Вороны, цветы и тайны

      На портрете семья.       Блюбэрри удивленно моргает, действие исключительно автоматическое и направленное на создание комфорта других монстров и даже людей, но абсолютно ненужное настоящему монстру-скелету. Тем не менее он удивленно моргает, смотря на портрет, чей размер мог бы посоревноваться с одними из самых больших портретов Ее Величества Ториэль… Ее Величества Брэйд. Блюбэрри стоит внимательнее следить за новыми именами, даже в собственной черепушке.       Это прекрасный семейный портрет чуть больше, чем в полный рост, запертый в границах искусно сделанной, позолоченной рамы, слегка потрескавшейся по краям от времени. На переднем плане, будто сама цель портера, молодой мальчик — может быть, лет десяти или двенадцати, он широко улыбается и вместо того, чтобы стоять ровно, почти показательно подпирает лицо руками и слегка склоняется игриво в сторону, щуря невероятного лазурного оттенка глаза, так непохожие на обычный человеческий цвет. Единственный цвет, достаточно близкий, чтобы описать этот оттенок глаз, собственный цвет магии Блюбэрри. На нем дорогая на вид одежда, белая рубашка и короткие черные шорты, витиеватое жабо на шее, украшенное блеклым на фоне глаз ребенка камнем. Его каштановые волосы слегка вьются по кончикам, на ногах — высокие гольфы и аккуратные туфли.       Слева от мальчика сидит женщина, будто сливающаяся с тенями ворона, чей единственный светлый участок — это выделяющееся белым лицо. Оно лишено каких либо ярких красок или жизнерадостности, игривости, которой полон мальчик на переднем фоне. Но то как мягко она смотрит вперед своими черными глазами, как смягчаются ее черты лица на портрете, когда она опирается на кресло, в котором сидит, все выделяет в ней любящую молодую мать. Ее волосы, будто черный водопад, стекающие ровной волной ниже пышной груди, подчеркнутой тугим темным корсетом, украшенным едва заметной вышивкой. Даже ее платье, со свободной пышной юбкой и рукавами-колокольчиками, переходящими в более плотные перчатки, создает впечатление гордой черной вороны, слегка распушевшей перья.       И рядом с ней, справа от мальчика, гордо и прямо стоит мужчина, повидавший годы и время. Его лицо угловатое и четкое, бледное, с тем же оттенком волос, что и мальчика — только волосы мужчины элегантно собраны назад, едва тронутые прядями седины даже на портере. Его глаза голубые, но бледнеющие, устаревшие и потерявшие блеск. Его костюм, такой же черный, как и платье женщины, многослойный и ровный, без единой неуместной складки, с белеющим воротником рубашки и четко выделяющейся бабочкой на шее. В руках он держит трость с набалдашником, напоминающим ворону. Они нарисованы в комнате, очень похожей на эту заброшенную спальню. Окно, часть которого видно на портере, выходит на сад с высокой яблоней. Ее более старая и запущенная версия растет из окна этой комнаты. Только там давно нет сада, яблоня совсем не молода и аккуратная, и там не висит красивая и простые качели. Это немного расстраивает Блюбэрри.       Он все равно смотрит на портрет, впитывая каждый мазок и цвет, переживший годы и десятилетия в своем нетронутом состоянии. Может быть, это помогли тяжелые бархатные шторы, которые прятали портер от чужих глаз и солнечного цвета? Он аккуратно касается фалангами холст, ощущая шершавую поверхность краски и лака. Ни капельки пыли.       — Блю! — громкий зов Классика выводит Блюбэрри из его мыслей, заставив непроизвольно вздрогнуть. Он бросает почти испуганный взгляд на дверь, не замечая, как его глаза сузились до булавочных уколов по размеру. — Ты уже выбрал комнату?       Если бы у Блюбэрри была такая необходимость и физическая возможность, он бы сглотнул. Вместо этого он заставляет свой голос звучать ярко и бодро, когда отзывается и говорит, что нашел идеально подходящую его Великолепной Личности комнату. Он бросает второй взгляд на портер, встречаясь с темнеющими глазами дамы на нем, и закрывает его вновь тяжелыми шторами, напоследок читая выгравированную надпись на самом низу рамы.       «Дом Кентервиль всегда слушает только Кентервиль». — — - — - — - —       Бригид Кентервиль впервые в своем посмертие потеряла дар речи не от переполняющей ее душу жестокости, и даже не от омрачающей ее разум горечи. Воспитанная в строгой, но любящей семье, единственная дочь и наследница Дома и Фамилии, что было так нетипично и даже невозможно в те далекие годы, она всегда знала что сказать в любой ситуации. Она росла в постоянном напряжении и под чужими взглядами, когда ей приходилось научиться защищаться — если не силой, которой тогда совсем молодая девчушка не обладала перед сильными мужчинами того временами, то хотя бы словами и крупицами своей, женской власти.       Она быстро научилась давать отпор и использовать ситуацию в свою сторону. Она использовала то, что родилась женщиной, в своих целях. Никто и никогда не поверит, что женщина была способна на те вещи, в которых ее могли обвинить другие. Она использовала силу своей семьи, свою фамилию, чтобы влиять на город и сделать его лучше, безопаснее.       Она вышла замуж в шестнадцать. Ее мужу было двадцать девять, обнищалый герцог, который отдал им титул, взамен на деньги ее семьи — конечно, ему пришлось взять их фамилию. Она даже не подняла по этому вопросу бунт, просто потому, что Дерек был очаровательным мужчиной, который искал не страсть или, не дай Бог, любовь, он искал стабильность и поддержку. В самом начале он выбрал этот союз, потому что считал Бригид достаточно разумной для этих целей.       Они составили брачный контракт. Один ребенок — обязательно, больше только по договоренности в последующее время, не раньше, чем когда первому исполнится пять лет. Дерек брал фамилию Кентервиль, но оставлял семье титул Герцогов Братским. Все имущество, находящееся в семье Кентервиль и которое должно было перейти в руки Бригид, впоследствии принадлежали бы им двоим в равной степени. Роман на стороне разрешен, только с предупреждением подобных отлучкек и пока все тщательно скрыто от чужих глаз. Бригид воспитывает ребенка — не какая-то случайная няня, нет, именно Бригид будет заботиться об их ребенке.       Не прошло и года, как она забеременела и родила на полтора месяца раньше, чем должна была.       Эндрю был ее светом.       Дикая и агрессивная в чужих глазах Бригид, стоическая и поддерживающая в отношения супруга, оказалась матерью, мягче глины и теплее огня. Бригид посвятила почти все свое время своему ребенку, отбросив большинство аристократических процессов и балов, запершись в доме, чтобы не пропустить все важные вехи своего сына. Даже Дерек имел слабое место для ребенка с глазами, такими похожими на его собственными, но при этом такими другими. Казалось, рождение маленького Эндрю было тем небольшим чудом, которое окончательно растопило между Бригид и Дереком лед, сделав их непоколебимыми друзьями, настолько близкими, насколько могут быть платонические родственные души.       Эндрю рос активным, живым и игривым. Немного избалованным, но четко осознающим что было хорошо, а что плохо — в своих, детских манерах. Он не умел держать лицо так, как делали это стоический Дерек или холодная Бригид, но каждая черточка его лица кричала о его мыслях, чувствах и идеях. Бригид клялась, что в его волосах пряталось золотого солнца, а в глазах — синева чистых небес, волна в небольшом озерце на заднем дворе.       Он был умен, не только академически. Он был добрым, и нередко сбегал из дома в город, который был совсем недалеко, чтобы провести время с другими детьми.       Представьте трагедию, которую им пришлось пережить, когда их сына вернули домой после его прогулки, холодной и яростной зимой, всего мокрого и красного в лице. Ему было всего четырнадцать, и его яркие глаза стали мутными, едва осознающими мир вокруг, а тело было столь же горячим, как яростное пламя в камине, которое они приказали зажечь в тот же момент, как увидели сына.       Они нагрели ванны, разожгли камин, принесли из дома самые теплые одеяла, приказали разогреть чаи и привели доктора, чтобы напоить ребенка лекарствами. Мутность с его глаз не прошла, как и краснь с его щек — вместо этого, не прошло и трех часов, как его дыхание стало хриплым и тяжелым. Ночью его лицо было спокойным, но он прекратил как либо реагировать на слезные мольбы матери открыть глаза или не дрожащие, холодные руки отца, сжимающие его собственные.       Три дня родители вели молчаливый бой с хворью. Они не отходили от кровати мальчика, ели рядом с ней какие-то куски, что смогли пропихнуть в сжимающееся горло, пытались уговорить не реагирующего мальчика пить лекарства. Сорокапятилетний Дерек пил успокоительное, смешанное с виски, и бросал грозные взгляды на каждого, кто пытался уговорить его снова выйти в люди по делам или подписать какие-то документы. Говорить о Бригид даже не стоило — она шипела на каждого, кто даже заикался о том, чтобы отойти, и только тряслась рядом с кроватью сына, попеременно шепча мольбы маленькому Эндрю, чтобы он открыл глаза, и молитвы Богу, чтобы он не отбирал ее сына так рано.       Особняк упал в тяжелое, мрачное молчание.       Три дня они не отходили от кровати. На третий день смерть победила. Она забрал душу Эндрю, а вместе с ней и жизни его родителей.       Бригид, которой на тот момент было тридцать один год, казалось, потеряла любую волю к жизни в тот день, когда ей пришлось хоронить своего сына. В день похорон она была одета в одно из своих черных платьев, но вместо привычной холодной маски, ее глаза потеряли любой блеск, а лицо казалось потерянным и разбитым. Ее супруг и вернейший из друзей был рядом, поддерживая ее почти безвольное тело, аккуратно сжимая ее локоть, когда слишком маленькую труну прятали под землю.       Она умирает спустя пару месяцев. Как сказали доктора, от «разбитого сердца».       Сама Бригид плохо помнит те дни. Только периодическую боль, и как часто она падала в обморок — доктору пришлось поселиться в их доме, чтобы круглосуточно присматривать за ней, но конечно, ничего сделать он не мог. Ей было жаль мужа, но она не могла согласиться жить, когда ее маленький мальчик, ее солнечный Эндрю, умер прямо на ее руках, так и не открыв глаза. Она помнит, что пришло много детей из города на его похороны, все были красными от слез. Из их тихих разговоров она и узнала, что случилось — они были на берегу реки, покрытой льдом. Тот, конечно, потрескался и части льда крупными кусками плавали по ее поверхности — Эндрю на спор прыгал по ним, чтобы перейти с одного берега на другой. Но один из мальчиков поспорил, что тоже так сможет, на одну из игрушек Эндрю — вот только, мальчик не смог и застрял посередине реки, так как глыбы стали слишком маленькими и прыгнуть по ним обратно было нельзя.       Судя по всему, на крики мальчика сбежались старшие, но как спасти его никто не придумал. Никто, кроме ее Эндрю — тот сумел подобрать те льдины, которые не провалились бы под воду, и сумел добраться до середины реки к мальчику, и даже пройти с ним часть пути обратно к берегу. Прежде, чем льдина сломалась и он упал под воду. Судя по всему, вместо того чтобы помочь, мальчишка сумел выбраться и сбежать в группу взрослых — другие дети и пару старших сумели протянуть Эндрю палку, за которую тот схватился руками и вытащить его из воды.       В тот же момент, как его вытянули из воды, старый кожевник который был в группе, подхватил мальчика и побежал в их дом. А дальше уже трагедия.       Бригид эгоистично желала, чтобы ее Эндрю оставил мальчика на льду — тот бы, лучше сам выбрался, или кто-то из взрослых в конце концов что-то бы придумал. Но нет, они смотрели, как ее сын спасает другого ребенка, и падает под воду, чтобы в следующее три дня умереть!       В любом случае, даже умерев, Бригид осталась жить в своем доме, молчаливым призраком, наблюдающим за жизнь со стороны. Ее муж не женился повторно, но приумножил их богатства, а вечера проводил в их спальне, в компании семейного портрета. В эти вечера Бригид садилась рядом, тихо напевая под нос случайные услышанные мелодии, со слезами смотря на улыбающееся лицо ее сына, запечатлённое портретом — Дерек пил свое виски, смотря куда-то в даль.       Так они провели тридцать лет вместе. Бригид, научившись немного пользоваться своим положением, прятала бутылку поздней ночью на место, складывала бумаги и договора, привычно укрывала супруга пледом. Оставляла заметки на видных местах для слуг, которые как один дрожали, но выполняли приказы покойной госпожи, и еще лет тридцать они проводили в подобном устрашающем состоянии покоя и траура.       Потом Дерек умер и отдал дом своему брату и его семье.       Потом дом перешел в наследство племяннику Дерека. Сыну этого племянника. А потом их убили и отобрали дом. Продали дом. Сломали почти всю мебель и попытались его сжечь — тогда уже Бригид не стерпела, и пользуясь своими возможностями, поздней ночью так напугала воров, что они умерли от ужаса. Так и повелось — если новые жители дома пытались причинить дому вред, она прогоняла их или доводила до смерти, а если жители были уважительны к дому, она аккуратно помогала им тут и там. Конечно, многих это до ужаса пугало и они пытались сбежать как можно скорее.       И так много, много лет и десятилетий.       А потом в дом приехали монстры, — она мельком слышала что-то об их существовании, — и ее сын.       Конечно, не в привычном для нее образе, но его глаза сияли тем же светом, в его жестах была знакомая игривость, а душа пульсировала той же любовью и добротой, которую дарил ее маленький Эндрю.       Ее Эндрю вернулся домой, как монстр-скелет, но дом Кентервиль всегда примет своих владельцев, кем бы они более не были. Тем более, если это ее милый сын. — — - — - — - —       Примечательно, Рэд замечает это раньше всех. Он мрачно сидит на одном из кресел, которые они купили для дома — Эдж и Ваниль хотели что-то современное и, на взгляд Рэда, совершенно неудобное для хребта, но Блю очень настаивал на больших и мягких креслах, как из человеческих фильмов и средневековье. Классик ворчал о дополнительных затратах, но им удалось найти подходящие бордовые кресла, настолько мягкие и удобные, что вызвали одобрение Эджа и Ванили, но при этом достаточно строгие на вид и вписывающиеся в тематику дома, чтобы были довольны Блюберри и Блэкберри.       В целом, весь особняк потерпел ремонт — кое-где косметический, кое-где современный. И если бы Рэд не знал лучше, он бы подумал, что те современные части, которые не нравились Блю, голубоглазый скелет и сломал, но это было крайне сомнительно.       Особняк, который выкупил Классик для их работы, был по крайней мере сомнительным. Слишком дешевый для своего размещения и размера, с крайне настораживающей историей и отзывами других покупателей, а также с очень дикими и жуткими событиями в прошлом этого дома. Не то чтобы у их большой костяной семьи было много выбора и риск стоил своих денег, но Рэд не мог закрывать глаза на происходящее.       Он знал, что многие это заметили, просто еще не обработали правильно. Посуда была всегда чистой и вымытой — все склонны были считать, что это сделал кто-то из их более активных братьев. Но каждый из них был тоже удивлен этому. Белье постирано и чисто, ни грамма пыли даже в самых заброшенных частях особняка, даже в тех, куда обычно скелеты доступа получить не могли.       Запертые части особняка были еще одной аномалией этого места. Только несколько их скелетов имели доступ к почти всему, и только Блюбэрри — к каждой обычно запертой комнате. Это доводило Стретча до параноидального психоза, но сам Блю чувствовал себя в этом месте комфортно и удобно.       — Если бы я не знал лучше, — проворчал Матт, зарываясь в мех на своей куртке. — Я бы решил, что этот дом заселен человеческими привидениями.       — Мы не смогли найти ни одной души в этом месте, кроме наших, — проворчал Рэд, удобно поджав к себе ноги на кресле. Сама атмосфера дома почти бросала в вас чувство средневековья и роскоши, так что Рэд хотел пойти наперекор действовать грубо. — Факт, что-то здесь есть, но мы не можем это поймать. И это невозможно, потому что ничто не может избежать Судей.       Судья был незыблемой частью каждого Подземелья, каждой Вселенной.       Даже в таких отвратительных, как Подземелья Топора и Эхо, были Судьями, искаженная их версия. Судья мог найти любую Душу в пределах допустимых значений мира, найти любую вещь в кодах Вселенной и даже информацию, которую обычно вы поймать не можете. В первые дни, как код Санса перепрограммировали из обычного монстра в Судью, было отвратительно и ужасно тяжело привыкнуть к количеству информации и возможностей, но со времен они все привыкали к этому и учились работать с этим.       Матт и другие Папирусы, которые стали Судьями, говорили об этом легче. У них были старшие братья, которые заботились о них в то время и помогали пережить ассимиляцию, пока их коды и магия не привыкнут друг к другу. Но у Санса и других старших братьев не было такой роскоши, нет, им в эти ужасные времена нужно было заботиться также о своих детских костях.       В любом случае, не было возможно, чтобы что угодно прошло мимо взгляда Судьи.       — Если только они не вне кода, или на другом языке программирования, — Матт лениво приоткрыл одну глазницу. — Знаешь, как люди и монстры. Разные языки программирования. Может быть, язык этого существа настолько искажен, что мы не можем увидеть его в коде этой Вселенной.       Рэд внимательно посмотрел на скелет перед ним. Черт возьми.       — Это значит, нам нужно искать пустые места в коде. — — - — - —       Блюбэрри помнил те дни. Это был он, один совсем молодой монстр-скелет, один из двух последних выживших в своем виде, совсем крошечными костями в его руках, завернутых в старое одеяло, покрытое узором медовых сот. Он не знал, куда идти, не знал, откуда они пришли. Даже где они были до этого — все, что он знал, его зовут Санс, и крошечные кости в его руках были его младшим братом, Папирусом.       И Папирусу было больно. Он много плакал и кричал, колотил своими крошечными, не сформированными полностью кулачками по воздуху и иногда, грудной клетке Блюбэрри, а его магия работала каждую минуту бодрствования, и иногда даже во сне. Блюбэрри помнил те дни, когда он плакал — умышленно вызывая физическое существование слез, используя свою магию, потому что даже потеря таких крупиц стоила жалости других монстров и возможной помощи от взрослых.       Он помнил, как Гриллби утешающе держал его в объятиях. Он только недавно открыл кафе, был молод, и достаточно восприимчив, чтобы посочувствовать двум потерянным сиротам, существование которых поддавалось вопросу во всех документах Подземелья. В конце концов, он скооперировался с загадочным Лодочником, со многим количеством уникальных рук, чтобы получить двум скелетам дом в Сноудине. Санс был старшим братом. Он все еще им является — как в те далекие дни, когда он работал совсем молодым, не зная, что Маффет платит ему больше, чем заслужено, чтобы помочь двум детям выжить, и в эти дни, когда он успокаивал Папируса своим игривым настроением и поведением, чтобы он так не беспокоился.       Их Подземелье было добрым к ним. Блюбэрри знал, что не многим так повезло — Рэд стыдливо отводил взгляд и зажимался, когда они в первые дни, поздним вечером, говорили о тех днях, и Блэк срывался на крик, когда кто-то даже случайно упоминал их детские дни. Блюбэрри все еще может видеть то, с каким презрением Рэд смотрит на любого рода физический контакт, которые не инициирует кто-то из их братьев-Папирусов, или как в основном круглые красные глаза Блэка с темной полостью-звездой внутри сжимается до булавочного укола, когда он видит что-то острое рядом с Маттом.       В любом случае, Блюбэрри помнит эти дни и чувство страха, чувство, что вокруг витает опасность. Не только к нему — к его семье, тем, кто от него зависит. Постоянный страх, что что-то произойдет и Папирус пострадает.       В этом доме этого страха нет. Даже когда он замечает, что кто-то выполняет большую часть работы по дому, помогает ему маленькими деталями, открывает закрытые для других двери, чувства опасности в воздухе нет. Поздней ночью, когда он спит или в полудреме, он может чувствовать нежную руку на своем черепе, по-матерински ласковую к нему, или услышать тихую, знакомую его душе мелодию, напетую женским голосом.       Он верит, что в этом доме живет привидение. Не монстр-привидение, что-то человеческое, уникальное, как и все люди в этом мире. И каким-то образом, это привидение и он были связаны, каким-то образом они знали друг-друга, но это не вызывает у Блюбэрри страх.       Утром он просыпается, находя свежие розовые гвоздики и красные маки, иногда их разбавляют синие гиацинты. Он всегда аккуратно поправляет цветы, через пару дней — высушивает их и собирает гербарий. Но каждое утро у него всегда есть цветы.       Он смотрит на большую, черную ворону, сидящую на подоконнике и наблюдающую за ним из-за окна. Этот дом кажется ему больше домом, чем все, что они пробовали до этого, даже больше, чем их небольшой двухэтажный домик в Сноудине. По какой-то причине, это абсолютно его не пугает.