Не смотри в окна

Сфинкс смотрит в окно. Не в то, что выходит во двор, отгороженный забором, кустами, где растёт высокий дуб, на ветке которого, может быть, и сейчас сидит Горбач, несмотря даже на прохладный день поздней осени, где скребутся бездомные собаки, ожидая своего лакомства в виде припасенных с ужина костей, где обычно играют в снежки зимними днями, не на свой, знакомый, принадлежащий Дому двор. Это окно с другой стороны. Акула нанял нового воспитателя с отличным дипломом. Воспитатель решил, что для бедных детей совершенно губительно не видеть половину из того солнечного света, который это место могло им дать. Акула, устало вздохнув, махнул рукой. Никого не переубедить словами, каждый должен понять это сам — в конце концов, раньше и он пытался бороться с окнами. Не лишним будет попробовать еще разок. Закрашенные дочерна стёкла заменили новыми, прозрачными и блестящими, и потянувшиеся с утра из комнат стаи едва не ослепли все разом. С матами и угрозами разной степени громкости (один только Табаки чего стоит), домовцы проскользнули мимо ненавистных окон и позапирались до конца дня, кто где мог. На этот день введено правило, которое уже записано в нужном месте на стене: «Нельзя смотреть в окна». Сфинкс откровенно нарушает его, устроив длинные ноги на узком подоконнике и вглядываясь в то, что открывается за прозрачным стеклопакетом. Кто и что скажет правой руке вожака? «Правой руке…» Он беззвучно смеется, косясь на уложенный на колени протез. Сегодня надел один. Может и зря. За окном Наружность во всей своей неприглядной красе. Зубчатые гребни многоэтажек, узкая асфальтированная дорожка, по которой его когда-то привела мать. Столько лет прошло, и так мало раз он на неё смотрел, но всё же помнит хорошо. А ведь это последний год. Меньше двенадцати месяцев, и придётся пройти по ней снова, чтобы больше никогда не вернуться в привычные стены. Что-то сжимается. Правда, есть и другой путь. Но… он ведь никогда всерьёз не думал над предложением Слепого? Правду говорят, что окна вредны — ещё утром Сфинкса не мучали подобные мысли. — Что ты здесь делаешь? Сфинкс не замечает, когда Слепой успел подойти и усесться на край подоконника. Даже если бы не летал в облаках, вглядываясь в серые однообразные улицы, а следил в оба за коридором, и то бы не заметил беззвучные шаги вожака. Он молча освобождает рядом немного места — Слепому, впрочем, и самого края достаточно. — Что там? — Слепой поворачивает голову. Ведет кончиками паучьих пальцев по стеклу. Оно для него отличается на ощупь от окрашенного, но и только. — Там Наружность, — отвечает Сфинкс. — Небо, но не то, голубое с персиковыми облаками, про которое я рассказывал. Серое, бесцветное, пустое. И дома серые, и улицы. Совсем тоскливо выглядит, и дурные мысли так и прут. — За каким хреном ты тогда на это смотришь? Сидел бы в комнате, как остальные. — Стало интересно. Рано или поздно ведь придётся там оказаться. — Я схожу за баллончиком и закрашу это окно, — Слепой огрызается, скрипя зубами. Сфинкс останавливает его лёгким пинком в голень. — Потерпи, окон ведь куча. Ночью все выйдут из комнат и закрасят каждое. Не в первый раз такое, завтра всё будет как прежде. — Я сам закрашу каждое окно ради тебя, если это потребуется. Слова вызывают полуулыбку. Они странные, как и всё, что говорит Слепой, и наверняка он бы сделал так ради любого в Доме, даже Чёрного. И все-таки приятно чувствовать себя кем-то особенным. — Не нужно, — Сфинкс заставляет себя отвернуться от окна. — Они уже разбередили мысли, и теперь, что есть они, что нет, всё одно. Даже те, кто сидит в комнатах, думают о Наружности, даже ты, заразился от меня, хоть и ничего не видишь. Но чем дольше смотреть, тем вреднее, тут ты прав. — В пекло Наружность. Пойдём со мной. Снова он. Они ведь стараются избегать этого разговора. Сфинкс кривит губы. — Не могу я вот так всё бросить… Поговорим об этом позже. — Я не оставлю попытки тебя переубедить, — упрямо заявляет Слепой. — А может, ты останешься здесь? Это не так уж и страшно, разве что поначалу. Есть ведь социальные программы. Можем даже жить вместе и делать всё, что нужно, друг для друга, как и привыкли. Я найду работу, и ты найдешь. Слепота это не приговор, — Сфинкс начинает тараторить и почти чувствует надежду, хотя и прекрасно знает, что она бесплотна. — И заведу бультерьера-поводыря, — с издёвкой выплевывает Слепой. — Не может быть и речи. Ты знаешь, что я в ответе не только за себя. — Поговорим об этом позже, — тихо повторяет Сфинкс. Дождевые капли срываются с серого неба и начинают стучать по стеклу. Это кстати — за стеной дождя видно меньше. — Хочешь курить? — спрашивает Слепой после недолгой паузы. — Я не хочу курить, — Сфинкс колеблется пару мгновений, осматривая худую сгорбленную фигуру. — Но я хочу почувствовать твои пальцы на своих губах. Слепой исполняет просьбу мгновенно, ни о чём не спрашивая, всегда для него так. Его тонкие узловатые пальцы безошибочно знают, где губы Сфинкса, где и как пролегает каждая черта его лица. Но всё равно они касаются сперва щёк, носа, подбородка, и только потом проводят по губам. Гладят медленно, чутко. Сфинкс обожает эти пальцы, знает только благодаря им, что такое настоящее прикосновение: цепкое, нежное, грубое. Ему достались самые лучшие — таких, как у Слепого, ни у кого точно больше нет. Они немного пахнут табаком и землей. Он целует подушечки, когда они прижимаются к губам, и узловатые фаланги, когда те следуют выше. Слепой закрывает рукой его глаза. — Не смотри туда. Хотя бы сейчас не смотри. Побудь со мной. Сухие обветренные губы сталкиваются с его ртом. Сфинкс больше не видит, только чувствует, как кончики ресниц касаются теплой ладони. Чувствует поцелуй своего вожака. И кошки перестают скрести на душе. Всё именно так, как нужно. «Эти грёбаные дети совсем ненормальные. Я с таким трудом выбил финансирование на замену окон, а они испортили их на следующее же утро! Замазали черной краской от и до! Вы как хотите, а я увольняюсь!» Подписанное заявление лежит на столе. Акула строчит объявление о наёме. «Требуется воспитатель в интернат для детей с ограниченными возможностями». В последний год стало хуже. Стоит все же попытаться связаться с Ральфом.