Вещества

Он замечает его сразу.  Такого запредельно громкого невозможно не заметить и выкинуть из памяти, как зачахшее воспоминание.  Ходячий хаос – так он называет его.  И Нам Гю со своей патологической обездоленностью, скупой улыбкой и клинической нервозностью прибивается под самым боком у этого ходячего хаоса.  И ходячий хаос, в общем-то, не возражает. Нам Гю до черта беден и не нужен этому миру. Этот мир пережевал его и изрыгнул наружу неуверенным мужчиной.  И Таносу, в край угашенному, требуется два дня, чтобы уничтожить прежнего себя.  Он сбрасывает шкуру, как извилистая змея, чтобы покрасоваться в новой чешуе Нам Гю. Смотри, какой я красивый, кричали его расширенные зрачки. И Нам Гю пускает его ближе, как пускал по вене быстрое и приятное.  Навалившееся сверху тело слишком тяжелое, и перед глазами уже плывет. И все эти неловкие касания и неумелые мазки губ недвусмысленно дают понять – Су Бон станет первым. Нам Гю нервно сглатывает – чужие пальцы аккуратно заправляют волосы за ухо.  Хочется вскочить и закричать во все горло.  — Не бойся.  — С чего бы мне? – и по ломоному тону ясно, что спиздел, потому что взгляд бегает туда-сюда, кишки скручиваются в неприятный узел, Нам Гю коленками его бедро сжимает. И не может он найти сил, чтобы скинуть с себя похабную сволочь, только дышит быстро-быстро, потому что нервозность перемолола его вместе с последним лоскутом здравого смысла.  И он бы определенно спиздел, если бы сказал, что фентанил растекался по кровеносной системе приятнее растекшихся размалеванных ногтей на глотке.   Су Бон издевательски усмехается. — Я чувствую, как у тебя ноги дрожат, недотепа.  Нам Гю корчится от обиды.  — Сука ты.  — Сука ты. У них не так уж много шансов. Вообще никаких, это место станет его могилой — он дает себе мысленную пощечину.  И не хочется думать, бросит ли Су Бон его в топку других умирающих номеров, не свернет ли шею посреди десятого сна, не.. — Закрой глаза, — шепчет он тихо.   Нам Гю закрывает. Шершавые пальцы медленно текут по сухим волосам, проводят линию в уголке губ, Су Бон старается не дышать, лишь бы не спугнуть. Живот неприятно тянет от накатывающих ассоциаций, поцелуй выходит безжизненный и холодный, и Нам Гю разрывается от противоречий. И его прошибает.  Он пихает нависшее тело коленом и скидывает с себя похабную сволочь.  — Не лезь.  И Су Бон крошит проклятиями, потому что впервые растерялся, потому что не встречал еще настолько вредную сучку.  Кардиограмма мыслей скачет за пределами, когда Нам Гю быстро и ловко щелкают по носу, и давление исчезает вместе с тяжелым телом.   И дышать становится легче, и больше не душит, не стучит под ребрами, не давит по рукам. И наконец можно вдохнуть полной грудью.  Нам Гю все еще чувствует последствия чужого присутствия, Су Бон пахнет ровно так же — забытьем и ненужностью.  Он слышит лязганье металла, крестик из дешевого сплава размыкается, койка прогинается под чужим весом, они садятся плечом к плечу, ледяные пальцы больше не тянутся к его губам.  Нам Гю улавливает успокаивающе-насмешливое:  — Давай я тебе конфетку, а ты мне улыбку?  Он думает, что нехорошо все это. Что так быть не должно.  Но губы почему-то сами по себе дергаются вверх.