Мы сможем?

Соня надеется до последнего, что все изменится, что все обязательно преобразуется, станет нормальным. Ксюша пыталась ведь когда-то, правда? Она ведь старалась быть с ней нежной, быть с ней робкой и ласковой, так почему сейчас все так изменилось? Почему у неё это отобрали? Почему вместо спокойного разговора, Ксюша выдает злостно: - Ты действительно настолько наивная дура, не понимаешь всего пиздеца ситуации? - И выходит грубее, чем хотелось. Выходит рвано, потому что нервы совсем сдают позиции. Достало, все безумно достало - особенно Соня. Такая спокойная, всегда отвратительно смиренная до той степени, что начинает раздражать - неужели её саму устраивает сложившаяся история? Неужели ей самой не хочется возмутиться? Но, судя по Соне - нет, не хочется. Сейчас пытаться в рациональность не получается - все батальоны здравомыслия и ясности ума отправлены на решение Жениных проблем, которые в перспективе норовят стать их общим крестом - на все МПП вместе взятое во главе, конечно же, с умненькой Ксюшей и деятельной Соней. Тихомиров устраивает очередной цирк, в прямом смысле слова зовёт клоунов, а Соня идею поддерживает, и сейчас преспокойно пишет речь, выполняя свою работу. Ксюша от обиды внутри взрывается - Соня не только не поддержала её на чёртовой летучке, но и сейчас со всем своим омерзительным спокойствием продолжает работать, - Почему ты вообще такая спокойная? Ты реально ничего не понимаешь? - Сквозь зубы на грани к тому, чтобы разгромить в этом кабинете все. Потому что достала. И достала-то, на деле, далеко не Соня. Собственная беспомощность, окружающий её идиотизм, отсутствие в себе такого же тотального спокойствия, как у Скворцовой, нехватка терпения и сил все вывозить - да, смертельно достали, встали комом, который проглотить она уже не может, и мешают жить. А сама по себе Соня - нет. Но так легче - всегда легче срывать эмоции, всегда легче фурией из стороны в сторону по кабинету носиться, стрелять взглядом и сцепляться в разговоре. Соня закрывает глаза и сжимает между пальцев ручку, следом и зубы. Ручку не хочет зажимать в кулаке, чтобы не показать, что слишком близко к тому, чтобы дать волю эмоциям. Нечаева ещё в самом начале ошибалась, когда пророчила ей стать собой. Нет, она не такая, как Ксюша. Никогда не была и не будет - ни через 8 лет, ни через 18. Соня не будет - ей не позволит внутренний стержень - просто так брать, и выплескивать в разные стороны свою агрессию. Соня не будет - не даст совсем иной, отличный от Ксюшиного, характер - быть расчетливой, такой же выверенной в работе. Соня не будет мешать работу с личным и бросаться в обиды. Соня будет действовать иначе - так, как знает. Соня будет другой. Идти сейчас на поводу у Нечаевой, плевать на свое собственное мнение - это уже кажется неправильным, это уже слишком. Но ссориться все же не хочется, а потому и держится, несмотря на то, что весь этот диалог, который они пытаются вести уже с десять минут, начинает доставать своей бессмысленностью, давит ею на грудь и затрудняет дыхание. От того, что Ксюша шипит и на крик переходит, от того, как она возмущается всем своим существом, ситуация не меняется вот уж совсем. - Ксюш... Хотя бы потому что если мы обе будем орать, ничего не изменится. - Спокойнее, тише. Она поднимает руки в попытке успокоить. Не работает. - Мы можем изменить, Соня! - Не можем, Ксюш, нет. Не в этой ситуации. Уже все приглашены, нам осталось смириться и спокойно работать. Сейчас без толку злиться и..., - Соня не успевает закончить, как Ксюша все понимает по-своему. - Значит, я сейчас просто бесполезно эмоционирую и злюсь, а ты у нас - такая мудрая, блять, и правильно поступаешь? - На выдохе и почти оскорбленно, - Что, мои решения больше не кажутся верными? - Я этого не говорила. - Ты это имела ввиду. - Нет. - Что тогда? - Ксень, - Говорит чуть громче, но все так же ровно, - Хватит. Сейчас ты уже переводишь стрелки. - Ну, замечательно! В чем еще, по-твоему, я не права? - Хватит. - Ещё более твердо и остро. Если бы интонацию можно было потрогать, то Нечаева бы сейчас поранилась. А Соня - уже. Ксюша выдыхает, рычит и правда прекращает. От Сони этой ни черта сейчас не добиться - она её попросту не слышит, не понимает, не видит. Не хочет того. Не хочет понять, что сложившийся пиздец можно исправить, не хочет впринципе понять, что это - пиздец. Что Тихомиров сейчас их всех разом в одну братскую могилку вместе со своими клоунами сведет. Туда и дорога. Ксюше обидно, что Соня сейчас даже не прислушиваться к ней, не хочет выслушать, и потому она машет рукой, не отвечает ничего, вместо того лишь посылает сквозь зубы и, уходя, громко хлопает дверью. Табличка на ней держится на добром слове - ещё пару таких нечаевских хлопков, и не выдержит, упадёт. Соня потирает виски, переводит дыхание, запивает вставший в горле ком кофе и возвращается к работе. Руки трясутся над клавиатурой, но постепенно становится легче. Дома разговаривать не хочется, и Соня держится изо всех сил, стараясь не отвечать на Ксюшины нападки. У каждой сейчас своя правда, и каждая действительно отчасти права, но после третьего упоминания этого факта, после далеко не первой попытки обсудить все адекватно, Соня сдаётся и больше ничего не доказывает. Она молча заваривает себе кофе, пока Нечаева озлобленно что-то, смысл чего Соня старается уже не улавливать, говорит; она молча пьёт его, стараясь не слышать, что именно Ксюша язвит и в какой интонации норовит предательницей лишний раз назвать. Нечаева злостью её обдает, едва ли не на ненависть срывается. Соня по итогу закономерно не выдерживает: - Хватит! - Во второй раз за день просит, и голос, наконец, выдаёт путуха - срывается и вздрагивает. Кружка с плеском ставится на стол, - Можешь уже прекратить!? - Ты и так умеешь? - Добившись хоть какой-то эмоции, Ксюша удовлетворенно хмыкает. На деле, то, что Соня теряет былое спокойствие не приносит той радости, которую ожидалось почувствовать. - Это бессмысленно! Ты знаешь, что ты - ничего не сможешь с этим сделать! Так какого черта ты пытаешься? Ты себе только хуже сделаешь - вот и все... Слова застревают в горле. Соня медленно, но все же понимает, что сказала лишнего. Моргает пару раз. Всего лишь цепная реакция - Ксюша, вообще-то, начала с этого самого "лишнего", а Соня лишь продолжила. Закон всего живого и по физическим, и по химическим понятиям. - Повтори. - Я не то хотела сказать. - Твердо, потому что все силы, которые остались идут сейчас на то, чтобы не скатиться в банальную истерику и отхода с тахикардией напару. Нечаева опасно тихо и медленно проговаривает: - Ты. Сказала... - Я не хотела. - Обрывает. Чётко и по словам. Выдох. Хватит, она все услышала, все поняла. Ксюша скидывает со стола вазочку с конфетами, та разбивается - - Ясно. И обидой выносится из кухни. Хочется убежать. И от себя, с которой примириться и жить в согласии и без эмоционального сумасшествия, невозможно, и от Сони, и от того, что она ей сейчас в самое больное ножичек воткнула. Ситуация, конечно, повторяется. И градус ее увеличивается с каждым разом все сильнее. Поводы меняются: Тихомиров сменяется на какую-то забытую просьбу, просьба - на оставленный дома зонт, зонт - на разбитую случайно кружку. Составляющие вереницу причин и доводов к скандалам в конце становятся слишком мелкими, слишком пустыми, но остановиться разве так легко? Нет. Соня постоянно просит её замереть, буквально встать на месте и замолчать, но Ксюща не умеет отпускать боль, у неё не получается так, как Соня всегда умела отпускать обиды и говорить до последнего спокойно, без срыва на крик, и потому с каждой новой ссорой, с каждым словом, Нечаева становится жёстче, резче, острее. Не контролирует свои слова и тот смысл, который неосознанно в них вкладывает. И это бьёт по Соне. - Так и будешь сейчас молчать?! - Буду. - Сжимает кулаки, впиваясь ногтями в кожу. Уже не злостно, уже больно становится. - Тогда я буду говорить. Соне это все надоедает. Потому что ежедневно нервы трепят, потому что говорить уже бесполезно - её не слушают, закидывая новые обвинения и перевернутые сверх на голову факты. И ей не убежать, не скрыться - приходится слушать, пытаться отвечать и вполне логически терять в себе спокойствие, переходя на бессмысленную ругань. - Даже если твои мысли не совпадают с моими, ты... ты не имеешь права...! - Соня кричит, но в ней играет не ярость, а боль, и она не договаривает, где именно полномочия Ксюшины закончились. Вероятно, на той грани между простыми оскорблениями и попыткой ударить словами, полными злости, сильнее по тем самым слабым местам, о которых Соня опрометчиво ей когда-то рассказывала. - А ты хоть на что-то право имеешь? - Ухмыляется. Соня вздрагивает и прикусывает губу - это слишком. Нечаева не думает останавливаться, зная, прекрасно понимая, что именно она сейчас делает, - Ты же всю жизнь молчишь в тряпочку, и слово лишнее боишься сказать. - Это называется тактичностью! А ещё, все происходящее называется блядством, потому что Ксюше слишком хорошо известно, на что она давит. Кажется сейчас, что Нечаева сердце ей сожгла и оставила догорать, а у неё самой при этом даже мускул на лице не дрогнул. Ей самое откровенное Соня доверила, отдала без остатка, позволила узнать о страхах, раскрыла подробности каждого, чем сейчас Нечаева так грязно воспользовалась. Ксюше позволено было слишком много, чего обычно Соня людям не доверяла. Это все казалось чрезмерно личным, интимным. Можно было раздеться догола, но это бы совсем не вызвало такой внутренний переворот как то, до чего было позволено Ксюше прикасаться. Ей можно было видеть, как Соня плачет от собственного бессилия и страха в этом же бессилии и погрязнуть, ей позволено было стирать тыльной стороной ладони Сонины слезы, ей можно было услышать обо всех тайнах - настоящих, не тех, что навиду у всех, ей можно было обнимать со спины и без какого-либо подтекста целовать за ухом. Соня таким не делилась раньше. До Ксюши. И вместо того, чтобы беречь это, охранять и ценить, Нечаева, забыв руки продезинфицировать, вторглась по локоть в душу, занесла инфекцию и начался сепсис. На деле, ей разрешили, конечно, но не думали, что выйдет все таким образом; что выльется это все в такой безобразный, практически до физического отвращения, ужас. - Это называется трусостью и боязнью вякнуть, Соня. Нечаева замолкает, но только на момент. Не успокоения ради, а чтобы придумать что-то новое, что-то, что врежет в душу мощнее. - За что? - Спрашивает Соня. Не за что, на деле. То ли шутка судьбы, то ли психика, которая у Ксюши больная на все конечности - вот и ответ. Не сказать, что Соню не предупредили - кричали о том, что она не сдержится, сорвётся рано или поздно, не сможет себя удержать, демоны с цепей сорвутся, растерзают все, до чего только дотронутся смогут, и покатится вместе с обрывками мышц и чувств все к черту прямиком на полной скорости. 140-200-220, невозможность справиться с управлением, и тишина. Но ведь дали надежду, что они все-таки сумеют. Не одна Ксюша, а они. Дали надежду на призрачное "мы". И Соня за эту надежду цеплялась, как за шанс к спасению, потому что казалось, что любви такой больше не будет, с Ксюшей этой - в омут с разбегу. Последняя любовь. Так полюбить она не сможет, не сумеет - будет целиться в бровь, а стрелять в глаз. Будет матерым циником, пропащей пьяницей до чувств, но именно так больше не сможет. Теперь же простые слова облачают в чистую агрессию. Нечаеву клинит с каждой мелочи, с каждой блядской шероховатости. То ли дело в работе общей, то ли в том, что она все же не в силах быть с кем-то, не суждено уж. Характер скверный выходит за черту, пересекает все границы, и Ксюша кулаки сжимает. А Соня ищет себя в осколках разбитой посуды. - За что?... - И снова этот блядский вопрос, который становится уже риторическим.. Потому что, несмотря на то, что ответ получить очень хотелось бы, её попросту не услышат и оправданий себе не дадут - не сейчас, когда эмоции застилают разум. Сейчас есть только злость и едкие слова, которые царапают ушные перепонки и осядают внутри. Они ядом стекают по стенкам душонки и отравляют её постепенно. Все происходит медленно. Все происходит  п о с т е п е н н о. Сначала Соне больно. Настолько, что все внутри переворачивается, взлетает на воздух. Обидой и болью этой чертовой практически душит, перетягивая петлю вокруг тоненькой шеи. Но не до конца - так, чтобы помучалась вдоволь, чтобы сначала ослабляли узел, и она хваталась бы за кислород спасательный, жадно вдыхала его, давилась бы им, а потом его снова перекрывали бы. Соня бы вновь отчаянно хрипела, хватаясь за верёвку, глаза с полопавшимися сосудами округляла. Безуспешно - шея перевязана, хватку не ослабят. И до следующего раза ценить кислород попросту забывалось бы, и вся боль, что разъедала в моменте существо - тоже. Видимо, шутка асфиксии - мозг больной неправильно интепретировал происходящее. - Давай успокоимся, пожалуйста? - Спрашивает Соня. Или просит на грани с жалкой мольбой. Уже сама ничего не понимает, - Давай просто поговорим? И получает в ответ очередную кривую насмешку. - Ты меня сама довела. - Сквозь зубы слова чеканят и вновь злобно усмехаются, - Ну давай, заплачь ещё, как ты любишь! Соня держится. Соня не плачет. Теперь точно не станет. Не при ней. Ком в горле мешает разговаривать, но больше, наверное, и не надо. Потому что предлагать, вроде как, и не хочется. А если даже есть желание, его проще утопить в Ксюшином яде, нежели действительно пытаться. Потом обидно. Соня задаёт в пустоту все тот идиотский вопрос "за что?" и скулит, как побитая шавка у ног хозяина. Собака несчастная - преданная такая тварь, что будет возвращаться каждый раз и каждый раз смотреть глазами, полными слез и разочарования. Но приходить она обязательно будет, чтобы не упустить свою возможность вгрызаться на последнем издыхании в те отголоски былой нежности, в воспоминания о том, как некогда было хорошо. Помянуть бы это все, распрощаться с тем, что у неё отобрали, а сил на то не хватает. Только водка на поминках собственных отношений уже не лезет, а виски о Ксюше напоминает, так что Соня его не пьёт больше. Потому вместо того, чтобы ответы на дне бутылки искать, она просто срывается и уходит из дома, оставляя Нечаеву одну вместе со своей блядской злостью. Пусть хоть подавится. Соня по улице бредет, тащит за собой тяжёлые ноги. На деле, о том, что идти трудно, даже не думается - тело отзывается на сигналы мозга на автомате, как и обязано. В голове вакуум и все происходящее кажется иллюзией, неправдой, фильмом - так быть попросту не может. Не могли они взять и растерять все то, что строилось; не могли они настолько откровенно запутаться в обвинениях, в глупых поводах к ссорам, в своих собственных эмоциях. Не могли. Реальность растворяется в дыме сигарет. На улице уже декабрь. -15. Соне холодно так, что внутренности леденеют, и мысль мелькает, разрезая ножом пустоту, которая могла спасти. Не спасла. "Почему украли эту нежность у них? Кто виноват? Почему из той молчаливой робости, трепета касаний все вылилось в настоящую войну?". И ведь совсем 'никак' от этого всего Нечаевой, которая позволила себе такое отношение. Никак ведь? Нет ответа, ни одного намека даже нет - только обида за то, что допустили. За то, что не смогли, не сберегли то, что строилось между ними. - Ксень, ну давай попытаемся поговорить? - все-таки задаёт вопрос Соня, потому что терять вместе с Нечаевой и свое сердце, позволять чему-то, что ей неведомо и совершенно необъяснимо, отбирать у нее то, что они с Ксюшей по чертовому кирпичику выкладывали - нельзя, совсем нельзя. Соня не может допустить мысль, что это от них уйдёт. Испарится. Потеряется в пылу фраз. Она теребит рукава нервно и все же решается поговорить, но Нечаева и не слушает, вроде как, - Ты же понимаешь, что так больше не может продолжаться, Ксень. Пожалуйста? Ксюша машет рукой безразлично, смотрит без интереса. Мол, надоела. Отвлекает. Перед глазами мельтешит. Соня не понимает, почему работа сейчас - и всегда теперь - важнее, чем она сама. Она поджимает губы, топчется на одном месте. - Достала. - Шепчет на выдохе Нечаева и злостно отшвыривает от себя бумаги. - Ксюша. Ты - тоже. - Секунда до взрыва. Увидеть, как поднимается ядерный гриб нетрудно. Секунды кажутся вечностью, которая рушится новой ссорой - разговор не то чтобы идёт не в то русло, его, как такового, вообще нет, и Соню вновь обдают кипятком из фраз. Она отвечает. Отвечает так же пылко, потому что теперь захлестывает злостью. Отчаянной такой, которая душит так, что уже и верёвки не надо. Она старается контролировать себя, но ненависть течёт по жилам, ударяет в мозг и контроль становится чем-то, о чем уже не мечтать. Соня давится этой ненавистью, отхаркивает со сгустками крови, но её меньше не становится, она продолжает струиться по жилам и вскипать, бурлить. На едкие слова Соня отвечает вначале злыми мыслями. Не просто злыми, а чёрными, непроглядными, как копоть, как кофейная гуща. Вот-вот, и сил уже не будет. Тогда она себя сдерживать полностью перестанет, и отвечать будет уже вовсю словесно. Соня сама за собой не замечает, с какой злобой она слова чеканит, как резко звучит собственный голос. Он стальной, морозный, стеклянный, режет все вокруг одним только тембром, не говоря уже ничего про смысл сказанных фраз, и Соня осекается, когда видит непонимание и боль, но уже в чужих глазах. - Ты попросту не способна на то, чтобы нормально, блять, жить! Нормально работать, без фанатизма, без того, чтобы проблемы себе наживать; на нормальные, человеческие отношения! И это все бьёт по Нечаевой - того, собственно, и ожидали. Того Соня неосознанно и добивалась. - Заткнись. - Цедит и задыхается от боли, срывается по итогу на крик, - Я уже молчу! Хватит! - Правда глаза колит? - Замолчи, блять, пожалуйста! Я ничего уже не говорю! Перестань! - Неужели? - Соня ухмыляется, - Молчишь? Хорошо, потому что теперь буду говорить я. Соню только через время отрезвляет чужой хрип, выходящий из глотки. Смотрит - уже она сама веревку сжимает. Ухмыляется злостно, сам того не замечая, чужим слезам и попыткам через хрипы ухватиться на кислород. Но она смеётся и даже не думает ослаблять пальцы на верёвке. Костяшки белеют, а Соне, сука, раньше так больно было, так колко и остро, что до безумия, до полного отключения от этой идиотской, неправильной, неровной реальности, хочется сделать так же больно, чтобы тоже по-волчьи потом выли, ощущая, как все внутри кромсается, и раны потом зализывали. Поделом ведь. - Ну что, кто плачет теперь? - Спрашивает Соня, и лицо искажается гримасой ненависти, которую ещё недавно она лицезрела у Ксюши. - Да пошла ты к черту, Скворцова. - Сквозь зубы, - Пошла ты к черту. И Соня действительно уходит. Потому что надоело. Потому что понимать, что ты заразился этой злостью - невыносимо, потому что видеть слезы, до которых сам довел - ужасно. Особенно, когда это Ксюшины слезы. Где-то между отчаянием и болью зарождается болезненная пустота, которая отдаётся все той же болью и смесью разочарования с ненавистью. Медленно-медленно, по тоненькой струйке, пока не превратится в волну в шесть баллов. Соня, сидя ночами на кухне, не задается глупыми вопросами, не думает, почему так вышло - уже, вроде бы, все равно. Но лишь "вроде бы", потому что иначе бы не бился бы так гулко перегревшийся мотор. Он сначала испытывает на прочность ребра - мол, насколько их хватит. Бьёт, понимает, что надолго, и поэтому, методично отбивая свои ритмы, кости и вовсе сломать пытается. Соня продолжает сидеть на чёртовой кухне, продолжает бездумным взглядом прожигать окно, и только тогда, когда ноги затекают сидеть в таком положении, когда леденеют пальцы рук, она отмирает, и идёт спать. В такие моменты все кажется проще. Легче. Как раньше. Потому что Нечаева во сне, сама даже о том не догадываясь и на утро не вспоминая, автоматически тянется к Соне руками, шипит сквозь сон от контраста между своим телом, почти горячим, и Сониным ледяным, возится от холода чужих прикосновений. Такого днем уже не словить, такого теперь не бывает - никаких объятий, никакой нежности. Это отныне непозволительно, это - белый флаг, это - попытка капитулировать. А сдаться не может никто. Нельзя так, просто нельзя. Но ночью, особенно, когда себя не контролируешь, можно. Вообще все можно. Можно прижиматься в ответ, можно окроплять мелкими, невесомыми, чтобы не разбудить, поцелуями лицо. Можно даже в перерывах между касаниями своих губ лицо в изгиб шеи прятать, цепляться за Ксюшину футболку и тихо плакать - просто от того, как больно становится, как страшно, невыносимо и невозможно. Так ведь действительно невозможно, чтобы любить безумно и сгорать вдвоём в этой любви беспредельной, жестокой, откровенной и яростной. Каждая по-своему горит, конечно. Там и цвет пламени различен, и высота кострища отличается, но, тем не менее, такими темпами они обе до одинаковой крошки пепла догорят однажды. Несмотря на очевидную необратимость скорого разлома, прекращать все не хочется хотя бы потому, как все ещё спокойно с ней рядом спать; потому, как она правильно и крепко прижимает к себе сильными руками. И засыпать не хочется. На утро Соня никогда обо всем этом не говорит, только пьёт деланно безразлично кофе. - Как спалось? - Ксюша ставит турку на плиту во второй раз. - Нормально, - пожимает плечами. - Конечно, убийцы ведь спят спокойно. Соня вздыхает. Неудивительно. Все это - уже не удивляет, и гниль Ксюшиной злости внутри, которая каждый раз становится все более отвратительной, тоже. Но, несмотря на то, что это теперь не шокирует, это все ещё способно обидеть. - Убийцы? - Переспрашивает, а у самой нервно дёргается плечо. Нечаева угукает и стреляет глазами. - А кто вчера новый пиздец затеял и завёл меня сполоборота? - Виновата только я? - А кто? - Понятно. - Спорить бесполезно, сейчас только вновь поссорятся, - Тебе тоже приятного аппетита. - Так кто виноват-то, если не ты? - Кровь начинает закипать, и держать все внутри - не выходит, - Я, хочешь сказать? - Ксюша, приятного, - Соня повторяет фразу, чеканит звеняще слова, давая понять, что разговор закончен, - аппетита. Моторчик - тот самый, падла, который пытается переломать кости - заходится до безумия от воспоминаний того, какими подобные посиделки по утрам были раньше. Хочется заткнуть его, забить ногами, чтобы не стучал так откровенно, чтобы, сука, не напоминал и не бередил ничего, чтобы не провоцировал дыхание сбиваться, а ребра трескаться. Незачем попросту. Соня ведь и сама себе их переломает, когда в очередной раз плюнет на все с высокой колокольни и рукой махнет. Обидно, больно? Разумеется. Но она смотрит на ту нежность, бывшую ранее между ними, и вопросов, по типу, кто в этом виноват и кто посмел отобрать это у вас, больше нет. Совсем нет. Потому что она слишком хорошо понимает их бессмысленность и знает, что любовь эту уже не спасти. Утопленников разве надо вытаскивать? Пусть бренное тело спиной вверх на волнах качается, даже хоронить не надо. Она, может быть, и пыталась бы откачать, задыхаясь от бессилия. Но для чего? Не-за-чем. Уже нет в том необходимости. - Давай прекратим? - Так, будто спрашивает о чем-то будничном, задаёт вопрос Соня следующим утром. Она хочет пережить последний день в предвкушении ночи и Ксюшиных крепких объятий, но сколько их уже было, этих "последних" дней? Сколько шансов было дано и какова плата за них? Непозволительно много - ответ и на то, и на другое. Она и на этот раз снова не напилась Ксюшиными руками, которые на автомате её сжимали, не успела попрощаться, тихо скуля ей в шею, но перед смертью не надышишься. Собственное равнодушие сносит даже саму Соню, не говоря ничего о Нечаевой, у которой в моменте все слова застревают на корне языка. Ксюша осекается. Видит, что Соня не шутит - ни грамма, ни капли. Понимает, что это не затравка к очередному разговору. Понимает, что все взаправду, что на полном серьёзе. Но не верит, хотя все перед глазами четко-четко в картинку цельную выстраивается. Просто смысл слов не хочет в голове укладываться, и Ксюша пару секунд смотрит оторопело, почти глупо, и внутри все сжимается моментально. Сама ведь понимает, что заканчивать надо, что не выходит ничего, но настолько внутри Соня прижилась, что отпускать - практически на физическом уровне больно будет. Если сердце кто-то украдёт, достанет исподтишка - так, чтобы сначала и не заметила - не так ужасно будет, как если Соню у неё отобрать. Взгляд все ещё полон страха от непонимания. Нечаева себя давно понимать перестала, а Соню - только что, и это стало самой большой неожиданностью. У неё в ошметках чувств, которые их обеих ранят, теряется желание сносить своими словами все Сонины границы, теряется желание язвить, кричать, смеяться полубезумно после того, как сама чуть не задохнется и Соню не удушит. Все уже сделала: довела, снесла, задушила. Но об этом пока не думает или отчаянно пытается не думать. - Что? - Все, что получается сказать вместо очередного обвинения, вместо идиотского "прости", которое Ксюша вообще не говорила никогда. Переспрашивает и просится сказать: "пожалуйста, скажи, что пошутила". Но это глупо и жалко, поэтому Нечаева смиренно ждёт. - Ты услышала. - Твердо. Практически без тени сожаления. Всегда грустно прощаться, но другого варианта нет. Так ведь? - Так глупо все закончить? - Вместо просьбы не заканчивать, вместо тех самых, едва ли не унижающих, мольб. - Глупее продолжать. Ксюша делает вдох. Ещё один глубже и размеренне. - Ты считаешь, что у нас нет... прав все исправить? - У нас нет сил на это. Ничего. Мы уже давно все исчерпали. - Но ведь... попробовать стоит? - Уже - не получится. - Вообще никак? Нечаева не хочет объясняться. Вообще мало, чего хочет сейчас - разве что, напиться. Потому что Соня - это блядская константа, это уже важнее, чем бургер в любимом дворе уминать под банку колы. Да и бургеры она давно не ела, что тоже о чем-то, да говорит. Сони хватало. Сони, блять, полностью и на каждого её таракана, обожравшегося комбикорма, хватало. Даже эта война между ними - уже что-то, уже контакт. Отрицательный результат - это тоже результат. Соня - это что-то про безумно больное, но до жути родное, и Ксюша моментально трезвеет после всех своих эмоций, после своей агрессии неудержимой. Трезвеет и хочет переждать похмелье. А Соня - давно трезвая. И до скрежета ногтей по полу, до железного привкуса во рту из-за надкусанной щеки болит все - тоже давно. Соня хочет думать, что, конечно, можно как-то попробовать. Что-то придумать. Как-то решить. Хоть что-то, блять, сделать. Но она ведь пыталась, о чем Ксюше и говорит. - Я пробовала поговорить. - Старается говорить так, чтобы голос не выдавал дрожи, которая внутри её всю подхватывает. Не выходит. Ничего уже не получается, и держать внутри всю ту боль - тоже. - Я не хотела. - На выдохе. С сожалением и полным осознанием. И принятием заранее факта того, что она по полной провалила. Без шанса на прощение. - Не хотела чего? - Соня, зараженная от Нечаевой этой болезненной любовью к колким фразам, смеется. Пытается себя сейчас сдерживать - изо всех сил старается - чтобы не сказать о том, что Ксюша как раз говорить и не хотела, когда Соня о том умоляла. - Этого. - Сквозь зубы, едва проглатывая ком в горле. И в момент Соня понимает, что сдерживаться снова не выйдет. Она руками всплескивает, а внутри снова злость зарождается, бродит вокруг да около злой собакой, ядом плюется. - И в какой момент ты не хотела? - На крик срывается, - Может быть, когда во внеочередной раз срывалась на меня? И Ксюша понимает, что Соня снова права. Потому что, если бы она действительно не хотела, она бы себя в руках держала. Сказать нечего. Только сверлит что-то внутри от перспективы Соню потерять. Приходит, наконец, полное понимание, что Соня - это и было то самое чудо, которого она всю жизнь свою ждала. И терпело это чудо кучу всего, и пыталось достучаться - все бестолку. - Точно никак? - Почти виновато, почти с надрывом. Нечаева плакать не привыкла - это стыдно, жалко, страшно. Но сейчас все наперекор идёт, рушится у неё на глазах то, что строили они. Давно разрушилось, и за это сейчас до внутренней дрожи страшно, она боится сейчас за все разом, поэтому слезы - меньшая из зол. По кирпичику, по ветоши все ломается: и Соня, и жизнь её чёртова. Потому что первая теперь полностью от Сони зависит. Соня вздыхает. Мелькает где-то рядом то забытое давно чувство, которое, видимо, Нечаева у неё украла. Надежда. Надежда эта несмело, медленно и осторожно, пробивается по коридорчикам, забитыми обидой и болью, и до сердца достучаться пытается. А вдруг, Ксюша и правда спасти все хочет? Что, если так? "Тук-тук" - надежда в голове отдаётся звоном металла, но так до сердца в полной мере и не доходит. Отзвук, разве что. Соня ежится от холода, обнимая плечи обеими руками. Морозит отчего-то. Нечаева не осмеливается подойти, только смотрит запуганным взглядом поверх густых ресниц. - Что я могу сделать, чтобы это исправить? - Руки слегка дрожат, поэтому их легче за спину отвести. Она ещё тише добавляет, внимательным взглядом за Соней следя, - Пожалуйста. - Ты могла просто не доводить до этого. - Отвечает Соня, не думая. Обидой ещё большей волной накрывает. Мыслей у Сони правда нет, кроме одной, которую она, так же особенно долго не решая, озвучивает, - Почему ты не спросила раньше? - Я не знаю. - Молниеносно отвечает Ксюша и тупит взгляд в пол, потому что действительно ничего уже не знает; потому что смотреть сейчас страшно. Она понимает, что довела все до той степени, что глаза у Сони цвета льда, а не как раньше - моря в полдень, когда в воде играют лучи солнца. Понимает, что виновата, но как исправлять это, возможно ли это впринципе исправить - нет, таких мыслей не оказывается. Ксюша подходит к Соне ближе, заставляет себя поднять взгляд. Спрашивает, хоть по личным догадкам и права на то не имеет совершенно, - Пожалуйста, что я могу сделать? Ксюша не говорит, о чем просит, и Соня не понимает. Война внутри разворачивается настоящая, кровавая, в ход идёт все - и все современное оружие, и штыки минувших лет. Неоднозначность всей ситуации оставшееся живое в ней режет на кусочки. Соня думала, что все пропало, а теперь думает, что пропадёт она, если не почувствует Ксюшу так же близко, как было. Она инстинктивно, чувствуя насколько хрупко сейчас все, тянется к ней. Может, не потонули они полностью? Может, правда хоть что-то сделать можно? Откачать, спасти, сломать ребра, пока откачиваешь? Хоть что-нибудь. Она думает, что ощущение того, что Нечаева рядом, помочь должно. Чтобы стало легче хотя бы ненадолго, потому что в счастливый конец поверить уже сложно, если не невозможно. Да и не фильм это, где у героев все складывается волшебным образом под конец действия. И взвыть хочется, прижать к себе Ксюшу, взахлёб кричать на неё, но сил делать шаги больше нет. Уже достаточно сделала. И не надо. Нечаева рывком пересекает оставшееся расстояние сама. Ксюша сначала неуверенно топчется на месте и кладет руки на Сонины плечи, свинцом налитые. Большими пальцами гладит, а потом решается и тянет ее к себе, плакать уже не стесняясь. - Скажи, что мы сможем. - Шепчет Ксюша, - Скажи. Соня надеется, что все получится. Она не может не попробовать спасти это, хоть и час назад была уверена, что смысла в этом нет. Но за счастье бороться ведь нужно? Не бывает лёгкости, не бывает такого, чтобы просто было, без проблем обходилось. Но давать слово за двоих она не решается. Молчит, вдыхая Ксюшин запах, прижимаясь лицом к груди. Уже не во сне - наяву. - Скажи, что ты постараешься. - Отвечает Соня. Добавляет сразу же, - Я тоже. Постараюсь. Ксюша головой трясёт отчаянно, за Соню цепляется. Ей бы сейчас себя по рукам бить за то, что успела натворить, но этими руками ещё попытаться все как-то исправить. - Обещаю. Они обе вслух сейчас это не говорят, но слишком хорошо понимают: легко не будет. Для того, чтобы все изменить, чтобы вытравить из себя всю злость, обиды и научиться снова любить не так болезненно-остро, а крепче - нужно будет время, много сил и и терпения. Но каждая на этот раз действительно готова постараться. Молния два раза не попадает в одно место, правда ведь? Эпилог Нечаева вечером не ждёт Соню с кухни, а приходит сама. После совместного отдыха, едва ли не второго медового месяца и второго дня рождения для них обеих, она оставлять Соню боится. Не хочется. Страшится, что та передумает, хотя все действия Сонины говорят об обратном. Она очень старается. И Ксюша не меньше - затыкает себе рот, когда понимает, что самоконтроль дает сбой; мельтешит рядом; старается реагировать на все спокойнее и мягче. - Будешь? - Ксюша протягивает сигарету и смеется, когда Соня достает свою пачку. - Ксень, я с твоих лёгкие выплевывать буду. - Зато там табак хороший - не то, что в этих твои. Химия сплошная. - Зато вкусно. Соня прокручивает колёсико зажигалки, держа сигарету между зубов, а потом, куря, греет руки над её огоньком. Ксюша влезает сейчас в нечто сакральное - она знает, что во время того ужаса, который между ними царил какое-то время назад, Соня любила так сидеть на кухне - это успокаивало, заземляло. Но теперь она не одна, чтобы мёрзнуть на кухне возле открытого окна в одиночку; чтобы курить и бояться. Нечаевой хочется показать, что она - рядом. Да и Соня ей влезать позволяет - только криво дергает уголком губ каждый раз, когда Ксюша юркает на кухню. Соня оттаивает, снова позволяет ей и это, и даже больше - опять рассказывает о чем-то личном, что она в душе бережёт и похоронить не может, опять доверительно плачет и почти не боится, что Нечаева посмеётся над этим. Ксюша её в такие моменты слушает, обсуждает с ней все, что Соню беспокоит, а потом обнимает и, ощущая под кожей Сонечкин страх слез, шепчет ей на ухо: "можно", после чего Соня заходится в слезах сильнее, а нечаевские руки сжимают крепче. И все это слишком дорого, слишком ценно для того, чтобы первой прерывать молчание и такой момент, чтобы начинать свой собственный бессмысленный треп. Нечаева только аккуратно касается рук девушки, тянет их к себе и от огня Сониной зажигалки прикуривает свою сигарету. Когда докуривают - почти одновременно - Соня кашляет и ведёт плечами от холода. - Ксень? Ксюша вопросительно мычит, все еще не убирая одну руку от сцепленных Сониных. - А дай с твоих рук покурить. Курить с чужих рук - это вообще ужасное откровением, но с Ксюшей уже можно. Снова можно. - Фильтр уже. Вредно ведь, Сонь. - Я хочу. Дай. - Упрямо просит вновь, ей это правда нужно, необходимо. Нечаева протягивает ей остатки сигареты, и Соня курит. Она жмурится, потому что действительно уже - фильтр, уже - конечная, но продолжает затягиваться, жмуриться и снова затягиваться. Когда сигарета все-таки тлеет, Соня хмыкает охрипло и констатирует факт докуренной до предела сигареты, подытоживает её финал: - Ко-нец. Нечаева кивает и кидает сигарету в кружку, заменяющую пепельницу, встаёт и тянет Соню за плечи к себе ближе. Девушка привычно утыкается в горячую шею, хватается пальцами за футболку. Ксюша каждый раз обнимает железно, крепко - всегда сразу ясно, что не отпустит, пока сама не решит. Она вдыхает запах с Сониных волос - сигареты и шампунь, закапывается рукой в волосы. - Пойдём спать? Соня угукает, а потом пытается отлепиться, отстраниться. Не дают. Она смеётся. - Идём, идём. Соня знает, что больше нет необходимости не спать ночами, образно лупить себя по щекам, чтобы не заснуть - она может обнять Ксюшу так же и днем. Но привычка пока что остаётся. Нечаева все понимает, и потому не противится, ничего и никогда не спрашивает, позволяя прижиматься к себе так крепко, как Соне того хотелось бы. - Мы сможем. - Говорит Ксюша шепотом, когда Соня, уже чуть расслабив руки, постепенно погружается в сон, и, сама о том забыв, отвечает себе же на свой вопрос. Сонечка сонно кивает ей, мурчит что-то неразборчиво, возится, устраиваясь удобнее в её руках, и Нечаева улыбается самой себе робко-робко - Соня согласилась. Они смогут. Руки оплетают её крепче, объятия становятся железнее и, кажется, надёжнее. Теперь и правда легче.