нам важно чувствовать связь с любимыми, даже если их уже с нами нет. Почему ты решила поставить свечку отцу? У тебя были не самые лучшие отношения с ним. Марго зажмуривается, пытаясь контролировать дыхание. Его слишком много, много вокруг. Он как мицелий. Споры. Нечем дышать. Психолог подскакивает с места, открывает настежь окно. В руках Марго тотчас оказывается бумажный пакет, психолог присаживается рядом и обнимает ее за плечи. Тело бьет мелкой дробью, и каждая капсула распадается на тысячу игл. Они пронзают мышцы, сухожилия, вены. — Это всего лишь паническая атака. Прошу прощения, я не думала, что вопрос об отце может вызвать такое. Марго дышит ровнее. Прохладные ладони психолога сжимают ее предплечья. — В следующий раз обязательно останови меня, если тема будет тебе настолько неприятной, хорошо? Марго кивает и откладывает пакет в сторону. Паническая атака — это не то, что ты планируешь пережить в кресле психотерапевта, но иногда случается и такое. В офисе редакции Марго уже чувствует себя как прежде — бодрой и бойкой, будто ничего не случилось. Возможно, психолог права — это всего лишь повышенная тревожность, спровоцированная годовщиной смерти отца. Эта мысль греет куда больше, чем перспектива отправиться в психдиспансер. Сегодня ей нужно успеть на интервью, расшифровать запись и, если не случится ничего экстренного, она свободна до конца дня. Марго выходит на улицу, мечтая о сливочной пасте в крохотной пастерии недалеко от офиса газеты. Монструозные вышки Москва-сити стеклянными наростами облепили пространство. Словно попадаешь в Зазеркалье. Здесь можно увидеть себя добрую сотню раз, растянутую в хромающей синеве высот. Звенит китайский колокольчик. Внутри почти никого. Здесь темно и кучно, будто забыл закрыть дверь, и соседи натащили хлама. Марго трогает стул: спинка шершавая, сухая, похожая на кожу мертвой рептилии. У нее принимают заказ. Девушка откидывается и закрывает глаза. Легкая улыбка трогает плотно сомкнутые губы: в самом деле, наверняка, это всего лишь воображение. До чего же дивная у нее жизнь! Все ужасы навсегда в прошлом. Любимая работа, любимый человек, кое-какие планы на жизнь, чтобы зацепиться в реальности покрепче — чего еще желать мудрой девушке двадцати восьми лет? Она ценит свой быт, обыденность простой, нормальной жизни, которая обхватывает ее удручающе мягким, комковато теплым объятием. Это похоже на плетение или вязание: монотонно-трансовое нанизывание одних событий на другие по принципу легкого узора. Красивого, незамысловатого, как повторять считалочку. Раз, два, три — теперь ты умри! Марго резко распахивает глаза, прекратив качаться на стуле. Перед ней сидит мужчина на вид тридцати с небольшим лет. Он смотрит на нее флегматично-спокойным взглядом серых глаз, спрятанных за окулярами очков. Уверен, умиротворен, будто каждый день так делает. — Чем могу помочь? Ее вопрос отскакивает от него как от стены. Он похож на персонажа из романтической комедии 90-х — несуразный в огромном пальто, небрежно, как щенок, взлохмаченный. — Мы не знакомы, полагаю, я вас напугал. Марго кривит губы в плохо скрываемой едкой усмешке. — Так что вы хотите? Познакомиться? Мужчина слабо улыбается, но улыбка не касается равнодушно-пустых, рыбьих глаз. — Что-то вроде того. Вы же знаете Никиту Герниха? — Знаю. А вы кто? — Я его брат, меня зовут Марк. Марго удивленно приподнимает брови и складывает руки замком на столе. — Мои поздравления. И что я должна делать с этой информацией? Никита мало говорит о своей семье, поэтому у него может быть бесчисленное количество братьев и сестер, а также детей по всему миру. У каждого свои семейные скелеты в шкафу, на отношения это никаким образом не влияет. Марк поправляет очки и садится поудобнее. Перекидывает ногу на ногу. Его тело говорит куда больше, чем лицо — стеклянная маска равнодушного человека. — Я полагаю, что вы ничего не знаете о его семье. Марго разводит руками. — Дело в том, что Никита у нас, как бы выразиться, буйный подросток, который все никак не набесится. Обычно ему никто не перечит, но недавно произошли некоторые события, которые вынуждают меня забрать Никиту обратно в семью. — План на пять звезд. Забирайте, он взрослый мужчина и сам все решит. При чем тут я? Марк склоняется корпусом к девушке. — Вы — моя проблема, Марго. — Такого мне даже мать не говорила! — Два момента. Вы как фактор привязанности его к текущему образу жизни и вы как несоответствующая его будущей жизни зазноба. — А вы всегда как нейросеть говорите? Марк приподнимает бровь, но тут же лицо возвращается в привычное состояние. — Мы следили за вами несколько недель, чтобы сделать подобные выводы. Черт возьми, так это было не воображение! Не глюк! Да! Она не сумасшедшая, и это точно не дружки ее отца! Радость мгновенно сменяется рыком: — Вы что сделали? Кажется, это тянет на административку как минимум… — Не тратьте свое и мое время зря, прошу вас. Предлагаю решить вопрос мирно: оставьте моего брата в покое. Подумайте о его будущем. Марго с минуту задумчиво смотрит в лицо незваному гостю, раскачиваясь на стуле как маленькая девочка. Изучающе, оценивающе, прикидывая, сколько дадут за его кожу. — Нет. Я люблю его, и мне с ним хорошо. Попробуйте поговорить с ним, но мое решение окончательное. Официант приносит тарелку дымящейся пасты. — А теперь, прошу прощения… — Сам Никита слишком упертый, чтобы меня слушать. Он никогда не откажется, если об этом попрошу я. Я готов предложить вам недвижимость или приличную сумму денег, которую вы могли бы потратить так, как сочтете нужным. Я знаю, что вы снимаете квартиру напополам с подругой, особых финансовых накоплений нет и не предвидится. Марго хватает вилку и с аппетитом наматывает тонкие, длинные спагетти на вилку. — Ну и что? У меня нет, как вы выразились, особых накоплений, потому что они мне не нужны. И цели купить свое жилье тоже нет. Поймите. Меня все устраивает в моей жизни. Лучше не будет, а хуже — весьма вероятно может стать, если мои отношения с Никитой закончатся. Вы не совсем уловили из своих двух недель слежки, сколько он для меня значит. Девушка с аппетитом глотает пасту и блаженно закатывает глаза — видит Бог, это самая лучшая итальянская кухня в Москве! Марк плотно сжимает губы, кивает и встает со стула. — Я приложу усилия, чтобы вы пришли в себя и отпустили Никиту. Так или иначе.