Это (не) наша игра

Сложнее всего было не сидеть часами за компьютером и молчать, пока остальные ругались в чате, а не просесть из-за этих игр в учёбе. Разумеется, Виктор поступил как обычно в ситуациях, когда в его жизни появлялись две вещи, требующих слишком много времени: пожертвовал сном. Он силком загонял себя в кровать почти под утро, зато принёс в университет законченный чертёж своей механической руки, прототип которой собирался закончить к концу семестра. И он даже не уснул на лекции по этике и философии! Виктор очень старался замечать даже вот такие маленькие достижения и обязательно проговаривать их самому себе. Иначе он бы достаточно быстро съехал с катушек. А ещё он стыдливо ловил себя на мыслях о Ренате. Какой спорт выбрала она? Как много для него тренируется? Сколько часов в сутки спит? Со стороны казалось, что наверняка все восемь. Рената всегда входила в аудиторию так, будто уже давным-давно не то что переехала в Пилтовер, а вступила в Совет. Виктор совсем не разбирался в марках одежды, но Ренатин черно-белый костюм выглядел дороже, чем весь переулок Оседающей Золы вместе с домами и жителями. Виктору хотелось её ненавидеть. Хотелось утешать себя тем, что никакая учёба Ренате не нужна, и её интересует только красивая жизнь в верхнем городе. Не получалось. Виктор видел в Ренате только такую же, как и все на курсе, девушку из рабочей семьи, которая изо всех сил цеплялась за возможность вырваться из нищеты. Она не пропускала ни одной лекции, охотно брала доклады, выступала с ними легко и уверенно, а темы её исследований были поразительно близки к тому, чем занимался сам Виктор. Он не замечал в ней ни единого повода для неприязни. Она его не замечала вовсе. Весь курс уже говорил о том, как Рената непременно начнёт следующий учебный год в Пилтовере. Каждую свободную минуту все разговоры непременно сводились к тому, как Рената покажет этим соевым пилторасам, что такое Заунский химтех. Не только на переменах, но и на занятиях. Виктор слышал подобные разговоры десятки раз. И каждый раз в них звучала смесь гордости и зависти, даже какой-то коллективной надежды: пусть хоть кому-то удастся выбраться. Рената даже не особенно старалась поддерживать эти разговоры — скорее, просто принимала их как должное. Она действительно собиралась в Пилтовер, и никто не сомневался, что у неё получится. Виктор сомневался каждый день. Не в ней, в себе. Он знал, что был способен ровно на то же, что и она. Может быть, даже на большее. Но никто никогда не говорил, что он «всем покажет». Никто не считал его будущим университета. Дело ведь было совсем не в том, что Виктор не старался. Каждый день, не покладая рук, поедая себя перед сном за то, что мог бы сделать ещё больше. Только, в отличие от Ренаты, он никогда не выглядел человеком, которому место среди чистых улиц и стеклянных башен. Внешне, внутренне, по манере держаться… Рената двигалась вперёд уверенно, с идеально прямой спиной, каждый её шаг отзывался звоном начищенных до блеска каблуков. А Виктор жалко ковылял по коридорам, опершись на трость. После лекции он задержался, чтобы аккуратно сложить чертежи в тубус. Когда он поднял голову, аудитория уже почти опустела. Рената всё ещё сидела на своем месте, закрыв блокнот. Взгляд её был устремлён в одну точку. Она не читала, ничего не записывала, скорее всего, даже не обдумывала какой-то вопрос. Просто сидела, как будто набираясь сил перед следующим рывком. Виктор впервые увидел в ней не идеализированный образ победительницы, а просто свою одногруппницу. Возможно, она тоже жертвует сном. Возможно, всё это время она так же, как он, боится, что одного дня не хватит, одной победы будет мало. Возможно, она тоже видела в Викторе не уставшего студента, а машину, которая каждый день шла к цели, которую сможет осуществить только один из них. Механического вестника крушения её мечты. Он почти сказал ей что-то. Что именно — ещё даже не понял, просто подошёл ближе, и вдохнул, чтобы приготовиться заговорить. Но в этот момент Рената подняла голову, взглянула на него. И прошла мимо, не изменив выражения лица. Виктор молча смотрел ей вслед, стоя в одиночестве посреди холодной аудитории. Вдруг за его спиной раздался громкий хлопок. Виктор тут же обернулся и увидел, как стол у окна охватили фиолетовые язычки пламени. Кто-то бросил без присмотра реагент, который окислился от влажности. Виктор направился к одному из шкафов, чтобы потушить огонь, но тут в аудиторию ворвался парень из его группы и заверещал: «Пожар, горим!». Через несколько секунд в аудитории образовалась толпа, которой никогда не бывало на занятиях. — Несите воду! — крикнул кто-то. — Водой нельзя, — невозмутимо ответил Виктор, открывая шкаф. — Он от влажности и загорелся, нужно просто засыпать порошком. Парень, который закричал про пожар, в ту же секунду оказался рядом с Виктором, небрежно оттолкнул его от шкафа и громко объявил: — Нельзя водой! Специальный порошок нужен! Он схватил порошок, засыпал им пламя и успешно всё потушил. Как толко все поняли, что всё закончилось, толпа начала распадаться на радостные возгласы: «Молодчина, Планк!», «Спас этаж!», «Если бы ты не заметил огонь и не знал, что делать, мы бы опять три месяца во дворе учились, пока ремонт не кончится». Виктор молча наблюдал за этим, прислонившись стеной к спине. Плечо, в которое его толкнул Планк, побаливало, но ничего критичного. Максимум синяк будет. Тот парень орал громче всех. Сложно не заметить того, кто прямо перед вашим носом размахивает руками и повышает голос. Хотя Виктора бы вряд ли заметили даже если б он во весь голос заорал: «Сейчас на воздух все взлетим!», только надорвался бы зря. Обычно люди глядели прямо сквозь него и проходили совсем рядом, так его и не увидев. На секунду ему почти захотелось сделать шаг в сторону окна и проверить, а отражается ли он вообще в оконном стекле. Но Виктор только подхватил тубус и направился к выходу. В мутном пыльном стекле он и правда мог бы не увидеть собственное лицо. Он снова медлил, выходя из аудитории. Он ведь мог и к Ренате подойти намеренно. Мог и заявить при всех, что Планк тут ни при чём, и это Виктор первый и заметил огонь, и знал, как его потушить. Но оба раза он просто молча всё проглотил. Ему не хотелось скрипеть зубами и бормотать себе под нос всякую чушь вроде «я вас ещё заставлю обо мне заговорить». От такого веяло каким-то опереточным злодейством и невероятно хрупким эго. Он не собирался ловить в коридоре Планка и высказывать, что тот повёл себя как вумпа из отстойников. Виктор на минуту представил, что он и его однокурсники на самом деле жили в мирах, похожих на чертёжи на двух листах кальки: положи один на другой и кажется, что смотришь на одно целое. А на самом деле это две отдельных плоскости, которые совсем не пересекаются. Виктор с детства был сам по себе. Он не помнил, чтобы когда-то было иначе. В детстве — из-за того, что был болезненным и слабым. В школе — потому что не умел играть в дворовые игры, а учителя слишком явно его выделяли. В университете — потому что уже окончательно убедился в том, что быть собой для него куда важнее, чем шагать в ногу. Он привык к этому. Привык, что рядом всегда кто-то есть, но стоит обернуться — и он один. В Зауне это скорее было преимуществом: если ты невидимка, тебя не заметит шпана в подворотне. В детстве Виктор даже представлял, что если выкрутить эту невидимость на максимум, из этого вышла бы забавная суперсила. Например, можно было хоть банк ограбить, а тебя потом даже описать силовикам не смогут. Правда, почти все проявления такой суперсилы, которые он мог придумать, больше подходили суперзлодею. А Виктор с детства мечтал изменить мир к лучшему. Спускаясь по лестнице, он поймал себя на странном желании: чтобы кто-то сейчас окликнул его по имени. Просто так. Без надобности, без просьб. Хоть кто-то. Но, конечно, этого не случилось. Виктор поднял воротник и шагнул на улицу. Был уже глубокий вечер, но в Зауне никогда не темнело по-настоящему. Город светился чужими окнами, кислотно-неоновыми лампами, всполохами горючих химикатов за трубами. Где-то вдалеке кто-то громко выругался, хлопнула дверь, через которую на улицу вырвались несколько неровных тактов музыки и тут же захлебнулись, запертые в здании. Дорога домой всегда была одной и той же. По самым широким и освещённым улицам, ни шагу в сторону. Дольше, чем через подворотни, но всё же безопаснее: в некоторых углах заметить могли и такого невидимку, как Виктор. А ещё путь проходил через крохотную продуктовую лавку. У прилавка всегда собиралась очередь из своеобразного контингента, но все молчаливо и угрюмо терпели друг друга, даже члены враждующих банд. Есть и похмелиться всем хотелось одинаково. Виктор купил упаковку сухого супа и сразу две бутылки сладкого молока с анисом. От лавки до Оседающей Золы было уже рукой подать. Зайдя домой, Виктор устало привалился спиной к стене, закрыл глаза и постоял так пару минут, просто слушая своё дыхание перед тем, как наконец раздеться. Он щёлкнул выключателем. Спальню залил оранжевый свет трёх старых накальных лампочек. Виктор быстро перехватил оставшуюся с утра миску тушёных бобов с куском хлеба. Ткнул ногой в кнопку включения компьютера. Разогрел на плите половину бутылки молока, осторожно, будто королевский алхимик, перелил его в пузатую серо-голубую кружку и, усевшись перед экраном, медленно сделал первый глоток. «О, а вот и наш АДК пришёл! — раздался из колонок вечно радостный голос Эзреаля. — Ну что, пацаны, теперь мы готовы всех порвать?».