Две души, два сердца и двойной ряд зубов

1 Стоял на диво погожий день, почти совсем сошли сугробы, небо было прозрачное как море и лишь изредка роняло несколько снежинок: видать, баба Докия в горах кожухи подбирала да отряхивала. Серёжа, поглядывая в окно, сидел за прялкой. Первые годы жизни, проведенные в воспитательном доме доамны Богны, его звали Серджу, но зеленой весной пришел татае, забрал маленького Серджу, накормил, приодел и назвал чудно – мягко и звонко. Так имя и приросло, будто всегда на своем месте было. В дверь постучали. Серёжа вздрогнул и едва не выронил веретено. – Не заперто! – окликнул он. Гость вошел – Серёжа услышал, как он громко топочет в сенях и проходит к очагу. – Я в собе, – без нужды подсказал Серёжа. Не в ларе же с золой спрятался. – В жопе, – буркнул гость, ничуть, по всей видимости, не заботясь о том, что его могут услышать. Хорошенькое начало знакомства. – День добрый, хозя… – незнакомец окинул взглядом Сережины рыжие волосы пониже плеч, украшенную вышивкой блузу-ие до самых щиколоток и с усилием закончил: – …ин. Заночевать пустишь? Выглядел он, откровенно говоря, как дикий разбойник с большой дороги. Жилистый, коричневый, заросший так, что одни глаза видать. Вот глаза были хорошие, прозрачные и глубокие, что весеннее небо, только смотрели цепко до колкости. Серёжа невольно поежился, но кивнул. – Пущу, ночуй. Красть у него было в общем-то нечего, кроме килимов, покрывал, рогожек да полотенец, а этого добра в любой хате полно, кому оно надо. – Ничего себе, сколько у тебя тряпья понавешано, – незнакомец, словно прочитав его мысли, обшаривал взглядом комнату. – Аж в глазах рябит. – Не больше, чем у других, – сдержанно сказал Серёжа. – Ты же нездешний, так? Кто таков? Как звать? – Олег, – ответил гость, пропустив мимо ушей (одного целого, а другого рваного понизу) сразу два вопроса. – А тебя? – Серёжа. – Мужик, значит, – в ответ на поднятую с тщательно выверенным раздраженным недоумением бровь он пояснил: – Не, я по голосу вроде понял, а как увидел в этой рубахе в пол, волосами до задницы да притом за прялкой, так и засомневался. Его непосредственность граничила с наглостью настолько бесстыдной, что Серёжа почти восхитился. Надо обладать определенной отвагой, чтобы бросать подобные слова там, куда тебя впустили чисто из милости. Волосам Сережиным, кстати, до зада было как отсюда до Старой Сушицы ползком, и с девчонкой его путали разве в беспортошном ребячестве. При длинных волосах и тонких чертах лица он щеголял широкой челюстью, крепкой шеей и молодецким размахом плеч, какая из него девка. – А у тебя имя бабское, – сладко-мстительно ввернул Серёжа. – Что еще за «Олег»? Нету такого имени. Верно, на самом деле, Олгуцей прозываешься да сознаться стыдно. Олег секунду хмурил густые брови, но быстро расплылся в сахарной улыбке, показав белые зубы с крупными клыками. – Уел. Ладно, Серёжа, как насчет накормить, напоить, баньку истопить? – Чорбу хочешь? – спросил Серёжа. – Густую, наваристую, чтоб ложка колом стояла, со свининой, овощами, рисом, яйцами и сметаной? Олег громко сглотнул. Видно было, как дернулся вверх-вниз кадык. На мгновение показалось, что он сейчас начнет лить слюни струйкой, будто оголодавший пес. – Хочу. – А мамалыгу кукурузную хочешь? С брынзой, творогом и грибами? – Хочу, – как зачарованный, повторил Олег. – Я тоже хочу, но ни того, ни другого нет, – безжалостно сказал Серёжа. – Поищи сам по дому. Если что найдешь – все твое будет. Олег еще недолго сверлил его осоловевшим от фантазий о вкусной еде взглядом, затем крупно встряхнулся, приходя в себя. – Ну ты и стерва, Серёж, – без злости бросил он и действительно принялся обшаривать каморы. Из съестного Олегу удалось обнаружить лишь горшочек с остатками кислого молока. Он удовольствовался и этим: вынул припасенные лепешки, судя по громкому хрусту, каменно зачерствевшие, и сел их грызть на лавку с горшочком в обнимку. Серёжа, потеряв интерес, продолжал заниматься делом. – Что прядешь? Удивительно глупый вопрос. А что прясть можно? Не волосенки же с кишочками, этим жемайтийские дейвы промышляют. – Пока пальцы мои прядут нить, мои мысли прядут сон, – нараспев проговорил он, – а нити обратятся в ткань из чар и счастья. Олег уставился на него, приоткрыв рот. Несколько жеваных крошек вывалились наружу и запутались в косматых волосах под нижней губой. Потом он мотнул головой. – Так ты не прядешь, а мелешь, – сказал, – притом полную чушь, – и снова захрустел. Молчать скоро стало неловко. Серёжа попытался в свою очередь что-нибудь выведать – откуда он таков взялся, куда идет, – но Олег, бойкий на обидные замечания и глупые расспросы, словно язык вместе с молоком проглотил, щуку скорее из реки выудишь, чем из него слово. Попытав его так и эдак, Серёжа с досадой умолк. Покончив со скудным обедом, Олег посидел, задумчиво вымазывая стенки горшочка пальцем, и поинтересовался: – Баньки, полагаю, мне тоже не видать? – Правильно полагаешь. Феев снег поищи да разотрись, бодрит лучше всякой баньки. – Не сомневаюсь, – процедил Олег и потопал на улицу. Он не возвращался так долго, будто за снегом в Загору ходил. Серёжа, откровенно говоря, не огорчился бы, если б он не вернулся вовсе: гостеприимство, это, конечно, дело свято, но Олег ему не особенно понравился со своей беспардонностью и нелестными замечаниями. Однако много позже, когда давно горели свечи, Олег шагнул в собу, огляделся по-хозяйски и бросил на скатерть увесистый сверток. – Не спишь? Приколотили тебя к этой прялке, что ли? – он явно продрог, но выглядел размякшим и довольным, как нализавшийся сметаны кот. – А я у соседей был. Далековато ты забрался, по темноте едва обратную дорогу нашел: дом издали не дом, а чистый холм, – Олег кивнул в сторону стола. – Слава богу, не у всех в хате хоть шаром покати. Вон, пожрать принес, а то истаешь, что твои свечки. Ого. Где это видано, чтоб гости да хозяев кормили? Серёжа взглянул на сверток, но с места не шелохнулся. Раз до соседей дошел и у них наелся-напился, там бы и заночевал, чего уж. Небось с такой разбойничьей физиономией покормить покормили и даже с собой положили, а на ночь оставлять испугались: а ну постоялец добро покрадет и всех домашних перебьет от мала до велика. – Спасибо, – сдержанно поблагодарил он. – Съедим утром, а сейчас спать пора. Кровать выбирай любую, обе постелены. Олег присвистнул. – Это мягко сказано, – заметил он. – Я наутро из-под всего этого добра выползу или задохнусь, как мышь в коробе? – На другую перекидай, раз не нужно, – пожал плечами Серёжа. – Но я бы на твоем месте поостерегся: чай не лето, ночи холодные. Олег разделся до нижней рубахи и, ворча, что, мол, перекидывать некуда и без того тряпья до потолка, кое-как влез между многочисленными полотнищами, ковриками и покрывалами, наваленными на кровать. Чудак человек, тепло же. Полночь парила на медных крыльях, а Олегу все не спалось. Он помалкивал, но сопел, вертелся, распихивал постель руками и ногами. Серёжа успел допрясть всю шерсть, запереть дверь, задуть свечи и с удобством устроиться на соседней кровати, прежде чем он наконец угомонился и негромко захрапел. 2 Серёжа проснулся ранехонько – от мучительного голода. Зажег свечу и, прикрывая огонек ладонью, неслышно приблизился ко второй кровати. Олег, несмотря на вчерашние жалобы, свернулся под слоями покрывал клубком, что волк в норе. Лица видно не было, но спал он неспокойно, шмыгал носом, вздрагивал и тяжело вздыхал. Аж немного жалко его стало. Но это ничего – так всегда бывает, это нестрашно, пройдет. Проснется – и все скоро забудется, разгладится, истает, как дождевые круги на воде. От него пахло так вкусно. Серёжа круто развернулся и направился к столу. В расшитом платке лежали бублик с кунжутом и ломоть овечьего сыра. Серёжа поставил свечу, отковырнул крошку сыра, растер в пальцах, понюхал – без удовольствия, просто чтобы перебить запах. Прокравшись через камору с очагом и сени, он обулся, тихо, чтоб не скрипнуло, приоткрыл дверь, шмыгнул в щель и… Врезался в стену. Хорошо хоть лез плечом вперед и успел отдернуть голову, чтоб не разбить ухо и висок. Не было там никакой стены, разумеется. Серёжа прекрасно видел седеющее краешком небо и зыбкую черноту леса вдали, веяло студеным ветром. Вот только выйти он не мог. Что за чудеса? Дивясь, Серёжа скинул обувь, вернулся в собу, снял ночной войлочный щит и толкнул створку окна. С улицы впорхнул юркий ледяной сквознячок, но высунутая рука не прошла наружу, стукнувшись о преграду, незримую, но прочную, как необыкновенно тонкое и прозрачное стекло. Настороженно оглянувшись на Олега, Серёжа закрыл окно и задернул узорчатые занавесочки. Да что за напасть такая? Колдовской морок, не иначе. Осталось последнее средство. Серёж вышел в соседнюю комнату, обратился мохнатым ночным мотыльком и устремился в душный дымоход. Нет пути. Он перекинулся в сипуху и попробовал еще раз, царапал невидимую преграду когтями, бил крылом, теряя перья. Без толку. Только в саже перепачкался. Серёжа бросил попытки выбраться и присел у очага, растерянно почесывая в растрепавшемся затылке. – Утро доброе! Голос Олега донесся приглушенно. Кажется, он говорил, не вылезая из вороха постельных покрывал. – Доброе, – нервно отозвался Серёжа, стараясь, чтобы не дрожал голос. – Я думал, ты спишь. – Не всегда тот спит, у кого глаз закрыт, – за стенкой раздался протяжный, с хриплым подвыванием зевок. – Скверно спал, знаешь. Снилось всякое. – Бывает в незнакомом месте. – Бывает, – покладисто согласился Олег. – Куда собрался спозаранку? – За водой, – ляпнул Серёжа первое, что в голову пришло. По ту сторону помолчали, завозились. Наверное, он выкарабкивался из кровати. – За водой? – переспросил Олег куда более отчетливо. – Птахом в трубу? А ведро в очаг не боишься уронить? Серёжа застыл, как утренний ледок, и ослабел от страха, аж колени подкосились. Приютил на свою беду. Кто Олег на самом деле? Колдун? Пожалуйста, пусть он будет колдун… – Сюда иди, – тон Олега подернулся инеем. – Что ты там засел, как свинья в кукурузе? На негнущихся ногах Серёжа прошаркал в комнату и замер на пороге. Олег… изменился. Он смотрел по-вчерашнему и говорил по-вчерашнему, но слетела напускная дурковатость, обнажив нечто, похожее на лесную гадюку или зимнюю прорубь. Холодное, темное, бестрепетное. Опасное. Олег стоял у кровати в полотняных штанах и нижней рубахе, взлохмаченный, помятый после мутной ночи, ежась и поджимая пальцы на выстуженном полу. При нем не было никакого оружия, но под закатанным до локтя рукавом багровело клеймо, при виде которого у Серёжи скрутило живот от тоскливого ужаса. Допрыгался. – Подымай, – велел Олег, зажигая свечи от горевшей на столе. Что? – Что? – Подол. Повернись и подымай подол. Сглотнув, Серёжа подчинился. Под блузой у него были поддеты узкие штаны, а из проделанной в ткани дырки торчал хвост. Толстый пушистый лисий хвост, рыжий, как искра, со снежно-белым кончиком. Его Серёжа скрыть волшебными средствами не мог никак в отличие от… прочего. Мог разве надеть гач пошире и затолкать в штанину, но заметно было все равно, а раздражало безмерно. – Ага, – удовлетворенно протянул Олег за спиной. – Я знал, что эта бабская рубаха неспроста. Повернись ко мне и покажи, как ты выглядишь на самом деле. Серёжа последовал приказанию и трепыхнулся: Олег успел подойти совсем близко. – Ну? – грозно сказал он, неуютно поднеся свечу к Сережиному лицу. – Я уже, – прошептал Серёжа. Он носил морок-обманку, но совсем слабенький. Прятать ему особо было нечего. Самым заметным оставался хвост, но как раз на нем никакая обманка не работала. – Как по писаному, – проговорил Олег будто бы даже с восхищением. – Рыжие волосы, голубые глаза и… Пасть раскрой. Серёжа открыл рот и страдальчески прижмурился, когда холодные жесткие пальцы бесцеремонно заелозили по деснам. – И зубы в два ряда, – довольно завершил Олег, вытирая руку о бедро. – Как ты узнал? – спросил Серёжа. – Про зубы? Делано вскинув брови, Олег отошел к столу, отвернул угол платка и с приятным удивлением крякнул, увидев, что внутри. Отломил шматок бублика, хватанул ртом сыр, мотнув головой по-волчьи, словно не мягкое кусал, а выдирал кишки из жесткой туши. Серёжа наблюдал за ним с тенью зависти, хотя давно не ел человечью еду и почти перестал по ней скучать. – Про меня. – Я объезжал погост по долгу службы, и конь мой заартачился, отказался переступать безымянную могилу за оградой, – объяснил Олег, прожевав. – Ну а дальше… Люди говорят. Кто слушать желает, тот много чего узнает, так-то. В твоей деревне тебя превосходно помнят… Серджу. Так тебя когда-то звали? Серёжа лишь поморщился. Что тут ответишь? Нечего отвечать. – «Серёжа» тебе подходит больше, – добавил Олег. – Да и на мое ухо, – он щелкнул себя пальцем по искалеченному уху, – куда привычнее. За окном совсем рассвело. Трепетали свечные огоньки. Олег невыносимо медленно жевал, нахально присев на краешек стола, а Серёжа стоял столбом и боялся двинуться с места. В груди мотыльком трепетала надежда: Олег не убил его сразу, так может, и вовсе убивать не собирается. А с другой стороны, что еще охотнику делать с пойманным стригоем? – И еды в доме ни крошки, ни зернышка, – указал Олег. – Кроме молока. Ты же молоко ешь, да? Кровь и молоко. И кошмары насылаешь. Я спал премерзко, такие страсти мне даже в аш-Шаме не снились. – Я не нарочно, – поспешил оправдаться Серёжа. – Оно само. – Ну, конечно, оно само. А у бомки ребятишки сами едятся, а у баламутника девки тонут и тоже, заметь, исключительно сами. – Я не ем ни ребятни, ни девок, – горячо возразил Серёжа. – Я вообще никого не ем. Просто беру чуточку молока и крови, мне много не надо. – Но люди в ближнем селе теряют нащеку и скверно спят по ночам, – указал Олег. – А молодняк сбавляет вес. Впрочем… допускаю, что в последнем не исключительно твоя вина, не можешь ведь ты у всех коз, коров и овец молоко выхлебывать. – Один горшочек на заре… – Там горшочек, сям глоточек, – перебил Олег. – Прекрати кочевряжиться. Что мне с тобой делать? Серёжа воспрянул духом. Он решил было, что вопрос задан для порядка, но Олег смотрел выжидательно. – А… – в голову ничего не лезло. – А что собирался? Олег поджал губы. – Башку тебе свернуть, как куренку, – фыркнул он. – Хотя ну его. Не ровен час цапнешь своей лисиной пастью, и помру от водобоязни. Стылое пустодушие заново скрылось маской фиглярства. Похоже, Олег носил её, как Серёжа носил морок, прячущий зубы. Неясно было, шутит он, издевается или говорит всерьез. – Я просто уйду, – внезапно добавил Олег. – Правда? – изумился Серёжа. – Ага. А свиные кости крестом, которыми я перекрыл все выходы из дома, останутся. Осознание ухнуло тяжело и разом, будто ведро колодезной воды на голову опрокинули. Вот почему накануне он пропадал без малого полдня. Вот почему Серёжа никак не мог выйти наружу. – И ты подохнешь от голода, – пояснил очевидное Олег. – Ну а там мордой вниз зароют, камень под пасть положат, и больше не подымешься. Стены скоро не пробьешь, подземный ход не выроешь… Серёжа не мог долго голодать, ему уже было не по себе. – Я могу выкупить свою жизнь, – спешно сказал он. – Жизнь, – передразнил Олег. – Так это теперь называется. Что ж, предлагай, послушаем. – Хочешь, расскажу, где живет пригожая дева? Иляна Косынзяна, дева-краса, царица всех трав и цветов, в косе её роза поет. – Красиво завернул. Полагаю, искать я её буду тридцать три года за тридевять земель и с волшебными помощниками? – этот вопрос точно ответа не требовал. – Нет уж, мне б что-нибудь попроще сказочных царевен. – Хочешь, расскажу, где взять спиридуш? Расплатись им на ярмарке и убедись, чтоб хоть копейку сдачи дали. Как копейка у тебя в кошеле окажется, так и спиридуш вернется, и все серебро из мешка, куда положили, за собой утащит. – Это интереснее, – одобрил Олег. – Есть у меня знакомец, который за такую монету продал бы родную мать да чужих парочку. Но я не он, мне зачарованные богатства ни к чему. – Хочешь, расскажу, как добыть кэпкуэна? – с возрастающим отчаянием предложил Серёжа. – Это могучий богатырь о двух головах, одна другую загривком подпирает, собачья мясо грызет, а человечья кости выплевывает. – Ну и пугало, – рассмеялся Олег и погрозил пальцем. – К слову, ты заметил, что все твои щедрые дары предполагают, что я отправлюсь в иди-не-знаю-куда за волшебством, а с тебя одни разговоры пустопорожние? Этого добра у любой бабки на завалинке полно. Что ты можешь предложить такого, чтобы я мог взять это прямо сейчас? И тут Серёжу осенило. Гляделки, остроты, сравнения с женщиной, как он мог не догадаться, это же яснее ясного. Он набрал побольше воздуха и выпалил быстро, пока не успел подвести голос: – Ты можешь взять меня. – На цепь посадить? – куражился Олег. – На прохожих тявкать будешь? Голосок-то у лисиц такой себе… Не внушает. Серёжа вывернулся из рубахи и дернул поясок, выступил из упавших к щиколоткам штанов. Олег, судя по всему намеревающийся язвить дальше, умолк на полуслове. Лицо осталось спокойным, однако глаза разгорелись так, что Серёжа засмущался и безотчетно прикрыл срам хвостом. Долгое мгновение он стоял неподвижно, вцепившись пальцами в мягкую шерсть и вздрагивая от холода пополам с нервным напряжением, под пронизывающим жадным взглядом. Наконец… – Это мне может понравиться, – вымолвил Олег. – Все понятнее волшебных дев да двухголовых богатырей. – Он наклонил голову к плечу. – Годков-то тебе сколько, свет мой? За мной грехов немало, но сношать малолетних не годится. – Убивать малолетних, значит, можно? – не сдержал фырканья Серёжа. – А это уж по ситуации, – невозмутимо парировал Олег. – Достаточно мне годков, – пробормотал Серёжа. – Не дитя. – Воробей всегда птенцом остается, а? – Эй, я больше тебя! Он в самом деле был чуточку больше, в плечах шире так точно. – Вероятно, – легко согласился Олег. – А на лицо все равно сопляк сопляком, уж не обессудь. Но хорошо, будь по-твоему. Дай только освежусь. Греть воду не было никакого настроения. Пока он бегал к колодцу, Серёжа разжег очаг, чтобы прогнать ночной холод, но воды обмыться взял из стоящего в сенях ведра. Была она, по ощущениям, ничуть не теплее, чем в том же колодце. Он поплескал на себя, как смог, чтобы не задубеть, и присел у огня, клацая зубами и кутаясь в хвост. – Бррр, ну и колотун, – Олег шмыгнул в дом голышом, ожесточенно растираясь одним из многочисленных вышитых полотенец, с комом одежды в свободной руке. – Ооох, какой у тебя хвостик знатный. Пошли, Серёж, греть меня будешь. Трясясь и поджимаясь, они залезли в разворошенное Олегово гнездо. От тепла его тела остались, понятно, одни воспоминания. Олег, бормоча под нос проклятия в адрес поры года и выстуженного за ночь дома, натянул поверх все, что лежало сбитым к изголовью и изножью. Сразу стало тесно и душно. – Вот почему ты мне летом не попался, а? Чер-рт с ним, согреемся – скинем. Серёжа стиснулся калачиком: во-первых, так было теплее, во-вторых, он понятия не имел, что делать. Зато Олег не церемонился: жался, тормошил, гладил жесткими мозолистыми ладонями всюду, докуда дотягивался, лез то под мышки, то между плотно сведенных бедер, лизал, отплевываясь от забивающихся в рот волос, шею и плечи, царапал бородой, чесал зубы, будто обнаглевший кот. Норка под слоями покрывал и накидок быстро нагрелась, дышать стало еще труднее, и Олег расковырял щелочку, чтобы впустить свежий воздух. Серёжа не двигался, позволяя ему творить все, что заблагорассудится. Не бьет, не убивает – и хорошо. Было неловко и боязно, но даже не особенно стыдно: слишком уж близко они были прижаты друг к другу, алчные ладони и бесстыжий рот казались горячечным сном, оторванным от опасного чужака за спиной. – Давай уж и ты что-нибудь делай, – жарко выдохнул Олег ему на ухо, попутно прикусив хрящик. – А то словно неживой. Неживой. Серёжа зашелся немым хохотом, аж слезы на глаза навернулись. – Ты там ревешь, что ли? – подозрительно спросил Олег. – Нет, – честно признался Серёжа. – Смеюсь. – А что я такого смешного сказа… – Олег застонал. – Господи Иисусе, это ж я, получается, с мертвяком… – Какой я тебе мертвяк, – обиделся Серёжа. – Я теплый, у меня кровь идет и сердце бьется. – Ну да, – согласился Олег и прильнул ухом меж лопаток, щекоча лохмами кожу. – Колотится, ровно у крольчонка переполошенного. У тебя же их два, так? Но я только одно слышу. – Одно остановилось, когда… – Серёжа замолк. Он не любил вспоминать, да и оно и понятно. Кому бывает приятно вспоминать смертный ужас, долгое удушье и спасительную, но все равно нежеланную тьму. – Забудь, – решительно сказал Олег и резко поднялся, спиной своротив груду постельного прямо на пол. – Ну, вроде закоченеть не должны. Он нетерпеливо подпихнул Серёжу в живот, вынудив перекатиться на спину. Вот теперь сделалось срамно. Желая провалиться сквозь кровать и пол, Серёжа одной рукой заслонил пылающее лицо, а другой потянул на себя уложенный между ног хвост, закрывая все до самой шеи. Олегов взгляд скользил по телу, как недавно пальцы и язык, точно так же поднимая дыбом волоски на коже. – Ну что ты жмешься, как непорочная девица, – хохотнул Олег и запнулся на полсмешке. – Постой-ка, ты взаправду… – Так вышло, – буркнул Серёжа, стискивая веки до стыдливых капель. 3 Оно действительно так вышло. Татае забрал его несмышленышем, вырастил вдали ото всех, а потом… в людскую жизнь он не вписался, оборвалась она стремительно, и Серёжа в самом деле просто-напросто ничего не успел. Имел представление, конечно, что и куда, однако попробовать на деле не довелось. Жениться женился, да на дочери ветра. Ну а там и надобность отпала. За кем стригою бегать, разве за иеле-плясуньями по выжженным полянам. – Поверить не могу, – протянул Олег, – поверить не могу, что на такой хорошенький хвостик не нашлось ни одного охотника… В смысле, не такого охотника, какой я, а… Ну, ты понял. Он коленями растолкал Сережины ноги широко в стороны, но Серёжа вцепился в хвост, как утопающий в корабельный обломок. Олег принялся наглаживать его по шерсти и обратно, зарываясь пальцами в мех и пытаясь тихомолком вынудить Серёжу разжать хватку. Тот не давался, аж костяшки заныли. Олег льстил, увещевал, сыпал незатейливыми комплиментами, от которых становилось лишь хуже, а затем вдруг рявкнул давешним тоном – холодным, пустым и рычащим: – Руку убрал! Живо! Пальцы ослабли, а рука метнулась к голове, будто обретя собственную волю. Серёжа закрыл лицо обеими ладонями, из горла вырвался сдавленный всхлип. – Ну-ну, полно, – Олег снова заговорил тихо и сладко. – Не бойся, убери хвостик, покажи красоту. Делать нечего, заливаясь душной краской до самой груди, Серёжа расслабился, позволив опустить и расправить хвост. Олег с нажимом погладил его еще раз, от основания до кончика, после чего заставил Серёжу согнуть ноги и голодными пальцами облапил все, что нашел между. Серёжа поджимал зад и прилагал все силы к тому, чтобы не свести стыдливо колени. Выдержки не хватило, когда сухой твердый палец ткнулся между ягодиц, зацепив ногтем нежную кожицу и проникнув самым кончиком. Серёжа тихо взвизгнул и рывком выпрямил ноги, скрестил в коленях, зажав напористую руку. – Есть у тебя что-нибудь… – Олег перебил сам себя. – Впрочем, у тебя нет, иначе я б нашел. Он не без труда высвободил руку и скатился с кровати. Серёжа в щелочку между пальцами видел, как он копается в суме, из которой вчера выудил черствые лепешки. – Вот, как знал, не стал все домазывать. Олег вернулся на постель и, судя по звуку, уронил на покрывало что-то маленькое, но увесистое. – Давай-ка на все четыре лапки, родной. И пошустрее, не заставляй меня снова на тебя кричать. Не открывая глаз, Серёжа перевернулся и встал на четвереньки. Олег одной рукой надавил ему между лопаток, а другой бесцеремонно ухватил за хвост у самого корня и дернул вверх. Поперхнувшись протестующим мычанием, Серёжа рухнул на локти, а когда те разъехались, то вовсе ткнулся носом в кровать. Зад взлетел выше головы. – Отлично, так и стой. Не-не-не, куда! Забывшись, Серёжа снова попытался поджать хвост, но, повинуясь окрику, поставил его прямо вверх, как свечное пламя, прежде чем свесить собачьим крючком. – Хороший мальчик. Серёжа зарылся носом в прохладные складки ткани, надеясь остудить пылающее лицо. Палец вернулся, вымазанный в чем-то настолько скользком, что въехал внутрь глубоко и почти беспрепятственно, хотя Серёжа норовил напрячься и не пустить. Другую руку Олег поместил ему под живот, теребил, потирал и наглаживал член, который безо всякого сознательного Сережиного участия от настойчивого внимания налился кровью и затвердел. Мечась между смутными приятными ощущениями в паху и куда менее приятными в заднице, в которой уже вовсю орудовали два пальца, Серёжа забывал, что нужно держать хвост, и норовил уползти вперед, пока не нашарил резное изголовье. Неловко зацепившись за края резьбы, он кое-как закрепился на месте. И вовремя: внутрь двинулось твердое, горячее, по взвинченным чувствам толстое, как целая рука. Если б не какой-никакой упор в изголовье кровати, Серёжа бы дернулся прочь, силясь уйти от вторжения, и Олег снова бы начал гавкаться этим жутким вымороженным до безразличия голосом. Толстая штуковина – Олегов член, что ж еще, – распирала, казалось, ввинчивалась в самую утробу, распихивая по сторонам потроха, покуда Олег не прижался вплотную. Серёжа напряженно замер, едва дыша и чувствуя себя одним из тех насаженных на колы вдоль дорог страдальцев, которыми порой стращал татае. Олег глухо застонал, сжал Сережин член судорожно и слишком сильно, потом передвинул руку на бедро и пошел вбиваться мелкими толчками. Серёжа, на короткое время запаниковавший, что член будет входить невозможно глубоко, пока не порвет его изнутри, немного осмелел и подставился, чтобы Олегу было удобнее. Тот одобрительно замычал. В этом не было ничего приносящего удовольствие, пусть и болезненного не было тоже. А вот Олег наслаждался: он дышал взахлеб, взрыкивал, бормотал под нос слова, которые, услышанные обрывками, заставляли Серёжины уши вспыхивать, толчки по прошествии времени становились короче, но чаще. Бедра и хвост дрожали, по шее и бокам бежал пот, в ноздри забивались плотные запахи лежалого белья, разгоряченного тела и предсемени. Наконец, вдавившись так, что сделалось больно, Олег крупно вздрогнул, дернул бедрами, на долгое мгновение застыл и с протяжным выдохом отстранился. Между ягодиц саднило, все внутри казалось безобразно растянутым и мокрым. Серёжа, торопливо прикрыв зад и междуножье хвостом, все-таки упал на живот, выпрямил ноющие от напряжения ноги, и на этот раз Олег ничего не сказал. Пожалуй, в чем-то даже стало приятно: тепло, расслабленно, тело ниже пояса гудело и пульсировало тяжелым изнеможением, будто после трудной вылазки в горы. Увы, когда перестали отвлекать страхи и чужеродные ощущения, вынужденно подзабытый голод накинулся с новой силой, да так, что высох рот, а на глаза норовила опуститься ночь с золотыми звездами. – Ты как там? – словно прочел его мысли Олег. – Хочу есть, – слабо пробормотал Серёжа. – Я очень-очень хочу есть. Олег снова выругался, на сей раз совершенно иным тоном. – Хуже кутенка, честное слово, – обронил он, вслед за чем перекатил Серёжу на бок, подпер собой и сунул под нос запястье с яркими выпуклыми венами. – Черт с тобой, жри да поскорее, пока я не передумал. Серёжа ушам своим поверить не мог, но, пока он в самом деле не переменил намерение, истончил язык в жало и, проткнув кожу, принялся медленно высасывать упоительно сладкую кровь. Олег не шелохнулся и неудивительно: люди, от которых Серёжа питался, не чувствовали ровным счетом ничего. – Ну? – подстегнул он немногим позже. – Ты там что-нибудь делаешь или дышишь на меня? Начинай скорее, а то правду говорю, возьму и передумаю. Серёжа с сожалением, хотя выпил вполне достаточно для утоления голода, извлек жало и слизнул маленькую бусинку крови, набухшую над проколом. – Я уже закончил, – сказал он, вернув языку прежний вид. – Можешь убирать. Спасибо. Он не видел Олега, но мог отчетливо представить, как тот с изумлением разглядывает запястье, на котором если что и осталось, то малехонькая красная точка, как булавкой кольнули. – Да ты в самом деле опасная тварь, Серёжа, – в его голосе звучали гадливость и благоговение пополам. – Выпьешь человека досуха, а он и не заметит. – Мне нет абсолютно никакой нужды никого выпивать досуха. Мне… – Много не надо, помню. – Олег не отодвинулся, а, напротив, заерзал, укладываясь удобнее, натянул на него и себя одеяла и обхватил поперек живота. – Что ж, рассказывай давай, откуда ты такой взялся. Серёжа горько ухмыльнулся. – Знамо откуда, из могилы вылез. Олег фыркнул ему в затылок. – Но была ведь и до могилы жизнь. Серёжа помолчал, затем вздохнул и обнял хвост, пропустил меж пальцев шелковистую шерсть, успокаивая себя. – Отца-мать не помню. Как попал в воспитательный дом, не помню тоже, да и бытье там порядком затерлось. Помню только, было холодно и голодно. Зимой зубами стучали, как старый журавль клювом, а по весне водой запивать было нечего, траву щипали, чисто ягнята. – Видать, скверная была ваша благодетельница? – Ага. Её звали доамна Богна, – с неприязнью поведал Серёжа. – Богна? – с интересом переспросил Олег. – Это про бога или про болото? – «Божий дар». Это она повторять не уставала. Будто то, что нас не свиньям на прокорм кинули, а дали жизнь и приют – это божий дар, и она сама божий дар, потому что призрела нищих сирот. Но я вот что скажу, слыхал, что во всех бабах одно чертово ребро сидит? – Хм? – неопределенно отозвался Олег. – Ну вот, во всех одно, а в ней целых три. Совсем не подарочек, а коли подарочек, то явно не божий. Олег задрожал от беззвучного смеха. Горячая жесткая рука, которая также поглаживала хвост, сталкиваясь пальцами с Сережиной, скользнула под него. Серёжа втянул живот и невольно подался назад, но лишь плотнее уперся задом в твердые бедра. – А дальше-то что было? – Я… – Серёжа вернулся к повествованию с некоторым трудом, – наверное, я б там в конце и помер, как многие другие, но пришел татае. – М-м, папа? – неуверенно предположил Олег. – Дедушка, – поправил Серёжа. – Не по крови, ясно дело, просто позволил мне так его называть. У него были длинные рыжие волосы, и носил он все белое. Мы долго-долго жили то в пещерах, то в шалашах, он учил меня… всякому, а поздней, когда я вырос, а он одряхлел, мы добрались до большой деревни да там и осели. – Чему, говоришь, он тебя учил? – Да всему понемногу. Ягоды собирать, на птиц ловушки ставить, по лесу ходить. Под мерно двигающейся вперед-назад Олеговой рукой плоть наливалась и крепла. Серёжа начал вдыхать чаще и глубже, приходилось хватать слова за хвост, чтоб не разбегались, как мышата из потревоженного гнезда. – Я не про то обучение говорю, – с железной ноткой сказал Олег, – и ты это прекрасно понимаешь. – Д-да… тоже всякому. Звезды читать, погоду чуять. Ничего дурного, честно. – Верю. А потом? – Мы жили в деревне. Татае совсем к тому времени старенький стал, видел скверно, волосы инеем заросли. Промышляли мы чем могли, он волшбовал, я подсоблял и за всякое прочее брался: то дрова порублю, то гусей попасу. Старушка к нам приходила, обучила немного рукоделию, – Серёжа кивнул в сторону прялки. – Дело не мужское, конечно, а все польза. До сих пор им зарабатываю. Потом… татае умер. В душе – той, что не отлетела под сухим деревом, – колыхалась печаль, однако в нутре, сгрызаемом совсем иным голодом, разгорался неуемный жар. Член томно ныл, кончик капал влагой, облегчая скольжение. Серёжа легонько укусил себя за язык, чтоб сосредоточиться. – А потом? – А потом и я не зажился. Наступила засуха. Они хотели, чтобы… я вызвал дождь. Никто не может делать погоду. Можно только… её угадать. Дыхание сбивалось, выходило говорить короткими предложениями, да и те норовили рассыпаться, точно гладкие бусины по утоптанному полу. – Я пообещал… что вызову… чтоб… отстали. – А он не вызвался, – мурлыкнул Олег. – Представь… вызвался. Гроза… с градом… Побило… и зерно… и скот… Серёжу трясло отчасти от ищущего выход сладостного напряжения, отчасти от бередящих память отголосков предсмертной тоски. Олег прижался покрепче, задвигал рукой скорее, полез под хвост и другой. – В отместку они… вздернули меня… на сухом… де-е-е…а…а…ааах… Пальцы заново вошли в расслабленное и мокрое, что-то нащупали, куда-то надавили, Сережа сжался, тонко простонал, и недосказанное вымело из головы, пока тягучий жар толчками выплескивался из ослабшего тела, пачкая живот, шерсть на хвосте и Олеговы пальцы. Серёжа провалился в короткое полузабытье, теплое и сладкое, будто парное молоко. Тело жалко дрожало овсяным киселем, под кожей расплывалась блаженная нега. – Повезло, – сказал Олег. Серёжа рывком вернулся в действительность. – Ты так считаешь? – спросил он со всей сухостью, которую мог наскрести в нынешнем состоянии, благостном и пьяном от наслаждения. – Именно. Могли спалить. Могли нашпиговать чесноком и забить кол. Но ничего не сделали, зарыли и все. Очень неправильно, – Олег почуял возмущение и примирительно дунул в волосы. – Ничего личного. Просто с точки зрения, так сказать, знающего человека. Они долго валялись на одеялах. Миловались, словно голубок и горлица. Серёжа был сонный, вяло отвечал на ласки, Олег вошел в него, натертого и слишком чувствительного, второй раз, но по счастью закончил быстро, едва сделав с полдесятка движений. Позже Серёжа все-таки задремал, как захворавший, хотя время давно было не для сна, и очнулся от того, что опустела кровать. Олег деловито одевался. – Ты снимешь кости? – тревожно спросил Серёжа, приподнявшись на локте. – За конем схожу, вернусь и сниму. А ты пока одежку накидывай и собери что можно увезти. Серёжа недоуменно хлопал глазами. – Со мной поедешь, – объявил Олег так уверенно, как если бы они заранее обо всем уговорились. – Раз нашел я, найдут и другие, и не факт, что все они польстятся на гладкую мордашку и хорошенький хвостик. А еще хуже, попользуют, а после все равно убьют. Серёжа медленно сел, морщась от того, как мокро и садко было внутри. Слова Олега свалились огромной неожиданностью, и он не знал, как себя вести. – А не охотники, так деревенские с огнем и вилами нагрянут, – добавил Олег. – Рано или поздно у них кончится терпение, и они начнут искать, отчего в селе неладно. Долго искать виновного не придется. Серёжа изредка навещал деревню не за едой: обменивал пряденые нити на шерсть и толику денег. На него смотрели косо, но не задирали. До поры до времени. Олег шагнул к кровати, и Серёжа невольно съежился, но тот присел рядом и погладил его по голове. – Твой колдун был стар, а у меня есть друг-приятель, также из хултанов, молодой и сильный. Им со стригоями якшаться не зазорно. Он сумеет тебя и накормить, и защитить, и к делу приспособить. С этими словами Олег ушел, а Серёжа безотчетно сунулся из дому, убедился, что обереги на месте, и принялся бродить по каморам, прикидывая, что можно взять с собой. Выходило, что особенно и нечего, разве что мелочи да стопку ручников. Все домашнее убранство на одном коне не увезешь, прялку тоже. Время ползло ленивым слизняком, и Серёжа вдруг испугался. Что Олег не вернется, что он сделал в точности то, против чего предупреждал, – попользовался и уехал. А что, формально даже уговор не нарушен: Сережина жизнь при нем. Пока снова голодом не скрутит. Ожесточенно тряхнув головой, Серёжа занялся согреванием воды. Прежде чем одеваться, нужно было хорошенько вымыть волосы и хвост. Заодно время пробежит скорее. И правда, не успел он полностью просохнуть, как с улицы донесся топот копыт. У Серёжи отлегло от сердца. Он не хотел никуда ехать, но умирать от голода не хотел еще больше. Олег шагнул из сеней, таща за собой медную птичью клетку. – Птахой поедешь, – пояснил он в ответ на недоуменный взгляд. – Что-то мне подсказывает, ты пока своего счастья не осознал, так что, извини уж, в клетке сохраннее. И потом, – он сально подмигнул, – трястись верхом тебе сейчас будет совсем несподручно. – Я могу обернуться мотыльком и пролезть между прутьев, – из чистого упрямства сказал Серёжа, хотя сбегать и не помышлял. Олег с деланой задумчивостью поскреб бороду. – Хочешь сказать, надежнее тебя булавкой к дощечке пришпилить за крылышко? – поинтересовался он. – А то я могу. Рука заживет, не страшно. Серёжа вздохнул и поверженно опустил глаза. – Хорошо. Я поеду птицей в клетке и улетать не стану. Олег оскалился. – То-то же. Сунув ему набитый узелок, Серёжа обернулся сипухой и, ударив крыльями, протиснулся в маловатый для него вход. Олег запер дверцу, с натугой поднял клетку к носу и восторженно протянул: – У-у-у, чума птичья. А ты и совой ничего: рожа сердечком, перышки пестрехоньки. Серёжа, не меняя позы, отвернул от него лицо себе за спину. Обиделся. Олег весело прыснул и ненадолго исчез за дверью, после чего беспрепятственно вынес клетку наружу и прикрепил её к седлу крупного вороного коня. – С домом что делать? – серьезно спросил он. – Сжечь? Серёжа помотал головой. К чему? Хороший дом, крепкий да красивый, с очагом и прялкой. Послужил ему, послужит и новому хозяину. А может быть – может быть – когда-нибудь он вернется. – Как скажешь, – дернул плечами Олег. – Или вернее будет: «Как ухнешь»? Он рассмеялся, погладил прутья на уровне Сережиной головы и вскочил в седло.

КОНЕЦ