Откровения перед зеркалом

      — Не высовывайтесь из укрытия. Что-то назревает… Ночь обещает быть неспокойной, — безучастно произносит Ги Хун, смотря своими равнодушными тёмными глазами, как привык смотреть на всех, кроме, пожалуй, Ин Хо.       Это, конечно же, что-то да значит. Возможно, в случае непредвиденной ситуации Ги Хун рассчитывает, как раз на него. Напрасное доверие, и всё же… Он переводит взгляд на Ин Хо (твёрдый и серьёзный – испытывающий), ожидая поддержки в ответ.       — Господин Сон, я всё проконтролирую. Напрасных жертв с нашей стороны не будет, — говорит Ин Хо, и от того, каким карикатурно заискивающим кажется его голос, ему хочется блевать. — Мы зашли так далеко… И столько «игр» прошли вместе. Это не закончится так глупо – только из-за того, что какие-то идиоты не поделили свои игрушки в песочнице. Всё будет хорошо.       Всё будет плохо. Потому что выгоды от этого для него никакой – но Ги Хун, улыбнувшись уголками губ, верит ему. Такой ответ его устраивает.       Ин Хо берёт в ладони столовый прибор, сканирует его взглядом. Достаточно опасная штучка, если попадёт не в те руки – будет полезным держать при себе.       Ин Хо не привлекает смерть. Хотя, казалось бы, он с ней давно на «ты». Он убивает – подобное становится рутиной. В руках Ин Хо сжимает вилку, накалывает ей свой скромный обед и отправляет кусочек за кусочком себе в рот, аккуратно пережёвывая.       Тем же вечером острыми зубцами вспарывает чей-то живот, целится в сонную артерию, чтобы добить. Обычный вторник.       Пока он не видит своими глазами первое убийство Ги Хуна. И в его системе координат что-то меняется.

***

      Стиснув челюсть так, что почти до крошева из зубов, Ги Хун опускает голову. Что-то внутри с хрустом раздавливается, фонит болью и тоской, прилипает острыми краями к ноющим внутренностям.       Ин Хо ощущает чужую боль в полу-метре от себя, и его сковывает от невозможности Ги Хуна подбодрить. И это странно. Неприятно. Хочется быть с ним честным до самого конца. Впервые за всё время.       В уборной стоит гробовая тишина, но она ощущается громче самого яростного крика. У Ги Хуна мелко дрожат руки, покрытые мелкими ссадинами и синяками; своя-чужая кровь по самые локти – не отмыться. Буквально: он бестолку расходует мыло, расчёсывая кожу до розовых полос – наказывает себя за проступок.       «Проступок», ставший ценой для спасения глупой и нерасторопной беременной девчонки, что только под ногами путается.       Когда она уже помрёт?       Ин Хо за подобные мысли – прямая дорога в Ад.       За мысли о том, как величественно и красиво выглядел Ги Хун, окроплённый фонтаном крови, что бил из пробитой артерии ублюдочного «кружка» – персональный котёл от самого Люцифера. Акция: «два по цене одного», во второй он усадит Ги Хуна. Два грешника. Если бы только он верил в подобное…       — Не корите себя, — Ин Хо ободряюще кладёт свою ладонь на плечо Ги Хуна, стараясь того растормошить. — Это была вынужденная мера. Иначе бы пострадала Чжун Хи.       Иррационально он благодарен девчонке за незабываемое действо, что отпечаталось на сетчатке его глаз: Ги Хун, воинственно двинувшийся на противника, зажавший его в тёмном углу и взявший в удушающий захват; Ги Хун, на мгновение потерявший преимущество и, не имея наилучшей альтернативы, схватившийся за вилку до побеления костяшек; Ги Хун, который убил – быстро и метко, с одного удара, как чёртов снайпер, если бы у того был огнестрел.       И ярость, что во взгляде сквозила, до всполох яркого пламени на дне расширенных зрачков; затем – всё потухло, обратившись в пепел.       — Она теперь меня боится, — Ги Хун с ужасом смотрит на свои ладони. Ин Хо не видит в них изъянов: и вилка, и нож, и пистолет – да что угодно! – украсит эти до абсурдного идеальные руки. — Тот человек… Я не хотел его убивать. Я хотел, чтобы как можно больше людей смогло уцелеть. Иначе в моём нахождении здесь нет смысла.       Понурив голову, он сжимает руки в кулаки до полумесяцев на своих ладонях. Короткие волосы не скрывают болезненного излома бровей, заострившихся носогубных складок, редких морщинок и усталого взгляда.       Как же красив Ги Хун в своей неидеальности.       Сердце в груди Ин Хо ликует, на грани пробития грудной клетки.       — Она вам благодарна. Вы сохранили жизнь ей и её малышу, — Ин Хо приподнимает голову Ги Хуна за подбородок и не даёт отвести взгляда от зеркала. Ну же, посмотри, какой ты потрясающий, с кровоподтёками и ссадинами, и чередой синяков: так выглядят герои. — Тот человек не хотел быть спасённым. Вы всё сделали правильно, — Ин Хо нежно оглаживает чужую скулу. Кожу ладоней приятно колет трёдневной щетиной. — Я восхищаюсь вами. Вашей смелостью и добротой. Вашей жертвенностью. Такие редкие качества для человека, когда вокруг всё рушится, обращаясь в хаос. Но всему нужен порядок. Вы – наш порядок.       Ги Хун в отражении прикусывает губу и надсадно хрипит. От похвалы его то ли кроет, то ли, наоборот, утягивает глубоко вниз – из-за самокопаний в себе. Думает, что не заслуживает добрых слов, не заслуживает существовать в этом мире. Ин Хо прижимает его тело ближе к себе, чуть ли не врастая внутрь, и не жалея приятных слов – на ухо шепчет:       — Ваши мысли. Ваши идеи. Только благодаря вам мы так далеко продвинулись. Только благодаря вам мы всё ещё живы. Разве это уже не часть успеха?       Он рукой забирается в волосы Ги Хуна – влажные от пота и проточной воды – оттягивает слегка вниз, утыкаясь носом в затылок. Хочет скользнуть ниже, собрать соль языком, и, возможно, не только это… Брызги крови оросили даже заднюю часть шеи. Выглядит горячо.       — Эгоизм разрушителен, — объясняет Ги Хун, грузно дыша. — Я просто делаю то, что должен.       Ин Хо хмыкает почти беззвучно. Оскал-улыбка трогает его тонкие губы. Он прерывает незатейливую ласку – руками оглаживает воздух, не касаясь тела Ги Хуна. Наслаждается его потерянным видом, требующим продолжения.       Порой люди слишком красноречивы в своих желаниях: язык тела; взгляды, прожигающие до дыр; дыхание, которое накаляет воздух.       Определённо, что-то витает между ними, что-то ядерное – реактивное, готовое рвануть в любой момент.       Это безумно заводит.        Глаза Ин Хо, будто в смущении, опускаются ниже – безотрывно мечутся по оголённой шее Ги Хуна. Белая – бледная – кожа, так и не тронутая ни его пальцами, ни языком – манит и заставляет трепетать внутри. Эти чёртовы красноватые разводы… Изнанку царапает от предвкушения.       По губам словно наждачкой провели (и хочется, и колется) – Ин Хо желает оставить свои следы, пройтись кровавой дорожкой вдоль позвонков на шее и запечатлеть яркий, мокрый засос в самом конце. Там, где свод лопаток отчётливо виден сквозь ткань тонкой футболки – если сжать чуть сильнее ладонью, то он по-просту сломает его.       — Я бы за вас убил, — говорит Ин Хо, теряя рассудок. Губами целует в затылок порывисто, жадно. Кожа под прикосновениями покрывается россыпью мурашек. — И сделал бы это не потому, что должен – а потому что хочу.       Ги Хун под его поцелуями рвано стонет, шипит – но не вырывается. Откидывает голову назад, и, кажется, желает, чтобы ему заткнули рот.       Он говорит:       — Я того не стою.       Ин Хо грубо хватает Ги Хуна за подбородок, теснит его к зеркалу, чтобы тот мог видеть себя. Их взгляды снова встречаются через отражение. Ги Хун вмиг пугается, пытаясь стряхнуть руку Ин Хо. Безуспешно.       — Кого вы видите? — спрашивает Ин Хо, пальцами фиксируя его лицо, чтобы тот не смог отвернуться.       Ги Хун беззлобно усмехается, вспоминая ту неуклюжую попытку кого-то убить (перед глазами была чёртова пелена); вспоминает дрожь в своих пальцах, холод сплавленного металла в сжатой ладони и лихорадочно бьющийся, жалкий орган с аортой, который, как и всегда, нещадно его подводил.       Он желает собственноручно вырвать его из груди. Бесполезная вещица.       И чем больше Ги Хун думает об этом – тем сильнее его в мысли затягивает. Тем сильнее он начинает переосмысливать, вычленять то отвратительное и жалкое, что он на самом деле чувствует, когда видит отражение перед собой.       Ин Хо не нужно чужих слов вслух, чтобы во взгляде все ответы прочесть. Они безумны в несправедливости к себе.       — Я вижу человека, который способен изменить мою жизнь. Вы уже её изменили, Ги Хун, когда я поменял своё отношение к «игре», нажав «крестик». Скажите, в чём я не прав?       Ги Хун внезапно начинает смеяться, громко и порывисто – бесконтрольные хрипы затапливают глотку, и до боли в диафрагме скребутся. Ин Хо вдруг понимает досадливо, прикусывая разболтавшийся некстати язык – уколол словами больно и неожиданно, но не туда. Возможно, вскользь; возможно, на грани, рядом – но не туда.       — Я могу сказать. Но разве это что-то изменит? — Ги Хун поворачивает голову в сторону Ин Хо, вкрадчиво на ухо шепча. — Поможете мне? Забыть всё это… О каком порядке может идти речь, когда у меня самого каша в голове. Я так устал…       Помочь? В данном контексте звучит очень двусмысленно.       — Как мне вам помочь? — снисходительно спрашивает Ин Хо.       — Что вы там до этого делали… Продолжайте. Может, у меня наконец получится разглядеть в себе то, чего я сам не вижу, но видите вы? Чего я стою на самом деле.       Они разговаривают шарадами, но ответы оказываются на поверхности – только им известные и понятные. Ин Хо укладывает руки на талию Ги Хуна, поглаживая пальцами полоску кожи над резинкой форменных штанов – футболка сбилась, оголив ту. Радуя его изголодавшийся по прекрасному глаз.       Без прикрас – Ин Хо признаётся, себе и ему:       — Вам идёт красный цвет. Вот здесь, — он касается задней части шеи пальцем. — Немного осталось. Я уберу.       — Языком? — отшучивается Ги Хун, прогибаясь в спине.       Слизывать чужую кровь – отвратительно.       — Это моя. Тот человек всё-таки успел меня поранить. Хватался за свою жизнь… Безуспешно.       Но если это кровь Ги Хуна – он не против; он с самого начала желает оставить там свои следы.       Ин Хо касается кожи языком, затем – губами, прижимаясь порывисто: до характерной отметины и липкого звука. Вкус ржавчины во рту нивелируется солью; ещё – какой-то сладостью, химозностью. В нос ударяет запах мыла.       Ин Хо вытряхивает Ги Хуна из помятой футболки и любуется на засос, оставленный им. Спина, словно не раскрашенный, белый лист – он готов оставить и там свои метки, если Ги Хун ему позволит. Тот худой, но жилистый – Ин Хо пересчитывает пальцами выступающие позвонки, ловит ошалелый взгляд в отражении. Ему становится до глупого смешно.       Играючи, полу-шутя – спрашивает у Ги Хуна:       — Мне прекратить?       Ги Хун устало качает головой и ничего не говорит, только всматривается в зеркало смелее, опуская взгляд ниже, сканируя своё тело – будто впервые видит.       Штаны достаточно свободные, не давят, но перманентно хочется избавиться от них, чтобы коснуться друг друга напрямую, кожа к коже. Ин Хо наблюдает, как непроизвольно покачиваются бёдра Ги Хуна – то ли хочет скрыть своё возбуждение, то ли потереться, чтобы облегчить себе участь. Ин Хо укладывает свою ладонь поверх натянутого шва на штанах, и Ги Хун подвывает в свой кулак, отворачиваясь в другую сторону.       — Вы не смотрите. Не нравится вид?       Сумбур в голове проясняется. Ги Хун даже умудряется сложить буквы в слова, а те – в одно короткое, но хлёсткое предложение, от которого у Ин Хо в животе что-то скручивается, а затем – расслабляется, жаром отзываясь в паху:       — Скорее – очень нравится. А вам, Ён Иль?       Дурацкое имя.       Это странно, он ведь не подросток, но прикосновений к чужой плоти через ткань плотных штанов оказывается достаточно, чтобы кончить прямо себе в бельё. Под ладонью становится липко и влажно – Ги Хуна накрыло практически в тот же момент. Ноги начинают дрожать, словно судорогой прострелило – в этой неудобной позе возле зеркала они стоят уже достаточно давно, чтобы от усталости умудрилось сморить.       — Я распоряжусь, чтобы нам выдали новую одежду.       Ги Хун даже не удивляется командному тону, словно уже догадался давно. О секретах Ён Иля, который вовсе Ин Хо, а номер «001» лишь прикрытие. Он отползает подальше, поднимает с пола футболку и натягивает на голое тело. Взгляд у него жёсткий и смурной, немного уставший. Неудивительно, в общем-то.       — Вы увидели то, что хотели? — Ин Хо действительно интересно.       Ги Хун поворачивается в его сторону. Недавняя близость его совсем не смущает. Он натянутый, словно струна, коснись его – и лавиной из слов прорвёт.       — Да. И даже больше.       Ги Хун смотрит на него своими равнодушными тёмными глазами, как привык смотреть на всех. Без «кроме» и всего остального. И, кажется, действительно увидел то, что хотел. Жаль, что чужая душа для Ин Хо потёмки. Словно – тот закрылся от него ещё сильней.