Stupid In Love

Они встречаются по работе, в Париже, в самом начале декабря. У него прекрасный французский, идеально отутюженное чёрное пальто и уложенные утюжком волосы, ботинки — как будто оттертые всеми тряпочками на свете, и… Его зовут Минхо. И Джисон на фоне него — полнейшая катастрофа. Потому что Джисон — в Париже, в джинсах, ну, и в толстовке, потому что декабрь, мерзко и холодно… У него кроссовки — убитые, может даже немного — дырявые, сумка в гремящем обвесе (хоть что-то у Джисона от модного), и плохой, просто кошмарный французский. Но Джисон — хороший пиарщик, и откуда же он знал — что в Париже всем как-то не похуй? Хенджин ему присылал совершенно другое, он сам здесь — во всех ресторанах и в джинсах и изношенных скетчерс, и у Джисона поэтому в планах и не было — тащить в чемодане приличный костюм… У него с собой — два однотонных джемпера и три не всратых футболки, возможно — одна рубашка, и та, ну, в полоску, и исключительно джинсы и ни одной пары брюк. Потому что Джисон приехал работать, ему так поебать под конец года, ну, честно, и на Лувр, и на Башню, и на Монмартр и вот это вот все, но… Но. Всегда должно быть гребанное но, и его «но» — это, блять, специалист по связям с общественностью, которого присылают сюда вместе с ним, и вот же ж блять. Если бы Джисон знал, что случится подобная дичь, он бы никогда сюда не поехал, серьезно, он бы притворился больным, съебал в Гималаи или бы даже женился, серьезно, все что угодно, только бы не… — Ну если ты сможешь уговорить спонсоров на этот кринж… Джисон — мысленно считает до десяти. И улыбается Минхо — натянуто. Потому что он, сволочь, еще и пиздецки красивый. Он даже на встрече, в семь сорок утра, красивый — в свежей рубашке с укладкой, и как же он бесит Джисона. Он приходит всегда, просто всегда на тридцать минут заранее, сразу с кофе в термосе и ноутбуком исключительно в приличных наклейках с какими-то мотивирующими надписями, которые как будто залиты, блять, лаком и никогда не стираются. Джисон влетает в офис всегда за четыре минуты до начала рабочего дня, с кофе из ближайшей кофейни, потому что он не умеет пользоваться кофемашиной без таблеток, у него ноутбук весь в покоцанных наклейках с котами, царапинах и пятнах от ручек, а на Джисоне — огромный ярко-зеленый свитер с котами, и, ну, возможно он немного не вписывается. Но как же ему поебать. Вот только Минхо — приебчивый, токсичный и постоянно, постоянно доебывается до его, Джисона, идей. И Джисон понимает, конечно, что, ну, не за просто так, потому что он чаще всего задаёт вопросы — по делу, и Джисон прекрасно может на эти вопросы ответить, но, серьезно, его, блять, манера. Он как будто одним своим видом говорит дебил, отвечай на предъяву, придурок. — Я исходил исключительно из выделенного бюджета, но спасибо, Минхо. Если бы мы не могли себе это позволить, я бы не предлагал. У нас же ещё не было идей запустить пару Cartier в космос, правда? Минхо улыбается ему — так же кисло. Джисон мысленно уже где-то в девятом десятке. И Минхо, вообще-то, не такой и мудак. Он хотя бы не присваивает идеи Джисона себе, у его критики есть адекватность, а не мне просто не нравится или ну концепт слишком воздушный, понимаете, я придумал вообще вот не это… Просто они не сошлись… ни характерами, ни подходом к работе, ну вот совсем не сошлись, понимаете… Джисона он просто немножечко бесит. И это явно — пиздец как взаимно. Неделю спустя Джисон уже хочет завыть, но его спасает — вечеринка и пятничный вечер, и он даже заставляет себя — влезть в приличный джемпер без дырок и в ботинки — валяющиеся в чемодане, и… Господи, Минхо даже пьёт — мерзкий брют, а Джисон предпочитает нормальное асти. Пиздец просто, разведите их кто-нибудь по разным углам. Приходится свалить — на балкон, с которого вид на Париж, улицу и огни, и, конечно, холодновато, чтобы стоять и смотреть, но зато… — Красиво. И Джисон только дергается, потому что блять, и тут он, и косится — неприветливо, потому что ну, серьезно, свали. Но Минхо — не говорит ничего, только выглядит раздражающе — идеально, в рубашке, и бежевом свитере, с бокалом мерзкого брюта, и… — Не смотри на меня так, я просто хочу покурить. Был раньше в Париже? И у Джисона вдруг — сдвиг системы. Потому что, вау, этот человек бывает нормальным? И он курит, по-человечески, и может разговаривать — без токсичности в голосе, хотя, казалось бы, отвали. Он Джисона — все ещё бесит, но он в Париже — нормально — впервые, поэтому, честно, ни слова не понимает — про кафе, улицы и прочую хрень, потому что в рабочие он работает, и в выходные — работает тоже, и он даже ни разу — ещё — не ел ни единого приличного круассана. И Минхо вдруг ему улыбается (Джисон даже не знал, что он может), доставая из кармана брюк телефон: — Ты был когда-нибудь на Place Dalida? И шепотом добавляет, что видел на кухне бумажные стаканы для кофе. Джисон неуверенно тянет, что он на ночь кофе, вообще-то, не пьёт, и Минхо улыбается — хитро. — Я разве сказал что-то про кофе? Окей, Джисон немножко не ожидал — бумажный стаканчик с шампанским (не с брютом, он попросил!) и принесенное из коридора пальто, улыбку короткую и: — В Париже красиво, вообще. Здесь есть кафе, в котором обедал Хэмингуэй, представляешь? И Минхо, оказывается, удивительный, сумасшедший, такой, блять, красивый, и, боже. Он чуть не залезает с ногами в фонтан, когда Джисон шутит про лёгкие заработки, пару раз спотыкается, испугавшись носящихся голубей, из сумки достает — наполовину съеденную плитку Hershey's… И, ну, болтает без остановки. Про Делакруа (который не «свобода на баррикадах», а который Мишель) и его наивизм, про фонд Cartier, французские первобытные пещеры и парижские кладбища. И с ним оказывается — интересно, и без всякого полусладкого, потому что оно заканчивается непозволительно быстро, и до площади Далиды они добираются уже весёлые, красные и как будто — ничуть не замерзшие. У Джисона — немножечко смазанные фотки в телефоне, кажется, красные от холода щеки (все же декабрь, а он пьяный и даже без шапки), а Минхо вдруг — тащит его прямо за руку в какое-то небольшое кафе недалеко от бастилии. Джисон — греется, выпивает — все-таки — на ночь кофе (в сторону принципы) и, кажется, залипает — бесстыже. Потому что Минхо, все-таки, очень красивый. И не такой уж бесячий, ну, правда? И с ним даже становится — немножечко проще, и на работе, ну, и вообще. Джисон пару раз просыпает к чертям завтраки и, кажется, слишком палевно поглядывает каждые пять минут на часы, потому что Минхо — роняет ему на стол бумажный пакет с круассаном и сендвичем и подмигивает, прежде чем вернуться к своему идиотскому проекту по продвижению Work&Travel. Ещё через два дня ему, кажется, надоедает смотреть на Джисона, поедающего бутерброды на офисной кухне, потому что он в обеденный перерыв — приносит его пальто и категорически требует идти с ним обедать. Джисона угощают — каким-то правильным вином, белым (хотя Джисон, вообще-то, больше по красному), и нормальным горячим обедом. Боже, не варёные макароны и не холодные бутерброды. Джисон готов продать душу. Минхо громко смеется: — Я души по бартеру не принимаю. А потом пишет ему, утром в субботу: Lee Know 10:04 Как насчёт катка и бокала глинтвейна? А Джисон, оказывается, и не может — сказать ему нет. Потому что, ну, Рождество через неделю с копейками, а ему предлагают — каток, и глинтвейн, и… — Ты не умеешь кататься. И это, ну, не вопрос. Потому что Джисон — очень серьёзно кивает, стоя у самого бортика — на коньках, с бумажным стаканом глинтвейна и, ну, с клетчатым шарфом до самого носа. Минхо, кажется, даже не пытается — не смеяться. И улыбается он очень красиво. — Допивай, давай, свой глинтвейн. И, нет, он над Джисоном — не смеётся ни разу, вместо этого — крепко перехватывает за обе руки и пытается оттащить — от бортика, прямо на лед. Джисону — пиздец просто страшно, потому что он точно, он точно, ну, наебнется, уронет и себя, и его, и… — Успокойся, — и ему улыбаются мягко. — Ты все ещё не упал. Джисон — только вздыхает. — Ты ещё и умеешь спиной на коньках ездить. И несильно пихает его по руке. — Стой, у меня начало получаться. Минхо — улыбается очень красиво, и тащит Джисона — в какой-то подпольный бар, где, как оказывается, тусуются какие-то современные художники, и он покупает Джисону — правильное, вкусное, тёмное пиво, и проводит по самому берегу Сены, до моста Александра III, и они даже останавливаются, чтобы поговорить. С видом на Эйфелеву Башню, и… — Хорошо-хорошо, — Минхо смеётся. — В следующий раз я отведу тебя на Монмартр. Джисон довольно кивает. — Да. И шапку не забудь. О том, что они буквально договорились на следующую встречу, Джисон даже не думает. Потому что, ну, это Париж, и как по нему не пройтись, и… Джисон — сильно не думает. Потому что — зачем? И он боится — Рождества, потому что он один, в дурацком Париже, и… — Ты тоже встречаешь Рождество один, да? И Джисон ему улыбается кисло, даже не поднимая взгляд от экрана, потому что, ну, да. — Я могу пожарить нам картошку в духовке. И купить бутылку просекко. Джисон смотрит на него — секунд двадцать, пытается углядеть намёки на шутку, и… — Спасибо. Потому что, ну, правда. Джисон давно не отмечал Рождество в одиночестве, он умеет готовить — только ужасные макароны, которые он разбавляет сыром и соусом песто, и проводить Рождество — в одиночестве, с растворимой лапшой и пересматривая в миллионный раз в одиночестве в романтичном Париже «Реальную любовь»… — Но мы будем смотреть «Реальную любовь». Минхо смеётся, подпирая голову рукой: — Конечно. Какое Рождество без «Реальной любви»? И он действительно — достает им бутылку просекко и готовит что-то нормальное. У Минхо небольшая квартирка в каком-то бизнес-аппарте, и он умеет — пользоваться духовкой, ну, и бокалами, и даже выдаёт Джисону — пушистые белые тапочки. Джисон — смотрит на них, немного неловко. Потому что у него — всратые носки с оленями, и свитер — ярко-зеленый, и он притаскивает с собой — бутылку (кощунство для Франции) итальянского вина… И у Минхо, оказывается, есть дома, там, в Лондоне, коты, фотки которых после каждой кормежки присылает его друг, да и сам он — забавный, немного по-дурацки шутит и даже ничего не бьёт, когда открывает шампанское. Джисон искренне — восхищён. И, кажется, немного — плывет. Потому что они, ну, правда — смотрят «Реальную любовь», потому что Кира Найтли, Хью Грант, Колин Ферт, Алан Рикман, ну, вы понимаете? , и Минхо на лицо свет от ноутбука так падает красиво, и он — в отличие от Джисона — в приличных домашних брюках и свитере, и… Хан Джисон. Ты в командировке, где-то в Париже, один, встречаешь Рождество с бесящим коллегой, который так же как ты через пару недель уедет в совершенно другую страну. Даже не думай. Бутылка просекко заканчивается чересчур быстро, поэтому итальянское вино идёт в ход тоже, и в какой-то момент они уже — смотрят какие-то идиотские влоги на ютубе и пьяно пытаются выговорить, в каких городах, странах и странных местах они были вообще… Джисон старается много не думать. Потому что — зачем? Потому что после Рождества — они снова гуляют по Парижу, в котором, кажется, черт вам, а не снег в этом году, и чуть не забывают, что им, так-то, на работу, с какими-то проектами, блять, на день святого Валентина и лето… Джисон путает презентацию на совещании, и Минхо ржёт над ним, получая парочку недовольных взглядом и угрозу на прямолинейном английском. Извиняется, конечно же. Круассаном и кофе. Джисон улыбается в ответ — искренне. Возможно, немного как идиот. И Джисон правда — старается об этом не думать, потому что, о, блять, этот месяц с лишним уже почти закончился, и у него билеты на самолёт — в ночь со второго на третье… А потом — он видит Минхо. Здесь, на новогодней вечеринке, возле огромной выпендрежной золотой елки, с бокалом — наверняка — его отвратного брюта, и, ну… Громко играет весь этот типичный дурацкий плейлист, и ABBA, и Ариана Гранде, и что-то французское, а Джисон, здесь, у самой стены. С бокалом просекко, в аккуратной новой рубашке — кремовой, аккуратной, и джинсах — самых приличных! И он впервые — прям четко понимает, что правда. У него самолёт — через два дня, и он вернётся обратно в свой дурацкий Нью-Йорк, в такой же холод и мерзость, и вряд ли сможет вернуться в Париж в ближайшие полгода… А если и сможет, то для чего? Работа? Побыть в городе для влюблённых в одиночестве? — Просекко невкусное. И Джисон не замечает, что Минхо смотрит — прямо на него, стоя здесь же, под дурацкой мигающей гирляндой. Возле стола с закусками и колонками, из которых играет что-то классическое, рождественское и сопливое. Это обычная новогодняя вечеринка, и у Минхо тёплый свет на скулах, в глазах, на светлой рубашке и в его бокале с шампанским. Он свободную руку в карман джинс прячет, смотря прямо на Джисона, а у Джисона в голове — белый шум. Потому что Минхо слишком красивый, и слишком, слишком Минхо, чтобы даже не попытаться — протянуть ладонь, взять его за руку, не пожелать нового года шепотом и попробовать — хотя бы попробовать поцеловать… — Как насчёт ужина завтра? У меня самолёт днем второго. И Джисона — накрывает. Потому что он совершенно не думал, не понял, и… И он не может — двинуться с места, потому что он смотрит в эти глаза и блять. Кажется, что-то говорить слишком поздно. Поздно — попытаться перехватить его за руку сильно, сказать что-то, поговорить, попробовать что-то… И он улыбается, как будто ни в чем не бывало, коротко смеется, потому что конечно, не проспишь потом самолет? Смотреть на Минхо до конца вечера — больно. Смотреть до четырёх утра на аватарку в открытом чате оказывается ещё больнее. Минхо ведет Джисона в то самое кафе, где обедал Хэмингуэй, и даже рассказывает ещё что-то, быстро, как будто торопясь — про Монмартр, Сену, мосты, и улыбается так по-своему, широко, окончательно добивая Джисона осознанием, что все. Это последние каких-то там пару часов, и судя по этой широкой улыбке — Джисону совершенно не светит. И он, честно, прослушивает — половину рассказов и вот это вот все, потому что пытается сильнее спрятаться в собственное шерстянное пальто, чтобы не смотреть — в сторону Минхо. Получается — плохо. Потому что он останавливается перед фонарем возле собственного дома, и он выглядит так по-своему, что Джисону хочется — протянуть руку, сжимая его ладонь, поцеловать осторожно, и… — Во сколько ты уезжаешь? Я приду тебя проводить. С бумажным стаканом просекко. Минхо — громко смеется. Подмигивает ему коротко. Джисон, кажется, ночью не спит совершенно. И чуть не просыпает, блять, чертов будильник, забывает накраситься, влезает в первый попавшийся свитер и свое пальто, и… Минхо открывает ему дверь, улыбаясь — привычно. В своём чёрном обычном пальто, с таким же чёрным крошечным чемоданом, телефоном в руке и половинкой бутылки шампанского. Джисон — как будто в прострации, потому что он улыбается, кажется, даже шутит, отвечает что-то, и… И вот они здесь. Минхо убирает чемодан в багажник такси, и Джисону — ветер прямо за шиворот, потому что шарф забыт где-то там же, с рабочим ноутбуком, собственным не собранным чемоданом, в совершенно другом округе Парижа. Минхо улыбается ему как будто натянуто, стоя на расстоянии даже не вытянутой руки. И Джисону хочется вцепиться в рукав его пальто, не давая в такси сесть, потянуть на себя, поцеловать осторожно… Потому что на секунду он понимает, что ему придётся — отпустить. Не дёрнуть рукав, не дотронуться, не посмотреть прямо в глаза. Отпустить — обратно в его дурацкую Англию, с этими милями разницы. Потому что он отпускает Минхо, улыбается ему — через окно машины, и смотрит в свой телефон глупо всю дорогу до аэропорта. Потому что он не может — придумать ни слова, чтобы ему написать, снимает телефон с блокировки каждую минуту, секунду, и еле-еле — пишет Минхо, что он и сам прилетел, чуть не потеряв в аэропорту чемодан. Минхо ставит ему огонечек — на сообщение, и снова вываливается из сети. И — все. Потому что они честно пытаются, что-то, ну, написать друг другу — но бесполезно, бестолково и все как-то не то, и Джисон — понятия не имеет, сколько там времени в Англии, но смотрит — каждый вечер — на кнопку звонка… Его накрывает. Его накрывает, и он так, блять, не хочет. Не хочет так — совершенно, потому что он все ещё здесь, сейчас, смотрит Минхо прямо в глаза, и ещё может — что-то сказать. Пальцы сжимаются на холодной плотной ткани, но на большее его не хватает, потому что хочется поднять только взгляд, посмотреть, дать почувствовать и блять, ну, пожалуйста. Минхо его взгляд перехватывает, пальцами находит дрожащие пальцы Джисона. И целует его сам, осторожно, сжимая в ответ рукав серого пальто в обычную ёлочку, и, кажется, невесомо убирая с щеки пару прядей. У Джисона в голове — короткое замыкание, потомо что пальцы дрожат, когда их перехватывают осторожно, и губы холодные и как будто слишком сухие, но хочется — ближе, хочется руками на шею, оттащить его от этого дурацкого такси, руками под пальто… Таксист сигналит — не выдержав, слишком громко, и Минхо приходится — сделать полшага назад, не выпуская руку Джисона, и обернуться. И у Джисона — снова начинается паника, и он сильнее цепляется за его пальто шерстяное, потому что нет теперь надо хотя бы поговорить, просто пожалуйста… Но Минхо просто вытаскивает из такси чемодан, пихает водителю двадцатку, чтобы заткнулся, и захлопывает дверь, поворачиваясь к Джисону обратно. Обе руки ему на щеки кладёт, невесомо и осторожно, целуя глубоко, осторожно, ногой куда-то на бордюр отпихнув чемодан. Они чуть не бросают его там же, на улице, пытаясь подняться обратно в квартиру Минхо, потому что у него почему-то все ещё ключ с собой — в кармане, и он прижимает Джисона к самому зеркалу в лифте, пытаясь как будто поцеловать глубже и дольше. Джисону уже так, блять, все равно, они отпихивают чемодан куда-то в сторону (он честно надеется, что там ничего ценного), потому что его прижимают прямо к двери, не выпуская рук из ладоней, и Джисону, если честно, уже абсолютно плевать, он занят, он пытается стащить с Минхо его дурацкое пальто. И как будто бы нужно, хоть что-то спросить, уточнить, но Минхо сам голову наклоняет, дыша тяжело ему в губы, и: — Я поменял билеты еще неделю назад. И Джисона бесит, что на нем все ещё надета футболка. Ему искренне наплевать, и на брошенные прямо на полу в коридоре пальто, и на потерянную где-то на кухне футболку, потому что его целуют глубоко, мокро, руками жарко под свитер, футболку, оставляя царапины и, кажется, синяки на шее и ключицах. И Джисону — не хочется думать, потому что руки Минхо — в его руках, поверх плотного одеяла, на кухне — брошенная бутылка шампанского, и… Джисон не хочет думать, что дальше, хотя, вообще-то, и надо, потому что ещё две недели в Париже, а потом — Нью-Йорк и Лондон, несколько тысяч миль, и что-то надо бы решать, но у Минхо — горячие руки, и он улыбается Джисону — немного покрасневшими губами, подпирая голову рукой. Джисон подумает об этом — немножечко позже. Пока что — он наклоняется, чтобы поцеловать его еще раз. Они договорились встретиться в марте. Так, чтобы им обоим было одинаково далеко, хотя, конечно, логика — немножечко идиотская. У Джисона самолёт на целых двое суток раньше, он бросил чемодан в их общей квартире и шлёт Минхо в чат фотки — из дурацких магазинов Сеула. Минхо смеётся на каждое странное барахло и присылает целый список того, что ему нужно в Olive Young. Джисон — только смеется. И наслаждается Сеулом — пока — в одиночестве. Пока Минхо не звонит ему вечером, потому что открой дверь, пожалуйста. И Джисон — смотрит ему в глаза прямо, потому что его чертов парень наебал его с чертовым рейсом, и он здесь — на целые сутки раньше, обнимая крепко за талию, выслушивая — спокойно — какой же уебок ты с этими авиабилетами, Минхо. Джисону — спокойно. Потому что утром — они потащатся в ближайший же Olive Young, а с остальным — разберутся потом.