Зелёная лампа

1915 год. Рюноскэ лежит на кровати, глядя на фотографию, которую полгода назад повесил на стену. Потом — на зелёную лампу, серебряная ножка которой была выполнена плавными линиями, будто сплетающиеся стебли весенних цветов. Акутагава любил модерн, поэтому купил эту лампу… уже год назад. Он тогда зашёл в книжный магазин, окна которого светились тёплым жёлтым. Стоя у прилавка с книгой Флобера, Рю увидел эту зелёную лампу. Вернувшись домой, он закрылся в комнате, и, поставив коробку на письменный стол, бережно вытащил это ценное приобретение. Работать под таким светом было немного тяжело, но как Акутагаве нравилось включать её иногда и вспоминать, как, когда ему было лет восемь, приёмный отец включал эпидиаскоп, Рю спрашивал что-то про картинки, проявляющиеся на белой простыни. И отец рассказывал. А перед сном свет от этой лампы помогал успокоиться. Потому что больше ни у кого не было такой зелёной лампы, и Рю как-то чувствовал себя чуть лучше, ведь у него в каком-то смысле есть то, чего нет ни у кого из его знакомых. Наверное, лет через сто эта зелёная лампа будет стоить огромных денег. От всех этих мыслей стало ещё более тяжело и тоскливо, хотя и до этого не было особенно весело. Хотелось с кем-то поговорить! Хотелось больше всего. Но позвонить было некому. Кан перестал отвечать на звонки, Мацуока сегодня ушёл на прогулку с Кумэ (на свидание — мысленно шутил Рю). Цунэто сегодня ушёл в театр. Можно, конечно, позвонить Наоки. Он всегда свободен, дел у него никаких нет. Но поговорить с ним не получится. Он никогда не понимает, о чём говорит ему Рю. Всё сводит к сплетням об общих друзьях. Раньше Акутагава эти разговоры поддерживал, но теперь стало как-то скучно. Что же касается других знакомых, по отношению к ним Рю чувствовал себя обязанным помолчать. Ему было интересно говорить с ними, но им было не интересно его слушать. На самом деле, Рю в последнее время стало немного всё равно, что подумают о нём окружающие. Дело здесь было только в том, что смотреть в тоскливые и безразличные глаза другого человека ему не хотелось совершенно. Однако нынешний случай был из тех, когда Рю было необходимо с кем-то поговорить или сходить куда-нибудь, чтобы снять нервное напряжение. Ни той ни другой возможности у него не было. Мало того, что говорить было не с кем, так ещё и на улице шёл дождь со снегом. В этом отвратительном состоянии Акутагава продолжал лежать на кровати, думая о том, что он и сам себе оказывается теперь противен. Мать начала вести себя странно, когда ей было около двадцати пяти лет. Но женское и мужское сумасшествие может отличаться по проявлениям, поэтому эту деталь Рю пока не стал принимать, как что-то действительно тревожащее. Но про деда говорили то же самое — ему было тогда около двадцати пяти лет. Двадцать три — это как раз около двадцати пяти. В прежде прохладной комнате Рю резко стало душно. Тоскливое состояние стало превращаться в паническое. Ни книгами, ничем другим это состояние снять было невозможно. Только сном и началом нового дня, ведь этот день Рю уже потерял.