Our Sleepless Nights Ain't Over Yet

      На какие-то мгновения наследный принц почти верит, что в душе Ши Цинсюань остался прошлым собой. Озорные искорки в его глазах и улыбка все те же, и голос, если не вслушиваться, ничуть не изменился. Он с прежним любопытством ребенка исследует деревню Водяных Каштанов — с прошлого прихода ее так перестроили, что и не узнаешь издалека. Его мигом полюбили все в округе, так уж обезоруживающе улыбается во все тридцать два и столько историй у него припасено для любопытных жителей. Только подивиться и можно.       Однако, хоть перевоплощения ему и удавались прекрасно, Ши Цинсюань никогда не был хорошим актёром.       И то, чего не замечают другие, Се Ляню видно.       Стоит остановить взгляд на лице чуть больше пары секунд, бывший Повелитель Ветра сам инстинктивно оборачивается, так привычно голову набок склоняет и губы опять растягивает в легком недоумении — заглядеться. Но от невинного этого жеста у всех начинает щемить в грудной клетке, недаром изжить ту же самую привычку ему самому так и не удалось. Иллюзия безопасности, сказали ему тогда, — думать, что стоя лицом к противнику, предугадаешь его выпад. Не хочется гадать, откуда взялись переломы Цинсюаня, но раз не говорит прямо, не давить же.       А как он вздрагивает, когда слышит чужой крик, словно его мир схлопывается в точку?       А как на тишайший из всех возможных стук или шорох глаза его распахиваются, как у перепуганной птицы, в неизвестной тревоге, и смех приобретает этакую едва заметную, тонкую нервную нотку — что, тоже пустые выдумки разума?       Одно лишь уговорить остаться ненадолго и переждать пару недель — задача чрезвычайной сложности. Цинсюань с дюжину раз повторяет «право, неудобно!» и «ни в коем случае!», но в итоге сдается: позволяет сначала покормить себя приготовленным сердобольной соседкой бульоном, потом обработать ссадины и язвы. Се Лянь не настаивает, но и чужим протестам не поддаётся, вот его новому сожителю и остается только покориться. В ход идут вата, марля, горы целебных трав, накопившихся за время странствий и почти все настойки и мази, что есть на полке с заживляющими снадобьями, на случай, если божественные силы кончаются. С особой осторожностью распутывает и намыливает каждую прядь волос — помнит, как в былое время ему был важен их блеск. Ему не трудно постараться, как бы не возражали в ответ. Но сейчас случай особый, и он ничего не сделает против чужого желания.       Местные, за годы жизни по соседству с удивительным святилищем и привыкшие ко всему, лишь успокаивающе кивают на просьбы хозяина в тиши перегородки быть помягче, но чуткий взгляд ловит все их переглядки в тщетном непонимании: откуда в глуши взялся этот юный бродяга с безупречными манерами и смехом? Остается лишь щуриться укоризненно — не углядел.       А ещё Се Лянь, даром что вовсе не хочет, помнит все. Забыть, как ты сам вместе со всем, что у тебя было, медленно разламываетесь на мелкие кусочки, едва ли реально, и неважно, сколько лет прошло — год, восемь, восемьдесят или восемьсот. Он перенёс тысячи ударов оружием, смерть и отчаяние на грани безмолвного зарождающегося безумия на краешке сознания, безвозратные потери и возвращения, нечто, напоминающее начало, как казалось, безвозвраного конца, но не в силах просто смотреть, когда разламывается Ши Цинсюань. Как и он когда-то.       Он сомневается — нет, не так, он вообще не уверен, что помощь, которую в силах предложить, действительно нужна, достоин ли он вообще быть рядом — надо было настоять в ту встречу в столице, хоть каждый раз на это бывшее божество спешит его разубедить.       Даже сейчас он чувствует скребущую внутри вину перед Сань Ланом, хотя в чем ему обвинять себя? В невзаимности? «Непревзойденный» в пещере с тысячами его статуй выглядел почти обрадованным, что от него не отвернулись, но сожаление в его взгляде на словах «ты мой самый близкий друг» отчетливо было бы видно даже слепцу. И окунувшись в этот взгляд, он совершенно позабыл о потерянном товарище.       Прощение. Оно кажется невероятным и невозможным, но он прощён. И пусть даже считает, что недостоин, не позволит себе не оправдать чужое доверие. К нему тянутся неуверенно, но как к единственному, кто сумеет помочь и успокоить — в нём снова нуждаются, а каждый раз это волнующе: получится исправить всё или станет только хуже? Он обязан постараться ради него. Как тогдашний «лучший друг после Мин-сюна», как «отчаянный юнец», как возлюбленное божество для своего самого преданного последователя, которое всегда должно защищать нуждающихся и оберегать слабых.              Иногда Се Лянь задумывался, где же все те небожители, что в своё время бесстыдно хвастались полученными щедрыми дарами и клялись поддержать своего благодетеля в трудную минуту? Как так вышло, что только он сам и Мингуан предпринимали попытки его найти? А потом вдруг узнаёт одного из них в облике проходящего продавца овощей, и осознание приходит мгновенно.       Что ж, он сам сюда пришел.       Доставая меч из ножен для пущей достоверности, он пронзает чужака ледяным, яростным взглядом насквозь. После его первого падения подобных этому божеству — видимо, со Средних Небес — было множество, но тогда он не мог никак их прогнать. Теперь может. «Крестьянина» пробивает дрожь и он, шажок за шажком, начинает пятиться в сторону, не дожидаясь первого выпада от Верховного божества Войны. Но… он так и не наступает. Острие останавливается в цуне от макушки.       — Если я еще хоть раз увижу поблизости тебя или одно из твоих воплощений, то за себя не ручаюсь. Прочь.       Цинсюань не узнает об этом случае. Ни завтра. Ни послезавтра. Ни через неделю. Всеобщее безмолвное решение не растравливать душу прибывшему значительно успокоило Се Ляня — значит, все-таки прижился.       Раньше он постеснялся бы расстелить свою скромную циновку в монастыре перед Повелителем Ветров — всю прошедшую неделю они ночевали в палатке у поля из-за августовской жары, но сейчас он смотрит на нее как на какое-то невероятное чудо. Он просто молча стоит и сверлит ее взглядом, кажется, словно и не дышит вовсе. Этакая восковая фигурка. Только глаза у него странно блестят, и прежде, чем Се Лянь успевает подойти ближе, сдерживаемое наконец прорывает.       Ночь кажется им вечностью.       Цинсюань молится и проклинает, твердит одному ему понятную исповедь, из которой Се Лянь разбирает меньше половины, воет, срывая голос до хрипоты, хохочет, бешено мечется в его руках, а под конец, когда его, обессиленного, удаётся уложить на подушки, принимается твердить отчаянно, как заведённый: «простите меня-простите-простите-простите!». Покаяние перед всеми — братом, Хэ Сюанем, самим принцем, ни от кого, кроме последнего, не получает ответа. Сколько раз он так рыдал в темноте и холоде, в мраке грязных переулков, когда рядом не было никого, кто мог бы его утешить, остается только гадать. Но больше он не останется в одиночестве. Се Лянь позаботится об этом.       Один боится того, во что сам превратился, другой боялся бы и себя, и его, если б не прошел через подобное ещё раньше. Оба — в бывшем хрупкие, качающиеся от любого дуновения цветки, растерзанные и снова посаженные в землю чужими руками, но укрепился пока только один.       Как, как за все время, что вместе с этим невероятным созданием провел «Мин И», он не увидел этой хрупкости? Как сразу не понял, что месть окажется вовсе не такой сладкой, какой казалась? Как? Никогда ему не понять демонов, и непревзойденных в том числе — ни кузена, ни Сюаня, ни даже Саньлана. Единственный, крохи истоков чьего сознания он ещё может понять, это Цзюн= Безликий, но ему до сих пор страшно представить, что он мог стать чужим подобием. Приходится признать, что если его не будет рядом до конца, то Цинсюаню и такая участь не суждена: неизвестно, сколько он пробывал в неопределенности, разом лишившись почти всего, что поддерживало его счастье. Се Ляню прямо говорили, что своим желанием помочь он в лучшем случае испортит жизнь человеку или божеству, но разве желание облегчить боль на это способно?       — Зачем ты это делаешь, Ваше Высочество? — спрашивает Ши Цинсюань шепотом сквозь слезы, и в голосе его такая безысходная тоска, что у Се Ляня невольно сжимается сердце. — Чем я отплачу тебе за всё?       Се Лянь самое мало-мальское откровение принимает с благоговением, как дар бесценный, ведь помнит, как это бывает важно — в нужное время быть рядом, ведь понимает — он первый после Саньлана, кто открывается ему. Он будет слушать, не пропуская мимо ушей ни фразы, а когда слова опять начнут переходить в сдавленные рыдания, ляжет рядом. И прождет столько, сколько потребуется. Пока плечи не перестанут дрожать. Пока прерывистое дыхание не выровняется. Пока Цинсюань не натянет прежнюю беззаботную маску: если ему так удобнее, то пусть.       Цинсюань всегда таким был. Неунывающим. Жизнерадостным. Лучиком света в самом безвыходном случае — до того, как это безвыходное приключилось с ним самим.       Он пытается делать вид, что непосильный груз, внезапно взваленный на его плечи, ничего не стоит нести. Но его не искупишь и не облегчишь, сколько не кричи. Ему придется привыкнуть к этой боли и пережить её— или продолжать медленно умирать внутри, неспособному что-либо сделать. Ему придется сделать это самому. Самому сделать выбор. Но иной боли отныне он не почувствует. Ради него можно уничтожить хоть дюжину, нет, сотню Божков-пустословов, хоть самого Хозяина Чёрных Вод — только бы не прерывали его зыбкий, беспокойный, но долгожданный сон.       Он осторожно, чтобы не разбудить ненароком, утирает другу слезы и поднимает упавшее одеяло. Случайное прикосновение заставляет замереть их обоих. Ты справишься, шепчет снова и снова, как мантру, а я тебе помогу. Но сейчас они оба слишком устали. Возможно, Се Ляню получится убедить его позже… быть может, через пару часов, когда наступит утро?