Двенадцать лет

      — Суд приговорил признать Филатова Дмитрия Геннадьевича виновным в укрывательстве преступления, а именно сокрытия составления и распространения письменных сочинений с целью возбудить неуважение к Верховной Власти и приговорить к каторжной работе в крепостях на срок двенадцать лет.       — Вы там совсем ополоумели? — возмутился Филатов. — Подумаешь, дура малолетняя свои писульки посочиняла! Подумаешь, откупилась собой за этот грех? И что, теперь меня, который раскрыл столько преступлений, в каторгу хотите отправить?       — Осужденный, извольте замолчать, — произнес Варнецкий.       — Не для протокола, — сказал Александр Васильевич. — Так называемой дуре малолетней по имени Анастасия было всего лишь пятнадцать лет. На момент смерти. Когда она умерла в родах вместе с ребенком. А откупалась она в четырнадцать лет и четыре месяца, еще чуть-чуть — и вас бы по еще одной статье осудили.       — Сдохла — и черт с ней! — выругался Филатов. — У меня жена беременная, у меня двое детей! У меня сестра беременная! У меня мать старая! Они, значит, по свету должны идти, вашей милостью? Ладно сестра, ее муж обеспечит, а мать, жена и дети должны побираться?       — Дмитрий Геннадьевич, раньше надо было о своих близких думать, — ответил Александр Васильевич. — И, уж скажем откровенно, не надо было Анастасию прятать в подполе и не допускать к ней врача. Родила бы, платили бы еще одной женщине с ребенком содержание — и все бы снова закрыли на все глаза.       — Не надо было обещать рассказать все моей жене, — сказал Филатов. — И обе бы живы остались.       Он стоял посреди улицы и, казалось, не мог узнать город. Все настолько изменилось, что иногда он ловил себя на мысли, что приехал не туда, не в свой родной город, где провел бо́льшую часть жизни, а куда-то в другое место.       Он все же решил идти пешком: хоть и были деньги, хоть и не бывает дворянство бывшим, а дворянину не пристало ходить ногами такую даль, все же он выбрал привычный вариант.       Несмотря на то, что все вокруг твердили, что письма перестанут идти вскоре, первое знаковое пришло примерно через год. Взяв конверт в руки, он распечатал его.       «Благодарю за эти годы, но ждать не буду», — к этим простым строчкам сводилось послание.       Дальше были рассуждения, будто в извинение, что все равно после каторги выходят на поселение, как он сам и говорил, а поселение, если уж на то пошло, вечное — потом, спустя положенный срок, нужно выпрашивать разрешение поселиться в городе, а еще его могут не дать, что в Забайкалье она не поедет, так как не хочет губить судьбу дочери, а оставлять дочь брату и ехать одной, на правах жены — она не настолько благородна.       Софи перестала писать лет через пять — просто надоело, да и о чем можно переписываться с, по сути, ставшим чужим человеком, каторжанином?       Елизавета Георгиевна писала десять лет. Уже тогда, когда он вышел на поселение. Знала, что сын получил право построить дом и, в целом, создать семью, но не сделал этого — надеялся вернуться обратно в город.       Последнее письмо пришло через десять лет и четыре месяца после приговора.       «Тварь, подонок, гад бессовестный!— почерк был Софи, а стиль явно непохож на высказывания сестры — или она настолько изменилась за этой время? –Твоей милостью мать умерла с твоим именем на устах! Не о дочери думала, не о внуках, а о своем непутевом сыне-блядуне!»       Мысль, что матери больше нет, заставила плакать. Однако Елизавета Георгиевна до последнего вздоха его помнила — это ли не факт, который дарует надежду? Которая взяла и сейчас же умерла.       Два года пролетели без особой надежды. Больше чисто формально он написал прошение о милости вернуться обратно в город — прошение было удовлетворено.       Он стоял перед своим бывшим домом. Если верить законодательству, он должен был достаться дочери. Вот только дочери он, Филатов, явно был не нужен, да и нельзя было исключать, что папенькой нынче назывался другой человек.       Дом Софи, вернее, ее мужа, можно было поискать. Но где гарантия, что Софи его примет? Хотя, быть может, и Елена Филипповна не пожелает его видеть.       Филатов прошелся. Казалось, идти было вообще некуда. И зачем он сюда приехал? Там, в далеких далях, он был бы хозяином собственного дома, нашел бы женщину, которая согласилась бы стать его женой…       От этой мысли стало мерзко. Кого брать в жены? Уголовницу? Да он ими всегда брезговал! Откупы принимал редко, да и те с неохотой. Политическую? Да лучше вообще дать обет безбрачия, чем так опускаться!       Невольно на ум пришла каторга. Считаясь политическим, он был освобожден от работ. К сожалению, иногда приходилось делать такие дела, которые были несовместимы с дворянским сословием, пусть и бывшим, например, рубить дрова или чистить дымоход, но сильно лезть в бутылку Филатов не планировал. И с тщательно скрываемым ехидством смотрел, как «проклятые политические» готовят еду, делают какие-то хозяйственные дела. Ну а если кто-то из «этих нелюдей» умудрялся залезть в бутылку и напрашивался на розги или плети, Филатов был счастлив: хоть какая-то доля возмездия настигла негодника.       О себе Филатов говорил крайне мало, но чистейшую правду. Проникся сочувствием к малолетней дуре, которая написала наивные писульки, не отправил ее на каторгу — сам получил максимум, двенадцать лет. Особой любви товарищи по бараку, хотя Филатова тошнило от этого слова — какие товарищи могут быть у господина, пусть и бывшего, к нему не питали, но и какой-то ненависти тоже не было. Ну жандарм, ну отправил в эти края некоторое количество людей, ну не отправил одну, ну сам здесь сейчас — и что из этого?       Однажды он встретил на каторге какую-то «бабоньку», которая имела несчастье его узнать. Он ее, разумеется, уже не вспомнил, но она подняла крик, что наконец-то возмездие нашло своего героя и она жалеет, что «эта тварь» в политическом бараке и оскверняет его своим видом, а не в уголовном. Дальше были реплики о необходимости свергнуть проклятую царскую власть, чтобы все ее приспешники оказались рядом с Филатовым. А дальше «бабонька» докричалась до нарушения режима и плетей, а Филатов получил некоторую сатисфакцию — наконец-то награда нашла свою героиню, не может жить ровно — сама во всем виновата, он-то умудрился приспособиться к «столь поганым условиям», как их называл.       «Столь поганые условия» заключались не в бараке, не в обилии людей вокруг, а в том, что «эти мрази» были политическими. Да, на их рожи было мерзко смотреть, но что поделать. Филатов жил надеждой, что в городе все будет как прежде. Ну или почти как прежде: служить ему уже явно не суждено. Но даже если не будет рядом Елены Филипповны, найдется еще какая-нибудь женщина из прошлого или будущего.       Филатов все же вернулся к своему бывшему дому. Во дворе была Елена Филипповна, дети… Кажется, четверо. Значит, двое не его. Или больше — а вдруг тот самый ребенок не родился или старшая Лизонька умерла? Но об этом Елизавета Георгиевна ему бы обязательно написала. Значит, все же, двое его.       Больше наугад Филатов прошел к дому Машуньки. На участке неподалеку от старого дома стоял новый. А там…       Эта недоделанная каторжанка! Надо же, похорошела, даже на мать стала похожа, да куда сильнее, нежели раньше! А дальше?       А дальше в палисаднике стоял стол. Так, это, похоже, муж этой недоделанной каторжанки! Надо же, какая ирония! Каторжанка она, а в бараке был он. Дети, по-видимому, ее. А кто там чуть вдалеке сидит? Неужели эта тварь, Варнецкая, которая смела в его стрелять?       «Эта тварь» сидела на правах гостьи, друга семьи.       «Или второй рабыни мужа», — подумал Филатов — слишком вольготно чувствовала себя эта самая гостья.       Не оставаться же в этом гнезде разврата? Филатов плюнул, но все же подошел к дому Машуньки и постучал туда.       Дверь открыла красивая, хоть и старая женщина.       — Ну и старуха ты, Мария… — невольно произнес Филатов.       — На себя посмотри, — ответила женщина.       Филатов взглянул, наверное, впервые за эти годы, в зеркало и опешил. На него из зеркала смотрел настоящий старик.       — Мария, у тебя же есть пистолет, — произнес Филатов. Видя, что Машунька отрицательно мотнула головой, мужчина продолжил. — Мария, у твоей шалавы же есть пистолет.       — Она за тебя на каторгу не пойдет, — ответила Машунька.       — А жаль, — вздохнул Филатов. — Так бы я хоть застрелился…       Машунька промолчала.       — Мария, а хочешь, я на тебе женюсь и сделаю нормального ребенка, а не как эта блядь или тот выродок, — сказал Филатов. — Тех же двоих детей у меня уже нет.       — Этих тоже нет, — произнесла Машунька.       — У этих двоих не было прав наследственных, — уточнил Филатов. — Но они мне и не нужны. Пошли в церковь? Даже в церковь предлагаю, а не просто себя.       — Пошел отсюда, — Машунька показала руку с кольцом. — Надо переночевать — я так уж и быть, пущу на первое время.       — Не надо, — ответил Филатов.       Всю ночь Филатову снились дети, еще маленькие, которыми он их запомнил, несуществующие внуки. Хотя, в целом, внуки были. Правда, «от этой бляди».       Переночевав в доме Софи — сестра, несмотря на то, что была крайне не рада видеть его, все же согласилась пустить пожить на несколько дней, Филатов решил переговорить с ней.       — Сестра, — сказал он. — А кто тебя перед матушкой выгораживал? Кто твои грехи прикрывал? Кто тебя жалел, кто делал так, что матушка не знала о части твоих выходок, что ты поэтому битой не ходила, хотя, может, и зря?       — Матушка умерла с твоим именем на устах, — ответила Софи. — Иди прочь, думай, где будешь дальше жить.       Знать, где сестра держит свой револьвер, было необязательно — Филатов наугад проверил все тот же самый ящик, правда, в другом доме, и нашел в нем оружие.       Свое, родное… От воспоминаний чуть заныло в груди. Филатов вспомнил свой револьвер, который подарил Софи, подумал:       «Теперь снова будешь моим».       Филатов взял револьвер, патроны. Пошел на кладбище. Нашел могилу Елизаветы Григорьевны, заплакал.       — Мама, прости… — прошептал он. — Только ты меня не предала, только ты! Все, бляди, предали, все!       Филатов зарядил револьвер, приставил к виску, выстрелил… Осечка. Выстрелил снова — снова осечка. Крутанул барабан, выстрелил снова — все равно осечка!       — Да еб твою мать! — крикнул Филатов. — Да еб твою мать, сестра! Шалава, оружие черти за тебя будут чистить?       Филатов в гневе бросил револьвер на землю, потом, через некоторое время, подобрал. Чуть успокоился, вернулся домой.       — Сестра, да еб твою мать! — воскликнул Филатов. — Нет! Да еб тебя черти! Не надо портить святое имя святой женщины! Ты, блядь, шалава, блядь, за каким хуем оружие не чистишь! За каким хуем оно тебе такое, хуевое-то! За тебя застрелят к ебаной матери, нет, к ебаным блядям, когда ты вот этой палкой будешь от разбойников защищаться! Меня нет и оружие по пизде пошло при такой хозяйке-то распиздяйке!       Пока Софи приходила в себя, не ожидая такой реакции, Филатов вытащил патроны, бросил их на пол, после чего проверил уже пустой револьвер в пол — привычка все же оставалась, и бросил его в грудь Софи.       — За оружием, блядь, следить надо! — крикнул он. — Пусть муж тебя в подвале запрет на хуевое обращение с оружием!       Филатов в гневе выскочил на улицу, прошелся немного, успокоился. Ссориться с сестрой было не самым правильным поступком, ведь идти ему пока что было еще некуда.       Расстроившись, Филатов побродил некоторое время по улицам, посидел на лавочке, снова прошелся…       Вдруг перед ним появилась Варвара.       — Варвара! — позвал он.       Женщина обернулась.       — Дмитрий, — обрадовалась она.       — Варвара, — сказал он. — Есть минутка выслушать?       — Конечно, Дмитрий, — ответила Варвара. — Столько лет тебя не видела!       Уже через некоторое время Варвара выслушала душещипательную историю о том, как он по доброте душевной пожалел одну малолетнюю преступницу и попал из-за нее на каторгу. Еще через какое-то время Варвара со вздохом рассказала свою историю: года четыре назад стала вдовой, денег, вроде, хватает, дети уже выросли, внуки тоже растут и радуют ее, но вот мужского плеча или просто кого-то, с кем можно было бы поговорить, рядом нет.       — Я, Варенька, всю жизнь тебя помнил, — соврал Филатов. — Не женился тогда, дурак, но не забывал тебя никогда.       Это было в некоторой степени правдой — иногда Варвара снилась ему в эротических снах.       — У меня был более чем достойный муж, — сказала Варвара. — Но поселить у себя в доме могу. Будешь дворником.       Не успел Филатов оскорбиться, хоть и больше напоказ, от этой затеи — на первое время его бы удовлетворил и такой вариант, как Варвара ответила:       — Это для людей. Буду всем говорить про дворника. Мне не дворник нужен, компаньон вполне подойдет.       — Спасибо тебе, Варенька, — искренне поблагодарил Филатов.