Мёртвое солнце

Посмотри в их глаза: почувствуй,

как собственный разум летит под откос.

Видишь, как их

с рождения учат смотреть сквозь кривое стекло?..

© Louna, "Сожжённая заживо"

Стук капель из водонапорного шланга сводит с ума. Кап. Кап. Кап. "Видишь, как они скрывают то, чего скрывать не следует?" Щелчок зажигалки. Кап. Кап. Кап. Когда их личный Бог заглянет наконец им в душу? Кап. Кап. "Видишь, как темнеют от похоти их глаза?" Сколько среди них несчастных, что ищут ответы и не могут их отыскать? Кап. "Видишь, как их грехи язвой гниют на раскрытой ладони?" Ты видишь? Кап. Видишь?.. Мэттью ухмыляется. Отодвигает шланг пяткой, а затем откидывается с удовольствием на спину, нежась и купаясь в лучах заходящего солнца. Ему хорошо. Отчасти. Наверное. Треск крышки - и вот уже дряное пиво льётся в горло. Полуподвальное помещение сомнительной законности, где была расположена забегаловка, осталась где-то за пару миль от их нынешнего местонахождения; пиво там и правда отвратное, но Мэттью просто схватил цепкой лапой первое, что попалось, и дал дёру. В свои четырнадцать он ещё не успел как следует приноровиться к утончённому букету вкусов - а потому пихал в рот всё, что не приколочено. Позже Браун пребывал в крайней степени недоумения, отчего до сих пор не лежит от такого образа жизни где-нибудь на загородном кладбище. Или как минимум в инфекционке. "Везение, очевидно", — тонкая усмешка. По правую руку рвёт кашлем какого-то из его многочисленных знакомцев; кого конкретно, Мэттью не знает - да и знать не хочет, если уж на то пошло. Он просто отхлёбывает из своей банки пару глотков и перекатывает на языке, наслаждаясь вкусом скисших помоев. Божественно. Могло быть и лучше, конечно, но так тоже сойдёт. Желчь плохо фильтрованного спирта жжёт нёбо, отчего с губ срывается тихий вздох. Уставившись вдаль, он не сразу замечает, как приятель рядом с ним бросает на него искоса взгляд - а после и вовсе поджимает губы. —Я никогда не пойму, чё тебе ещё надо. Нет, серьёзно, — человек морщится, скрещивает поудобней на деревяшках ноги, — Пиво есть? Есть. Бабки? Да полно. Ниванс успел прихватить у этого типа карманные, пока мы отвлекали его предков всяким дерьмом. А у тебя снова морда, как после затяжной депрессии... Чего ты, нахрен, хочешь? Равнодушный взгляд вдаль. На говорившего даже не смотрят. —Я? Я хочу.... Мэттью хмурится. Жестяную банку в пальцах гнёт и ломает под давлением, а он даже не замечает. —Я хочу... Найти человека. Того, кто будет мне по-настоящему интересен. Кому можно отдать власть над собственной жизнью добровольно. Да, Мэттью точно знает, чего хочет. Он хочет свой собственный объект восхищения. Ему совершенно наплевать на то, какой он будет личностью, ибо за личность его все равно принимать не будут. Разве что чуть-чуть: ровно в той степени, в которой личностями воспринимались актёры, отыгрывавшие предписанный им сценарий. Так скучно, что аж тошно. В жизни вообще было мало интересных вещей. По его мнению, во всяком случае. Вся его жизнь в принципе, лениво размышляет Мэттью, была сучьим адом; или Чистилищем - ни туда, ни сюда. Одной ногой и в жизни, и в посмертии, не в силах ощутить весь спектр ни того, ни другого. Что это, если не чёртов ад? Но Браун не жалуется. Не имеет привычки. Он привык брать от жизни всё, что она могла ему предоставить - и запихивать подальше своё полнейшее в ней разочарование. В конце концов, что ещё ему оставалось, с таким-то мироощущением. Товарищ тем временем ёрзает. Глядит с опаской на него, и в голосе, слегка хриплом от выпитого, звучит смятение: —Не обижайся, но... Ты какой-то чокнутый, Мэт. С прибабахом. В хорошем, э-э-э, смысле?.. Наверное... Или нет. Заплутав окончательно в попытке выстроить цепочку логических cуждений, приятель замолкает. А Браун, ни капли не впечатлённый, переводит взгляд на заходящее солнце. Разве это было оскорбление? Оскорбление, думает Мэттью, должно унижать человеческое достоинство. Те слова, коими называли его родичи, были не более чем констатацией факта или вовсе ложью - и он понятия не имел, с чего они взяли, будто это заставит его выйти из себя. В конце концов он пришёл к выводу, что некоторые люди просто были моральными мазохистами, обожавшими, когда когда по их тонкой душевной организации проезжались катком безразличия. Он бы солгал, если б сказал, что это не развлекает хоть немножко. Развлекает, ещё как - просто со временем приедается даже это. Кончики пальцев гладят банку Гиннесса. Мэттью кладёт подбородок на согнутые в коленях ноги. Человек рядом что-то ему говорит, снова и снова, не переставая, чёртова болтовня льётся в уши как гнилой сироп (у его товарища никогда не было дара красноречия) - а он всё смотрит вдаль и не может отвести взгляд. Закатное солнце было действительно красивым. Как жаль, что и это не вызывает у него ровным счётом никаких эмоций. Закат. Восход. Снова закат. Алкоголь, дурь... Секс. Так знакомо, что набило оскомину ещё после первых пары раз, и уже тогда осточертело до всех мыслимых пределов. Ему не нужно было сбегать от реальности. Ему нужно было, чтобы эта реальность хоть чем-то могла его впечатлить; напрасно, кривится Браун. Даже старые дедовские способы не срабатывали - так же, как не срабатывали и почти суицидальные попытки развлечься. Всё было неинтересно. Серо, пресно. Уныло. Он обречён болтаться в пограничье разочаровывающей скуки, среди вспышек чужого счастья и чужого же горя, не в силах понять, что же в этом всём такого захватывающего. Отвратительная участь, если б кто-то его спросил... Ну - зато его идеи для времяпрепровождения всегда пользовались у приятелей популярностью. Сейчас вот они со старым товарищем и кучкой ещё каких-то придурков сидят на рельсах. Не далее как полчаса назад Мэттью предложил игру "тяни-толкай" с проезжавшим мимо скоростным поездом - и это, чёрт возьми, было единственным по-настоящему любопытным происшествием за день. Во многом потому, что он взаправду оказался на волосок от смерти... Браун до сих пор чувствует бабочек в животе, стоит вспомнить гул приближавшейся к самому носу гибели. Было бы, от чего - самоубийцы сигали под колёса, потому что не хотели ничего больше испытывать; он отплясывал чечётку перед лобовым стеклом электрички потому, что хотел испытать хоть что-то. Браун усмехается сардонической своей ухмылкой: несчётное множество раз они оказывались на грани именно за счёт его идей. Ёмкое прозвище "агитатор" не дают просто так. Ему кажется, он вполне заслужил право хоть чем-то себя побаловать. Умри за меня, — доброжелательный взгляд. Чего ты ждёшь? Я тебе не нравлюсь? Мэттью пододвигается ближе. Смотрит пристально, в самую душу заглядывая, и старается просверлить этим взглядом чужой мозг. Тогда... Бесцветная улыбка. ...в чём дело? Приятель на ступеньках отводит глаза, не выдержав, очевидно, взгляда в упор. —Как-то жёстко сегодня получилось. Дейв чуть не вывихнул лодыжку, когда перепрыгивал через яму в карьере. Может, в следующий раз ограничимся догонялками с охраной?.. —Если тебе так хочется сдохнуть со скуки - пожалуйста. Я в этом не участвую. Они никогда не понимали, морщится Мэттью. У него никогда не было сложностей с коммуникацией, но связь его с остальными людьми была настолько же призрачной, сколь и бессмысленной. Включая тех, с кем у него волей случая была общая кровь; их попытки сблизиться были так же отвратительны, как вязкий комок обслюнявленной жвачки в замочной скважине. Браун кривит губы. Они никогда не смогут понять его по-настоящему. Его это не смущает; возможно, слегка печалит, но не более. Ему нужно не понимание. —Мне нужен человек, ради которого я сделаю всё - будь то добро или зло. Для которого я стану всем и ничем одновременно. Который мне не надоест. Который... Сможет заставить меня жить. Хладнокровно уверенный, он смотрит вдаль. —И я его найду.

***

Испанские мотивы эхом разносит по всему дому. Радио трещит своими частотами, настроенными на южную волну лучших прибрежных городов мира - а затем обрывается на самой высокой ноте. В ванной комнате всё утро льётся вода. Нетерпеливо постукивая ногой по полу, Мэттью ждёт, пока Чилтон соизволит закончить водные процедуры и освободит наконец помещение. Утомлённый, он поглядывает периодически на наручные часы: долго. Очень долго... Иногда его просто поражала способность Фредерика плескаться в ванной по полтора часа. Серьёзно, что там можно было делать столько времени? Кожу он там с себя сдирает, что ли?.. Браун бы не удивился, будь это так, однако самозваный Дракон пару лет назад всё же не успел завершить начатое - так что стремление прописаться в уборной было ему как минимум непонятно. Не выдержав, он всё-таки стучит костяшками по двери: —Доктор. Вы закончили? Я тут, в некотором роде, опаздываю... Уже примерно как семь минут. За дверью раздаётся возмущённый грохот. И не менее возмущённый окрик; Мэттью предполагает, что от неожиданности Фредерик больно обо что-то ударился: —Мэттью, боже ты мой... Ты чудовище. Хватит стоять над душой! Не мои проблемы, что ты куришь по полчаса вместо того, чтобы нормально встать и собраться! —Ладно, ладно... Как скажете. Не надо рычать, вам это не идёт, — Браун вздыхает, опираясь спиной о дверной косяк. И шарит по карманам в поисках сигарет, гадая, как бы скоротать время до сошествия Христа на землю. Или до Великого Потопа; он уже просто не знает, к чему и готовиться. В какой-то мере... Он даже рад, что выбрал дом с видом на лесополосу. Ему невероятно нравилось сидеть на лоджии и наблюдать за рассветом, пока в руках тлел окурок, убивающий его организм секунда за секундой. Мэттью всегда был романтиком. Стоило бы, правда, предусмотреть планировку с двумя ваннными комнатами; но так тоже сойдёт. В любом случае - в Лейквуде было очень даже неплохо. Городок хоть и был небольшим, но в достаточной степени комфортным: даже выдуманные имена в корочках не портили общее благоприятное впечатление. За это и многое другое, впрочем, ему стоит поблагодарить старого знакомого... Он был удивлён, что в его родном Орлеане нашёлся товарищ, который вспомнил его спустя столько лет - не просто вспомнил, но даже помог сделать фальшивые документы. В который раз Браун убеждается, что лучше иметь сто друзей, чем сто долларовых купюр; в перспективе гораздо полезнее. Кто вообще променяет друзей на какие-то там деньги?.. Только конченные психопаты, не иначе. Когда он как раз вспоминает счастливые юные деньки, дверь в ванную наконец распахивается. Браун с надеждой вскидывает голову. Фигура Чилтона, по обыкновению, натянуто-безупречна; кто бы сомневался. Доктор грациозной поступью выплывает из проёма, на ходу оборачивая вокруг талии полотенце, и едва не поскальзывается на кафеле. Мокрые волосы - в беспорядке. Мэттью почти хочется подставиться под руку и помурлыкать, или погавкать, или чего там ещё захочет Фредерик. Он готов сделать что угодно - хоть квакнуть, если того возжелает душа его персонального психиатра. Мэттью вообще был крайне эластичным в плане поведения субъектом. Сейчас вот, клацнув напоследок зубами у самого уха доктора, он просачивается-таки в ванную, не позабыв при этом потереться (будто случайно) бицепсом об обнажённый торс Чилтона. ...а полчаса спустя он уже на работе, в консалтинговой фирме, изображает бурную деятельность и резиновым мячиком вкатывается в конструктор из чужих туловищ. Идеальный - и до тошноты совместимый. Несомненный плюс резины в том, что при прочих равных условиях она может принять любую форму, не растеряв при этом своих изначальных свойств; Браун в этом поднаторел настолько, что порой и сам сомневался, было ли в нём хоть что-то от человека, а не от резиновой уточки. С весьма раздражающим, надо признать, писком. Он-то хотя бы не издавал настолько противные звуки. Сколько бы её не сминали в попытках изменить первоначальную субстанцию, резина всегда возвращает свою прежнюю форму. День за днём... Год за годом. Мэттью много улыбается. Мэттью шепелявит на грани с заиканием. Мэттью намеренно сутулит плечи всякий раз, когда в поле зрения появляется кто-нибудь из коллег, и намеренно же делает как можно более глупый взгляд при виде начальства. С ранних лет он уяснил одно очень важное для себя правило: чем слабее ты выглядишь в глазах окружающих, тем проще находиться в их коллективе. Не то чтобы проще, скорее - удобней. От сильных и волевых внешне всегда ждут чего-нибудь непонятного; чего ждать от простого работяги? Вычищая из-под ногтей грязь ножом-бабочкой, Мэттью улыбается. Это правило, правда, не уберегло его от неосторожной ошибки. Нечаянной, но от того не менее удручающей. Такое иногда бывало: он просто-напросто забывался. Забывал строить из себя дурачка и давал волю фантазии, резвился и старался себя развлечь в попытках разогнать скуку. Забывал добавлять эмоции во взгляд и подбирать нужные интонации в голосе. Такое очень редко... Но случалось. И тогда Браун привлекал к себе внимание. Прямо как пару месяцев назад на его новой работе, куда они с Фредериком устроились после бегства из Балтимора. Разве он виноват, что его новый коллега так пренебрегал заботой о собственном здоровье? Кто-то должен был ему об этом напомнить. Что он, чёрт возьми, должен был делать?.. Раздосадованный, Мэттью поджимает губы; он ведь всего лишь сказал правду. Придурку действительно не помешало бы пройти обследование. Он ведь так ему и сказал, в красках, со всеми подробностями - что с его организмом могут сделать патологии, если тот вовремя не просканирует тщедушное тельце на предмет раковых клеток, стафилококков и туберкулёза. Подумаешь, рассказ получился чуть более красочным и мерзковатым, чем планировалось... Браун просто увлёкся. Со всеми бывает. И ярковыраженная ипохондрия, коей страдал его несчастный коллега, только добавляла ситуации нотку пикантности, подогревая его, Мэттью, интерес. Он ведь не виноват, что ему так смертельно скучно... Его шутки вовсе не были жестокими, если его терзала ежедневная апатия - он просто развлекал себя, как мог. Директор агентства по консалтингу оказал ему поистине медвежью услугу, отправив после этого его мини-спектакля к штатному психотерапевту. Браун искренне не понимал, почему именно его, а не сотрудника с психологической болячкой - её-то хотя бы можно было вылечить. Тем не менее, вот он здесь. Ходит дважды в неделю в паршивенький кабинет в боковом крыле здания и выслушивает пустой трёп о собственной эксцентричной персоне. "Да, сэр, у меня есть справка о доходах." "Нет, сэр, я не употребляю наркотики." "Разумеется, сэр, вы можете расчитывать на мою откровенность." Мэттью обыкновенно был крайне снисходительного мнения о врачевателях психики. Возможно, профессионализм (или его отсутствие) у его горячо любимого Фредерика нанесло свой отпечаток на такое восприятие... Не имеет значения. Его не касалось ничего из того, что несли в себе гениальные умы медицины; бесполезные люди его не интересуют. Бесполезные для него, по крайней мере. Все эти специалисты были созданы для людей из другого мира - для них и для решения проблем, присущим только им. Все, кроме одного-единственного исключения. Когда ему сказали, что его прежний доктор не выйдет, он лишь пожал равнодушно плечами: не очень-то и хотелось. Было бы, из-за чего расстраиваться; его терзали сильные сомнения, что его заместитель из Польши окажется хоть сколько-нибудь интересней своих типичных коллег. Но когда вместо обещанного зарубежного специалиста он увидел человека, которого, как он был уверен, никогда больше не встретит... Браун как минимум удивился. И застыл, молчаливо таращась на дизайнерский костюм стоимостью в половину его зарплаты. Он должен был догадаться, что такие, как он, просто так не погибают. А если и погибают, то забирают с собой как можно больше чужих душ. Разглядывая в свете люминисцентных ламп своего старого знакомого, Мэттью склоняет набок голову. Если рассматривать вопрос с этой точки зрения... Был ли человек, стоящий перед ним у двери психиатрического кабинета, мёртв? Чтобы считаться мёртвым, надо хотя бы чуть-чуть пожить. Жил ли он вообще хоть когда-то? Жил ли хоть когда-нибудь сам Мэттью? С секунду они глядят друг на друга. Мэттью приходит в себя первым. Протянув приветственно руку, он дружелюбно кивает: —Доктор Вербински. Рад знакомству. —Мистер...— едва уловимый взгляд на папку с личным делом, —...Чест. Мои глубочайшие извинения за чересчур долгое ожидание. Надеюсь, вам не пришлось скучать. Полагаю, сподручнее будет продолжить знакомство в кабинете? В душу Мэттью уставились два немигающих зрачка. Он бы сравнил их с удавьими - или, может быть, анакондовыми - если бы у змей было бы такое же мёртвое выражение в глазах. И если бы ему не претило до костной дрожи льстить этому человеку сравнением с опаснейшими рептилиями на земле. Сравнение оправдано - но Брауну все равно обидно. Он имеет право; пару лет назад он был в шаге от того, чтобы заполучить себе его заслуги... Мэттью глотает едкую горечь. Мысль о том, что человек напротив был выше на ступеньках личного амфитеатра,вгоняла в неконтролируемую апатию. Как же он ненавидит таких людей. Во многом потому, корчится про себя Браун, что это превосходство он прекрасно осознавал. Осознавал и признавал. Отвратительно. Можно ему снова на площадку, где он самый лучший игрок?.. Пожалуйста-пожалуйста. Ему не нравится эта игра. Слишком сильно бьёт по самолюбию. Ниже пояса, он бы даже сказал... Мэттью не боится человека с глиняной маской вместо лица, ни в коем случае... Но все равно неприятно. Настолько, что ладони в карманах брюк сами собой сжимаются в кулаки, а зубы скрежещут друг о друга так сильно, что вот-вот сотрут к чертовой матери всю эмаль. Огромным усилием воли он берёт себя в руки. Уже в кабинете он устраивает себя поудобней в кресле, пока доктор неспеша наливает себе в бокал чего-то горячительного ("ему можно пить на работе?" — завистливый взгляд): —Прошу - примите ещё раз мои искренние извинения за сегодняшнюю задержку. На дорогах нынче творится ужасный беспорядок, вам так не кажется? —Не стоит переживать, доктор, — Мэттью натянуто улыбается. Откидывается как можно непринужденней на спинку кресла, — Я сам только пришёл. У меня всегда было слабое... Чувство времени. —Значит, мы виновны в этом вдвоём, — ему в лицо мягко щурятся. Браун с трудом сдерживает гримасу. Отвратительно. —Раз нам удалось прийти к взаимопониманию, и никто ни на кого не в обиде - начнём. Голос, по обыкновению, звучит формально-сухо и дружелюбно - но Браун и не думает обманываться. От этого голоса по спине пробегает табун мурашек, и хоть трусом Мэттью никогда не был, сейчас он хотел бы оказаться от этого голоса как можно дальше. Просто из раздражения: настолько откровенное лицедейство всегда утомляло, а избавиться от этого отвращения Браун за столько лет так и не смог. Да и не пытался нисколько, откровенно-то говоря. Понаблюдав немного за языком тела другого человека, он пытается расслабиться. К чему лишняя нервотрёпка, если он не в силах ничего изменить? Правило на все времена. Мэттью оно очень нравится. Снимает ненужную ответственность и напряжение за то, что от него никоим образом не зависит... Человек в кардигане от Couture и запонках Resikeio, к сожалению, от его желания здесь находиться не зависел совершенно точно. Последний между тем расслабляется в кресле напротив. Отмечает, бегло просматривая папку с его историей приёмов: —Я вижу, моим предшественником уже была проделана кое-какая работа. В вашем личном деле указана вероятная проблема самоидентификации. Если позволите мне подобную откровенность... — на бесцветного оттенка губах мелькает неясная эмоция, —...у меня имеются на этот счёт сомнения. У вас есть дома зеркала, мистер Чест? —Как же, — хмыкает Мэттью, развеселившись, — Есть, разумеется. Пятнадцать видов, от настенных во весь периметр до карманных. Я же нарцисс. Им это свойственно. Ваш предшественник ведь написал про меня нечто подобное? Человек за столом улыбается. Не улыбается даже - кривит губы в крошечной, еле заметной ухмылке. —Почти. Здесь сказано, что вы склонны к дисгармонии межперсонального функционирования. Мэттью закатывает глаза. Он не был знаком с психиатрической терминологией (с Фредериком можно было заняться куда более интересными вещами, чем слушать лекции по медицине) - но предполагал, что сказанное доктором означает нечто обидное. Или как минимум уничижительное. В психиатрии вообще было мало лестных диагнозов; люди всегда питали страсть к описыванию неописуемого и оскорблению тем самым здравого смысла. Мэттью не нравится, когда его загоняют в рамки чьей-то фантазии, как вшивую крысу. Он себя вообще-то не на помойке нашёл. Человек, сидящий перед ним в мягком кресле, очевидно, придерживался схожих взглядов. А может, и нет. Мэттью же не телепат. —Прошу, отнеситесь серьёзней. Мне бы хотелось лучше познакомиться с вашим восприятием собственной личности. Перед тем, как удостоить доктора ответом, Браун позволяет себе стряхнуть налёт самоконтроля. Лёгкие дефекты речи в мгновение ока исчезают. Пропадает сутулость, заторможенный взгляд и намеренная скованность в каждом движении. Голос в противовес ежедневному звучит практически развязно; Мэттью волен вести себя в этот чудесный будничный полдень так, как он не вёл бы себя ни с одним другим человеком - и это хоть немного, но утешает скучающий обыкновенно разум. В кои-то веки он может перейти из полузащитника в роль нападающего. Давайте поиграем, доктор Лектер. —Тогда прошу прощения. У меня дома двадцать восемь видов зеркал, по шесть на каждую комнату. И четыре с половиной постера со своим фото. Каждое утро меня будит трек с записанным синглом "Beatles" в моём персональном исполнении, а ровно в полдень у меня сеанс молитвы на икону со своим изображением, — Браун щерит в издёвке зубы. Обычно он не занимался таким откровенно ребяческим паясничеством - все же у него было чувство собственного достоинства - но если все же начинал, то остановить вагончик глумления было крайне тяжело. Практически невозможно. Собственно, именно поэтому он тому и не противился; и сейчас, закинув ногу на ногу в кресле, растягивал губы в широченной улыбке. Всей клеточкой тела ощущая, как потрескивает под маской здравомыслия чужое терпение. Браун зевает. Помнится, его дражайшая тётушка, царство ей небесное, всегда попрекала его подобной инфантильностью... До тех пор, пока он не заявил с невинной улыбкой, что что той не захочется воочию наблюдать его более зрелое поведение; да, Мэттью так ей и сообщил. Как раз после того, как столкнул забавы ради двоюродного братца в лужу с грязью... Кто же знал, что внутри она окажется по пояс глубиной. Браун вот точно тогда не знал. Он всегда любил устраивать себе небольшие сюрпризы. "Ты ребёнок, — родственница приподнимает бровь; глядит с недоумением прямо в его глаза, — Ребёнок... С мозгами взрослого человека и в теле подростка." От его пристального внимания не укрывается, как она с трудом подавляет желание отступить на пару шагов назад. В тихом шёпоте отдаленно угадывается страх: "Воистину, уникальный случай." Мэттью поджимает губы, чтобы только не рассмеяться в полный голос. Вполне вероятно, именно это глумление доктор Вербински и называл "грубостью"; Мэттью плевать. Он всегда презирал педантов. Впрочем, конкретно в данном случае чутьё подсказывает, что человека по другую сторону стола развлекает это так же, как и его. Должно быть, хмыкает про себя Браун, в бегах порой приходилось действительно скучно. Он вполне может развлечь его еще немного. До конца сеанса все равно достаточно времени. Поглядев коротко на наручные часы, психиатр приподнимает брови: —У вас крайне заниженные представления о стандартах теоретико-прикладной психиатрии, друг мой. Вы путаете нарциссизм с умственной неполноценностью. —Умственная неполноценность хуже эмоциональной, доктор. Со вторым можно жить... С первым лучше ещё из колыбели выкатиться под поезд, — Мэттью склоняет набок голову. С любопытством и чуть-чуть издевательски: совсем капельку. Ему весело. Тут, в присутствии доктора Вербински, он может позволить себе слегка раздвинуть границы юмора. Вряд ли его за это так уж сильно осудят - ироничный смешок. Если его шутку и оценили, то явно не подали вида. Человек за столом откидывается на спинку кресла. Равнодушный, замечает: —Нет ничего опасней избалованного ребёнка с хладнокровным умом садиста. Мистер... Чест. Мэттью приподнимает уголок губ. —Может быть. Вам виднее. Лектер на это лишь опускает иронично взгляд, прежде чем вновь начать говорить. Так, словно и не слыша его последних слов; в голову Мэттью начинают закрадываться подозрения, что над ним издеваются: —В тот миг, когда юному Нарциссу поклялись в верности дева и юноша, он лишь посмеялся им в лицо. С прекрасным, но невозмутимо ледяным сердцем он отверг их любовь, взамен получив лишь страсть к своему собственному отражению. Мягкий стук бокала с напитком о поверхность стола. —Шли месяцы. Нарцисс, опьяненный вожделением к одному-единственному человеку, потерял счёт времени. Вечное созерцание своего отражения в ущерб сну и пище... Вскорости он погиб от истощения, а на месте его гибели взошёл прекрасный цветок. Вам известно, как эту легенду интерпретируют последователи платонизма? — психиатр склоняет набок голову: бесстрастный и спокойный до неприличия, — Это аналогия самообмана. Ссылаясь на зеркальную природу материи, они утверждают, будто юноша возлюбил лишь калечную копию себя... Утонув в отражении души. Да, решает Мэттью. Над ним совершенно точно издеваются. Он, в целом, может отплатить тем же. —Потрясающий эксркурс в историю, но мне доводилось читать мифы. Спасибо. Как думаете, — тут Браун наклоняется вперёд; растягивает губы в усмешке, —...можно ли стать первым человеком, избежавшим участи утонуть в омуте собственного великолепия?.. Веки лениво щурятся, не оставляя сомнений, в чей именно огород был брошен камень. В конце концов, это далеко не Браун имел привычку лакомиться человечиной по той лишь причине, что не видел в подобной пище ничего, кроме скота... Интересно, видят ли сейчас на его собственном месте хрустящий стейк?.. Мэттью знает, что играет с огнём. Знает, что подошёл к краю слишком близко, балансируя на грани издёвки и насмешливого пренебрежения; впрочем, пока что ему везёт. Может быть, доктор Вербински сегодня пребывает в приподнятом расположении духа. В противном случае, он предполагает, после сеанса его ждёт антре с собой в роли главного блюда. С петрушкой - и, может быть, базиликом, приправленным сверху гаспачо под чесночным соусом. Здесь они не были в равных условиях. Тогда, в клинике - может быть; но не теперь. Лектер выпотрошит его, вывернет наизнанку рёбра и не взглянет даже мертвенно-пустыми своими зрачками на его остатки. Это простое осознание чуть не заставило Брауна проплеваться. Тиская в пальцах шовчик на джинсах, он делает глубокий вдох. "Как умирать-то не хочется," — грустная мысль. Однако человека напротив его пассажи, кажется, действительно забавляют. Это видно по чуть прищуренным в ироничном веселье векам - едва уловимом, но демонстрирующем, что последнего весь этот спектакль явно веселит. Мэттью незаметно выдыхает. Совсем немного только расслабленный. Кто бы что ни говорил, а самоубийцей он все же не был. Риск - это одно... А намеренное дёрганье большой кошки за хвост - совсем другое. Доктор тем временем наклоняет с любопытством голову: —Омут нашего великолепия есть ни что иное, как отражение нас самих, — легкий прищур, — Мы видим мир таким, каким привыкли ощущать собственное "Я". Кто-то видит этот мир бесцветным. Лишённым всяких красок, ярких и способных вдохнуть жизнь даже в самый тёмный сосуд души. Для кого-то этот мир пуст. Браун не отводит взгляд, когда при этих словах на него смотрят в упор. Хотя очень хочет. Один-один, доктор Лектер. Один-один. —Хочу вас кое о чем спросить. Будьте любезны, мистер Чест - окажите услугу. Отвечайте честно. Голос, не терпящий возражений; в ответ на который, даже при всем желании, не получится солгать. Мэттью откидывается на своём кресле. —Я слушаю. Лектер неуловимо подаётся вперёд. Настолько неуловимо, что даже Браун с трудом сдерживает холодок в груди. —«Быстрее всех сгорает тот, кто ярче горит», — пронизывающий взгляд, — Вам знакомо это выражение? Ему в лицо смотрят. С неким скепсисом и любопытством, возможно - Мэттью не уверен. Он подпирает подбородок ладонью. Бросает с усмешкой: —Слишком знакомо. Именно поэтому я стараюсь не отсвечивать. У меня нет никакого желания сгорать, да простят мне боги подобный эгоцентризм. Мэттью слукавил, конечно же; ему не нужно ничье прощение. Он просто хочет спокойно жить - вполне нормальное человеческое желание. Испокон веков люди цепляются за собственный комфорт, и он вовсе не был исключением; пускай даже его комфорт периодически шёл вразрез с желаниями большинства. Не всегда, разумеется... Суть-то всё равно одна, пожимает плечами Браун. Где-то глубоко-глубоко в недрах своего существа все люди одинаковы. Хоть бы и тем, что рано или поздно каждый будет лежать в земле - или на рождественском блюде ко дню Благодарения. Как повезёт. В памяти совершенно некстати всплывает какой-то давний катаклизм: взрыв, по форме напоминающий шляпку ядовитого паутинника, пустил свои споры глубоко в корни мироздания. В детстве он глядел на картинки городов, обратившихся в ядерный пепел одной лишь кнопочкой, и всё не мог понять, что конкретно испытывает от подобного зрелища. Точно не страх; может быть, тоску. Или отрешённость. Иногда он, прикрыв веки, представлял себя погребённым под слоем из радиоактивной пыли и мусора - но даже так не мог ухватить ничего, напоминающего сожаление. Разве что печаль от того, что в этом новом, погрязшем в грехе мире никогда не будет аппетитных закусок к светлому нефильтрованному. Он не переносит, когда его лишали мимолётных радостей жизни. Браун моргает, и плёнка перед глазами меняет свой окрас. На этот раз - с бледно-серого на пепельно-дымчатый. —Ну чего? Скучно тебе? Голос Абеля доносится из-за стены приглушённо, но если поднапрячься, его всё равно слышно; полная звуконепроницаемость стен в камерах психлечебниц - не более, чем миф. Мэттью это прекрасно знает. Тяжко вздохнув, он сковыривает кончиком ногтя въевшийся заусенец. —Вы даже не представляете, насколько. Гидеон понимающе пыхтит. —Когда я ещё был на свободе, было не лучше. Тоска смертная. Все эти приёмы, расшаркивания, деньги. Казалось бы - живи не хочу, — по интонации снаружи Мэттью понимает, что Абель усмехается, — Так ведь нет же. Скучно. Хочется, знаешь, чего-то такого... Этакого... —Вроде выпотрошенной жены? — Мэттью хмыкает. Скусывает резцами кусочек кожицы с губ и, медленно пережёвывая, пялится в пуленепробиваемое стекло. Смешок в соседней камере красноречиво демонстрирует, что его шутка оценена по достоинству. Мэттью довольно жмурит веки. Всё же приятно поговорить с человеком высокой культуры... В чём-то даже уютно. Будто вернуться домой, пускай дома в привычном его понимании у него никогда и не было. Место жительства - сколько угодно; Мэттью мог жить хоть под автомобильным навесом, если там было достаточно тепло и имелся термос для ромашкового чая с корицей. Балтиморская клиника для душевнобольных преступников была в этом плане куда удобнее. Термоса тут не было, зато был Чилтон. И именно вокруг него крутились практически все мысли последние несколько недель - а может, и месяцев. Хмурясь, Мэттью вздыхает: было, от чего, на самом-то деле. —Скажите... По дружбе, Абель. Раз уж мы теперь ближе, чем когда-либо, — Браун усмехается, подперев костяшкой подбородок, — Как бы вы отреагировали, если... Ну, чисто в теории... Если вам скажут, будто находятся от вас без ума, во всех смыслах этого слова? Вам же наверняка такое говорили, хоть вы отвратительно-безвкусны в плане внешнего вида. Вообще без понятия, кто на такое может клюнуть - кроме вашей безвременно почившей супруги, разумеется... Секунду спустя он решает добавить (на всякий случай): —Без обид. Какое-то время в соседней камере не раздаётся ни звука. Только когда Мэттью думает, что доктор всё-таки обиделся, тот внезапно подаёт голос. —Эк тебя на философию пробило. Видимо, действительно скучно, — за стенкой сочувствующе цокают языком. Потом, чуть помешкав, добавляют: —Зря ты так, кстати. Люди цепляют не внешностью, а харизмой... Если бы вы, молодой человек, видели меня в лучшие годы, трижды бы подумали, прежде чем что-то тявкать. И снова этот притворно-вежливый тон. Временами Брауну казалось, что уж лучше бы его покрывали трехэтажной бранью, чем снисходили до простых смертных своими витиеватыми речами снобизма. В конце концов он решает оставить это без внимания. Все равно это ни к чему не приведет. —Не имеет значения, кто и как влюбляет в себя народ - дело в самом факте последствий. Меня всегда ввергали в растерянность заявления о любви к моей скромной персоне. Что вообще надо на это отвечать? — Мэттью фыркает, прислонившись к стенке поудобнее, — "Я тоже себя люблю"? "Я знаю"? "Бывает"? Я так делал. Полагаю, это не та реакция, которую они ожидают услышать. —Что, Фредерик наконец-то раскрыл тебе своё нежное психиатрическое сердечко? Значит, это - та причина, по которой мы тут сплетничаем друг другу на ушко, как пара школьниц в буфете, мистер Браун? Абель в своей камере сипло-лающе хохочет. А Мэттью с превеликим раздражением стискивает зубы. Ему действительно надо было так издеваться?.. Он ведь спросил по-нормальному... Это... Это нечестно, обиженно думает Мэттью. Ему ведь просто нужно было разобраться в важном для него вопросе, который волей случая всегда казался неразрешимой головоломкой... Браун бы не спрашивал, чёрт побери, если бы не был уверен, что Гидеон его поймёт. В конце концов, они говорили на одном языке - и вовсе не на английском. Не только на нём, по крайней мере. Иногда ему не то чтобы интересно - но всё же познавательно было послушать мнение со стороны... Особенно, если это было мнение человека с более-менее схожим видением мира. Ну, относительно. По-детски насупленный (Мэттью ничего не может с собой поделать), он дожидается, пока собеседник соизволит снова обратить на него внимание. Ждать приходиться долго... Но он терпелив. Разве только надеется,что в обозримом будущем Чесапикский убийца как следует помучает доктора перед тем, как употребить в каком-нибудь ризотто; Мэттью был бы этому очень сильно рад. Просто из принципа. Так-то он вообще не злопамятный человек. Когда через пару минут завывания наконец прекращаются, Браун с надеждой вскидывает голову. Отсмеявшись, Абель-таки удостаивает его ответом: —Господи Иисусе, прости грешного, что никогда в тебя не верил... Полагаю, мне стоит сказать "спасибо" за такую чудесную байку - хоть какое-то развлечение. И почему все вечно думают, будто на подобное надо непременно что-то да отвечать... Несусветная глупость. Преувеличенно-тягостный вздох. —Знаешь, что я тебе скажу? — в камере шуршат, очень громко и с ожесточением, — Все в твоих руках. Займись с ним сексом, потешь самолюбие, развлеки его... Убей, в конце концов. Мне, откровенно говоря, всё равно. Люди склонны преувеличивать моё участие в их личных проблемах. Скрип зубов Мэттью слышен, кажется, на пяти этажах больницы. —А вы, я предполагаю, склонны преувеличивать мою жажду собственного превосходства. Я не собираюсь причинять ему вред. И не позволю никому другому, — последние слова Браун произносит с напором; еле слышимым, но все же различимым. Он ещё не забыл многострадальную докторову почку. Мэттью не видит его лица, но практически уверен, что бывший хирург закатывает глаза: —Слушай, парень. Я не в том возрасте, чтобы выслушивать юношеское бахвальство. Я всего лишь старый, больной - психически больной, напоминаю! - человек... —Вам нет и пятидесяти. —Я стар в душé, — легкомысленный ответ. Абель за стенкой возится, очевидно, устраиваясь на кровати поудобнее - а затем замолкает окончательно. Мэттью снова остаётся наедине со своими мыслями. В голову тут же лезут тёмные, неясные образы, отчего он с раздражением отмахивается всеми силами; однако в чём-то Гидеон был всё же прав. Всё действительно было только в его, Мэттью, руках. Моргнув, Браун вновь возвращается в реальность. И вздыхает. Временами он даже, в некотором роде, скучал по опальному хирургу - в отличие от человека, который сейчас впивался мёртвыми зрачками ему в душу, с ним можно было неплохо провести время. Он предпочёл бы ему Абеля. Гидеон был хотя бы смешным. И с Гидеоном он хотя бы мог справиться. Тот факт, однако, что досточтимый доктор Вербински не может прочитать его так же легко, как большинство из своих клиентов, слегка поднимал настроение. В их первую встречу реакция последнего, Мэттью уверен, вообще была удивлённой: хотя бы потому, что даже такому, как Лектер, не могло прийти в голову сместить фокуc внимания на просточка-медбрата, чтобы увидеть в нём реальную угрозу. Браун собой очень гордится. Не каждый раз удаётся обвести вокруг пальца столь крупную рыбу. —Ричард? Вы ещё с нами? Мэттью вздрагивает: он и забыл про дурацкое имя на документах. Перед глазами все еще мельтешит стоическое лицо Фредерика, с которым он приходил к нему в камеру всякий раз, едва хотел узнать про него что-то новенькое - и которое сменяет мертвый, глубокий взгляд с безразличным любопытством в глубине. —Прошу прощения, — кривая улыбка, — Заплутал в лабиринте памяти. Принять реальность всегда тяжело, когда есть, что вспомнить. Вы что-то говорили? Любопытство, с которым человек напротив в него вглядывается, тоже было в каком-то смысле мёртвым. Как зрачок у выброшенной на сушу рыбины. —Ничего такого, о чём стоило бы беспокоиться. Не переживайте. Чертоги нашего разума порой неподвластны даже нам самим, — в глаза Мэттью уставились два таких же рыбьих зрачка, — Мы остановились на симптоматике некоторых очень важных для понимания вещей. Он не отводит глаз даже тогда, когда Браун молчит, старательно делая вид, будто он здесь всего лишь предмет интерьера. Молчит, но все же наклоняет годову набок. Молчаливый знак продолжать - ему интересно. И доктор удовлетворяет его интерес. —Психиатры всего мира классифицируют нечувствительность по степени способности её носителя интегрироваться в общество. Не последнюю роль играет интеллектуальная предрасположенность - тот, кто плохо контролирует свои импульсы, никогда не приживётся рядом с человеком высокоорганизованного уровня патологии. Дикое животное в сравнении с представителем вида человека разумного. Прерывистые толчки слов странной дымкой растворяют гладкие стенки мозга. Мэттью почти чувствует, как тяжелеет под пеленой из тумана голова - чтобы не попасть под чары красноречия, он незаметно откидывает подбородок далеко назад. И слушает дальше. —У одних эмоциональные связи атрофированы навсегда. Человек в кресле неуловимым движением поправляет ворот собственного пиджака. —Другие способны на формирование эмоционального симбиоза... С некоторыми субъектами. Иглы на месте чужих зрачков впиваются в его лицо. Дыхание спирает. Голос доктора слышим где-то в отделении, из-под толщи вязкого песка, липкого и влажноватого от пролитых слёз или крови. —Так или иначе, в конечном итоге всё сводится к умению достойно влиться в окружающую среду... И обеспечить себе тем самым достойное существование, — пустые зрачки направлены ему прямо в душу; прорезь губ движется, но звук доходит до Мэттью с запозданием, — Кто-то этого сделать не может - в отличие от их собратьев по несчастью. Как думаете, есть между ними нечто общее? Вкрадчивый голос обволакивает, он выплёскивает свой яд и заползает в самые недра прогнившего мозга. Это что, какой-то новый вид теста Айзенка? Больше походит на завуалированную издёвку, — Браун-таки стряхивает с себя оцепенение. Не сразу, но стряхивает. Вздыхает глубоко, а после обращает пристальный взгляд на доктора. Что ж. Он готов развлечь его ещё немного. —Им чего-то... Недостаёт. Кусочек пазла, без которого чувствуешь себя ущербным калекой. Совершенно несправедливо, если хотите знать моё мнение, — Мэттью иронично цокает языком. Совсем немного только раздувая ноздри. —Может быть, им это просто не нужно? — уголки губ чуть дергаются вверх. В зрачках - отстранённость. Браун прикрывает веки. —Кто знает, доктор. Кто знает... Окна закрыты накрепко, но в помещении вдруг становится на несколько градусов холоднее. Или ему просто так кажется, и озноб, бьющий тело, не имеет никакого отношения к температуре воздуха? Если это была попытка его задеть, то она успешно провалилась. Мэттью вообще был не согласен с утверждением о собственной моральной близорукости... Так говорили лишь те, кто не имел ни малейшего представления о том, что это значит. Его мораль просто отличалась от того, как те же самые вещи воспринимались другими людьми. Другие люди, прикидывает Браун, осознавали моральную подоплёку собственных действий где-то глубоко в душе. Если вообще осознавали, конечно... Мэттью не уверен, но предполагает. Он это тоже осознавал. По-своему. Не душой - частью сознания, крохотным кусочком мозга на переферии головной коры, который отвечал за усвоение социальных норм, принятых в обществе. Браун никогда особенно не понимал, на кой чёрт эти нормы нужно усваивать именно ему - а потому обычно проглатывал и тут же выплёвывал обратно. Пережёванная масса, исторгнутая организмом, лишь немного напоминала стухший ростбиф из чужих представлений о морали. Огромный, бесформенный ком отходов... И эта же масса, зловонная, как куча ослиного дерьма, окончательно отбила охоту вообще хоть когда-нибудь к ней притрагиваться. В конце концов, он всегда был довольно-таки брезглив. Задумчивый, Браун переводит взгляд за окно; его склад ума даже близко не был поэтическим, но - если б его спросили, разумеется - он описал бы процесс своей социализации примерно так. Там, где другие действовали интуитивно, ему приходилось применять дополнительные мысленные усилия - затем лишь, чтобы оценить, насколько социально приемлем тот или иной поступок. Его всегда это раздражало. Необходимость использовать мозг даже тогда, когда в этом не было надобности, утомляла до ужаса. Иными словами: Мэттью был выжат, как чёртов лимон. И сейчас, развалившись в кресле напротив Ганнибала-мать-его-Лектера, думал. Он думал о том, что то, как они тут сейчас болтают подобно старым приятелям, можно назвать действительно неправильным... С точки зрения если не социальных норм, то здравого смысла. Последнее Мэттью всегда казалось более важным; и именно к последнему он обычно прислушивался, раз моральная сторона вопроса была для него отрезана. Мозг никогда не подводит. Когда он приходит в себя, ему в лицо уже снова с любопытством смотрят. Совсем чуть-чуть только с насмешкой. —Нелегко бывает справиться с этим в одиночку. Наши родные и близкие всегда предпочитают закрывать глаза на неудобную правду. Сам не зная почему, но от этой простой фразы Браун вскидывается, как на красную тряпку - лишь потом осознав, что именно на такую его реакцию и был расчёт. Только было уже поздно. Одной из вещей, которую он всегда терпеть не мог в подобных людях, была въедливая способность проникать под кожу, как угодно и кому угодно. Что это, нахрен, за дьяволы во плоти. —А что насчёт ваших близких, доктор? У вас же наверняка кто-то есть, — Мэттью улыбается, очень мягко и дружелюбно, — Смею надеяться, ваши родные пребывают в добром здравии. С новым законом о видеорегистраторах на дорогах стало небезопасно... Как там его, "нанесение на автомобиль объектов в неположенном месте ограничить первыми двумя предупреждениями"? Щелчок автоматической ручки - Браун зубасто скалится. —Смею предположить, ваши родные предпочитают прогуливаться пешком. Примите мои искренние пожелания их благополучия, доктор Вербински. Надеюсь, здешний климат идёт им на пользу. Тронете Чилтона - я выпущу кишки Уиллу Грэму. Последние свои слова он не произносит вслух, однако имеет основания полагать, что его прекрасно поняли. Невзирая на легкомысленный тон, Мэттью серьёзен, как никогда. Кровь за кровь. Лоботомия внутри черепа тканевого пса за вырванную почку плюшевого мишки; по его мнению, всё честно. Он никогда не любил делиться игрушками. Ещё больше он не любил, пожалуй, когда чьё-то присутствие угрожало эту игрушку у него отнять. Ганнибал Лектер вдруг ловит на мгновение его взгляд. Тёмно-карие глаза встречаются с радужкой цвета густой патоки. Сердце пропускает удар. Браун всегда плоховато понимал людей на психоэмоциональном уровне; но не таких, как доктор Вербински. Таких, как доктор Вербински, он понимал на интуитивно-логической ступени восприятия, потому что обыкновенно это не составляло никакого труда. Канал коммуникации все равно был только один - отчего сигнал не терялся по дороге где-то в неведомых дебрях сознания. В каком-то смысле, прикидывает Мэттью, это было куда проще. Умение читать между строк всегда было его сильной стороной. И сейчас, замерев, он будто в отделении слышит чужой голос - такой размеренный и спокойный, словно говорящий находится где-то среди тропического оазиса: —Благодарю, Ричард. Моим родным будет очень приятно узнать, что о них так заботятся. Нечасто увидишь в людях искреннюю обеспокоенность судьбой ближнего своего, — короткая усмешка. Человек напротив пристально вглядывается в его лицо. Угрозы всегда были невероятно необдуманным решением. Даже для подобных тебе, Мэттью. Мэттью не отводит глаза. —Не стоит. Это просто мой долг перед общественным порядком и совестью. Может быть. Рискните что-нибудь с этим сделать - и попадёте прямо в лапы ФБР. Мэттью не солгал: он готов зубами и когтями выгрызать право на жизнь того, кого выбрал сам. Всем остальным он при этом не завидует - кривая усмешка. Да все остальные и не имеют значения; есть только он - и тот, кто ему нужен для комфортного существования. Мэттью всегда заявлял предельно откровенно, что в случае посягательств на его территорию боль будет наименьшей из проблем, которую испытает на себе потенциальный посягатель. Это едва ли не единственное, что способно привести его в бешенство... Кроме психопатов, с истинно-лисьим прищуром пялившихся ему в душу. Может быть. Последнее раздражало куда больше. По крайней мере, он вполне может показать доктору, что с ним, Мэттью, лёгкая прогулка по трупам может обернуться настоящим адом. Даже для таких, как Чесапикский Потрошитель. Особенно для таких. С полыхающей изнутри яростью он вновь переводит взгляд на собеседника. В глазах напротив густой туман сменила дымка, и она же сейчас, извиваясь, пробиралась вёрткой змеёй под кожу. Ганнибал Лектер внимательно смотрит на него. —Чувства человека к своему близкому могут как вдохновить на необдуманный героизм, так и предать в самый неподходящий для того случай. ФБР в этом городе точно знает, как важно не поддаваться чувствам в момент душевной слабости. Или, напротив - раскрыть их, когда ситуация выходит из-под контроля. Этот населённый пункт несколько дней обхаживает полиция со специальными агентами. Останешься тут, и погибнешь вместе с Фредериком. Мэттью не успевает раскрыть рот, чтобы ответить - его снова опережают: —Вам стоит научиться самостоятельно разбираться в собственных чувствах. Люди могут спасти друг друга - но это спасение невозможно без содействия самогó нуждающегося. Я не смогу вам помочь, если вы не пожелаете того сами, Ричард. Когда человек вглядывается ему в глаза, Браун против воли ощущает липкий холод, пробежавший вниз по позвоночнику. Вниз - и дальше, в недра мертвенно-пустого сознания. Если позволите, я бы рекомендовал задуматься о перспективах сменить ореал обитания... В нашем цивилизованном обществе обычно принято помогать своим. Комок тошноты достигает стенки горла. Помогать своим, как же. Немного обидно, когда его принимают за наивного идиота. Предполагаемые "свои" были последними людьми, от которых стоило ждать бескорыстной помощи, мелькает где-то на подкорке ироничная мысль. И они же являются последними людьми, которым он, Мэттью, будет помогать сам...Несмотря на скепсис, Мэттью всё же щурится: было во всём этом что-то новенькое. Про присутствие здесь федералов он даже не догадывался, хоть и был уверен, что предупреждение несло чисто прагматический характер. Ганнибал стремится избежать лишнего внимания к себе - и он не может его в этом винить. Если копы нагрянут сюда за ними, у Лектера с его ручным эмпатом тоже будут неприятности; разумеется, те их избегут - но какой ценой? Этого Мэттью не знал. Но предполагал, что достаточно высокой. Ни к чему совершать лишние телодвижения, если есть обходные пути... Поджав в каком-то странном скепсисе губы, он подаёт наконец голос: —Хотите узнать, что я чувствую? Браун улыбается. Холодной, неприветливой улыбкой - ему не перед кем сейчас рисоваться. —Я чувствую, что хочу выпить кофе. —Что ж. В таком случае, вам повезло, что у меня как раз припасен подходящий к такому случаю набор. Колумбия, высший сорт зёрен. Если выдержать перед приготовлением тридцать минут, получится великолепный аромат, — человек в кресле копирует его улыбку и поднимается из-за стола, — Боюсь, правда, для этого нам придётся сходить до парадной. Не против прогуляться? С готовностью покивав головой, Браун встаёт на ноги. Мэттью уже устал от болтовни, а потому обрадованным щенком теперь подрывается с места, похрустывая в вертикальном положении всеми косточками. Хорошо. Вкусно. Будет вкусно, вернее - ибо он прекрасно наслышан о кулинарных особенностях любой предлагаемой доктором пищи; настолько, что был совершенно точно уверен, что у того и вода была с каким-нибудь привкусом горных источников из чистейших озёр Анси.

———

Полчаса спустя он уже в общем фойе, стоит у стенки и наслаждается горячим напитком в руках. Мэттью по меньшей мере доволен: ему нечасто выпадала возможность выпить нормального кофе. Не портит это наслаждение даже какой-то из его многочисленных коллег, который вдруг столбиком замер посреди коридора. Подергивания рук и шеи, смазанные и рваные, могли бы показаться с непривычки банальным неврозом - однако положение, в котором тот внезапно оказался на полу, опровергало эти домыслы. Человек внизу глотает ртом воздух. Приступ. Миоклония? Хрен знает, —Мэттью задумчиво рассматривает корчащегося коллегу. Выглядел тот паршиво, однако осмысленность взгляда и отсутствие рефлекторных извержений организма давали основания полагать, что риск абсансной симптоматики всё же невелик. Чисто в теории, прикидывает Мэттью, человек в этом состоянии должен осознавать происходящее; возможно, даже быть способным распознать внешние раздражители - если хотя бы попробовать до него достучаться. Учитывая, что его коллега на полу всё ещё не переставал гнуть конечности, последнее в перспективе могло бы быть очень даже полезным. Может, у него целая серия припадков? По-прежнему не слишком уверенный в выводах, Браун опирается плечом о дверной косяк. Подносит к губам чашку, смакуя каждую нотку драгоценного напитка, и блуждает глазами по коридору здания - оценивая, насколько наглым будет сейчас уточнить местонахождение торгового автомата. Вероятнее всего, чересчур наглым, - огорчённый вывод. Он действительно не был уверен, что не ошибся относительно состояния работника. Он ведь всего лишь бывший медбрат, разве нет? В конце концов он обращает ленивый взгляд на Ганнибала. —Будете ему помогать? Вы же тут доктор, — интересуясь, Браун параллельно щелкает перед лицом у эпилептика пальцами - так, на пробу. Любопытства ради. Отпивает капучино ещё разок, едва не жмурясь от удовольствия: психиатр не соврал. Ему давно уже не приходилось пить такой хороший напиток... Чертовски вкусный кофе. —Может быть. Он нас не слышит. Лектер спокойно смотрит ему в лицо, ожидая дальнейших действий, пока Мэттью поджимает в смущении губы. Как он мог забыть, что бьющийся в припадке глух, как деревянный столик? Вместе же работали. Память ведь не может подвести в таком молодом для него возрасте - Браун же сейчас находился, можно сказать, в самом расцвете сил... Кадык ходит вверх-вниз, когда он нервно сглатывает. Иисус-блядский-Христос. Не было ничего хуже осознания, что мозг рано или поздно должен утратить прежнюю остроту... По правде сказать, Мэттью надеялся, что до этого момента просто-напросто не доживёт; смерть была далеко не самым страшным, что могло приключиться с человеком - и сейчас, только чтобы в этом убедиться, Мэттью решает сделать хоть что-то общественно полезное. Разнообразия ради... Заодно и проверит собственные способности. Присев перед телом на корточки, жестами он объясняет эпилептику технику контроля дыханием. Мэттью чуть-чуть разбирался в невербальных способах коммуникации, просто от нечего делать - у него как-то был знакомый, работавший в центре поддержки глухонемых. Глупо было упускать шанс впитать в себя новые знания. Поднапрягшись, он пытается выловить из глубин подсознания фразы. Судя по тому, как пальцы сами находят нужное положение, мышечная память у него по-прежнему работала прямо-таки великолепно; Мэттью не может сдержать облегчённого вздоха. Этот факт, он должен отметить, был даже по-своему забавен: сколько бы языков не впитало в себя его сознание, ни на одном из них он не мог по-настоящему понять их носителей. Это ли не величайшая ирония, усмехается Браун, бросив короткий взгляд на психиатра в отдалении. Он практически уверен, что человек напротив него и сам прекрасно мог бы разъяснить припадочному, чего в его положении делать не стоит ни в коем случае - но извечное любопытство не перебьёшь ничем. Он ни за что не поверит, что Ганнибал Лектер не знает языка жестов. Сукин сын был настоящей ходячей энциклопедией. Пока он тут непринужденно болтал без помощи языка, кто-то из работников уже вызвал скорую. Второй из них, тот, что покрепче, с круглыми от шока глазами упал перед эпилептиком на колени - суета, с которой чужие руки пытались сдержать приступ, была едва ли не более дерганной, чем у самого эпилептика. Закатив глаза, Мэттью вздыхает: он никогда не понимал тенденции к панике тогда, когда дело всего-навсего касалось чьего-то жизненного благополучия. Какого чёрта они мельтешат так, словно их самих пытают по меньшей мере электричеством?.. Пока Лектер занят подготовкой лекарства, Браун решает подсобить немного в вопросах первой помощи. За время работы санитаром у него поднакопилось кое-какого опыта - к тому же, общие знания в области медицины никто не отменял. —Пускай лежит. Не трогай его клешни, по лбу получишь. Переверни его боком. Да не так, идиот, — Мэттью раздражённо кривит лицо, отпихивая офисного планктона, — При мышечных сокращениях голову рефлекторно отбрасывает назад. Черепно-мозговая, кровоизлияние в мозг - слышал что-нибудь? Хочешь, чтобы твой дружок остался овощем? Рассудив, что профессиональный доктор явно лучше знает, что следует в таких случаях делать, он передаёт Лектеру шприц из принесённой клерком аптечки. Тот принимает его с кивком и присаживается перед пациентом на корточки, собранный и по-хладнокровному спокойный. Браун тем временем делает шаг назад: больше он тут всё равно ничем не поможет. Оставалось только отойти в сторону и наблюдать, как кто-то другой выполняет причитающуюся ему работу. И Мэттью отходит - охотно и с превеликим удовольствием, вновь сливаясь с серым фоном стены своей серой рубашкой. Он отпивает из чашки ещё немного. В глазах пляшут искорки. —До чего приятно спасать чью-то жизнь. Сразу чувствуешь себя - я даже не знаю... Богом. Интересно, почему же некоторые люди так рвутся стать врачами?.. Не удосужившись даже бросить на него взгляд, Лектер наполняет препаратом ёмкость прибора. От сквозящего в тоне равнодушия, казалось, стынет кровь в жилах даже у живых. —Медицина. Глазные яблоки человека на полу закатываются. —Политика. Шприц входит в вену. —Журналистика. Бесцветная жидкость змейкой струится по капиллярам. —Армия. Конвульсии стихают. —Сферы деятельности, в которых бóльшая часть внимания уделена власти над чужой жизнью. È cosa veramente molto naturale e ordinaria desiderare di acquistarе... «Поистине страсть к завоеваниям - дело естественное и обычное». Никколо Макиавелли, одна тысяча пятьсот тринадцатый год. Флоренция, — Ганнибал наконец обращает на него бесстрастный взгляд. Не переставая держать два пальца на сонной артерии бессознательного человека, он дожидается, пока кровообращение вновь придёт в норму. —Скука. Мэттью даже не пытается сделать хоть сколько-нибудь впечатлённый вид - ему до лампочки все эти откровения. Он просто хочет к своему доктору. К Фредерику, в смысле... Он уже порядком устал от высокоэрудированных попыток показать, кто в этом дурдоме истинный царь горы. Это было точно так же неинтересно, как и всё остальное в этом проклятом месте. Он мог бы препираться так до бесконечности - да что толку? Полемистом он никогда не был, да и плевать ему на это всё, откровенно-то говоря. Он просто хочет к Чилтону. К своему Чилтону. Он что, так многого просит? Пока Мэттью сетовал на свою нелёгкую судьбу, его коллегу уже оставили в покое. Поднявшись с пола, Лектер даёт напутствия бригаде медиков относительно транспортировки и возможного ухудшения состояния больного. А потом, будто ничего и не было, снова оборачивается к нему лицом. Вытирая руки о полотенце, он вдруг размыкает после длительного молчания губы. Браун только потом понимает, что тот всего-навсего продолжает прерванный внезапной эпилепсией разговор: —Вам стоит отказаться от привычки отдаваться во власть своих желаний. Позвольте дать вам совет... Не как лечащий врач пациенту. Как товарищ, обеспокоенный вашим душевным состоянием, — тут Лектер на долю секунды отрывается от своего занятия, и Мэттью видит мёртвый блеск в зрачках. Их обладатель уточняет вкрадчиво: —Привычки губительны для того, что вы зовёте сильной личностью. —Привычки - это замена счастью, доктор. Я никогда не был по-настоящему счастлив. Расслабленный, Мэттью пожимает плечами. Признание даётся легко, даже слишком: может быть, потому, что оно не значило для него ровным счетом ничего. Все равно, что сказать, будто вода мокрая или курение пагубно влияет на здоровье. Нет ни катарсиса, ни удовлетворения от сказанного - ему просто наплевать. Так же, как бывает плевать недобросовестному хирургу, когда люди жалуются на резь в желудке. Кратковременный всплеск эйфории не считается. Это... Браун облизывает губы. ...это своего рода допинг для подобных ему. Наркотик, позволяющий хоть чуть-чуть испытать то, что было отнято у него при рождении. Замена глубоких чувств одноразовыми лубрикантами из секс-шопа. Ему вдруг невыносимо сильно хочется увидеть своего доктора. Ему, чёрт возьми, нужна новая доза. Он просто обязан удовлетворить свою потребность в эмоциональной зависимости. И он никогда не отпустит этого человека. Только через его - или Фредерика - труп. Потянувшись, Мэттью отходит от стены. Ставит пустую чашку на ближайший кофейный столик, а затем делает шаг по направлению к старому знакомому. Тот с готовностью протягивает ему руку: —Что ж. Встреча была продуктивной. И даже, не побоюсь этого слова, любопытной - однако же время играет против нас. Рано или поздно всем нам придётся друг с другом попрощаться. Берегите себя, Ричард. Тон безучастен, а в лицо ему глядят всё тем же безразличным взглядом. Полагаю, вы не будете против проститься на хорошей ноте - из уважения к сегодняшней разминке. Было забавно. В следующую нашу встречу, мистер Браун, вы будете мертвы. Пожимая ладонь, Мэттью благожелательно улыбается. —Всего доброго, доктор. Был очень рад знакомству. Не беспокойтесь. Следующей нашей встречи не будет. Браун на это очень надеется, по крайней мере. Чтобы увидеть глаза другого человека, ему пришлось чуть поднять взгляд: Ганнибал был значительно выше. Это тоже раздражало. Несильно, но тем не менее. Мэттью определённо не будет по нему скучать. На самом деле, он попытается как можно скорее забыть о сегодняшней встрече, чтобы не портить себе настроение лишними хлопотами. Он просто возьмёт и выбросит это из головы, ненужный и бесполезный мусор. Пока Лектер отворачивается и говорит с кем-то по мобильному, Браун ускоряет шаг. Мэттью особо не вслушивается, ибо не то чтобы ему это особенно интересно - но одно-единственное предчувствие всё же привлекает внимание и заставляет чуть склонить в сторону звука голову. Человек у окна расслабляется; поправляет кисть с телефоном у уха - а после взглядом указывает куда-то за окно. Мэттью не хочет знать, что там, но все же идёт... Идёт быстрее; любопытный, что же такого хотел показать ему добрый доктор. Когда он шагает мимо проходной, коллеги хлопают его по плечу, кричат что-то ему вслед, зовут выпить или посидеть с ними, а может, отпраздновать рождение чьей-то дочери, да, сегодня в семь, без тебя не начнём, приходи непременно, они смеются и приветливо качают головами в такт, улыбки светятся подобно прожекторам самых ярких созвездий, голоса перекрикивают и накладываются друг на друга... Мэттью не слышит. Мэттью глядит в одно конкретное направление: туда, куда ему кивком указал человек с телефоном в руках. Быстрого взгляда было достаточно; достаточно, чтобы глаз успел зацепить форму ФБР на парочке вошедших в здание, которую не перепутать ни с чем. И голос доктора Вербински, отзвуками наковальни гремящий в самых недрах черепной коробки. Адресованный - Браун уверен в этом на все сто процентов - вовсе не собеседнику на другом конце провода. —Они знают. Сердце пропускает пару ударов, прежде чем забиться с удвоенной силой. Тело прошибает пот. Мэттью идёт быстрее.

***

Еще на пороге их с Фредериком дома, даже не разуваясь, он оповещает о своём прибытии: —Собирайтесь, доктор Чилтон. Мы переезжаем. Заявление на увольнение я уже написал - и за себя, и за вас. Вашу подпись нетрудно подделать. Грохот на кухне красноречиво показывает, что его услышали. Спустя минуту оттуда выглядывает и его источник. —Что?! Какого чёрта на тебя нашло?.. — Фредерик замирает в дверях с веточкой собачьей петрушки между пальцев, — Не припомню, чтобы ты был параноиком. На тебя не похоже. Обеспокоенный, он взглядывается в его лицо. Мэттью отмахивается. —Это не паранойя. Это полиция. Хотя я бы предпочёл, чтобы было именно первое... Сосредоточенно пытаясь вспомнить, куда дел подаренный доктором галстук, он упихивает вещи в сумку. Параллельно с этим он насвистывает под нос что-то из ранней коллекции "Pink Floyd" - до тех пор, пока не натыкается на пристальный взгляд извне. Скрестив руки на груди, Чилтон смотрит на него с упрямством барана, а после преграждает ему выход из комнаты: —Если ты не объяснишь, что происходит, сейчас же, я вызову сюда копов самостоятельно. Браун вздыхает. Ему хоть раз могут просто поверить, безо всяких лишних подозрений и расспросов?.. Вопрос риторический, но всё же. Сдавшись, он невозмутимо качает головой: —ФБР. Спустя три года они добрались и досюда. Рыщут. Вынюхивают... Вряд ли нас с вами, впрочем, но я бы не стал рисковать. Да, Мэттью предполагал, что знает, по чью именно душу пришли легавые. Пришли на самом деле, он имеет в виду. Доктор Вербински даже не удосужился сменить свои дизайнерские костюмы на что-то менее претенциозное; воистину, гордыня губит людей. Как хорошо, что Мэттью обычно таскает единственную свою линялую рубашку и в ус по этому поводу не дует. Кроме того - эта же рубашка нравилась и Фредерику. К слову, о нём; в лицо Мэттью вдруг пытливо всматриваются, так, будто надеются увидеть там что-то сокрытое от чужих глаз. Что странно, хмыкает Браун - от этого человека он не скрывал ничего и никогда. Ну, почти. Все ещё по уши в подозрениях, Чилтон хмурится: —Как узнал? —У меня... Профессиональная интуиция, — уклончивый ответ. Мэттью не очень хочется, чтобы доктор волновался. Он открывает было рот, чтобы сказать что-то еще - но тут же замирает. Две фигуры бок о бок стоят напротив кухонного окна. Только одна из них - бесформенная, с иссиня-черными рогами и месивом вместо лица. Только он гнилью посреди оазиса вырисовывался на фоне цветущих ив; второй человек его не интересует. Мэттью сжимает ладони в кулаки. Только идиот бы подумал, что этот человек выбрал своим маршрутом до ближайшего аэропорта именно этот путь. Пара мелькает всего на мгновение - но и этого хватает, чтобы разглядеть едва заметную полуусмешку на восковом лице маски. Уголки губ самого Мэттью непроизвольно дергаются вверх, обнажая сокрытые обычно клыки, и он практически может ощутить на зубах вкус отнятой жизни. Как бы ему хотелось, чтобы эти клыки обагрились кровью Ганнибала Лектера. ...его отвлекает раскат грома далеко-далеко в небе. Когда там успел начаться ливень?.. Когда Браун переводит глаза на лесополосу снова, фигур за окном уже нет. Зато есть Фредерик с резко осунувшимся выражением лица - который как раз секунду назад таращился на улицу. —Что-то не так? — небрежно Мэттью теснит человека к столику в глубине кухни. Так, чтобы ещё больше заслонить угол обзора из окна. В ответ он слышит сдавленный вздох. —Мне просто... Мне показалось... — Чилтон бормочет, бледнея всеми оттенками пепельного; нервно поправляет галстук, — Неважно. Заметив, как Мэттью под шумок сцапал пакетик с фастфудом, он вырывает его прямо у него из рук. Целлофан меж пальцев трещит жалобной трелью, мерзким и противным шуршанием, и Чилтон возмущенно шипит; так, что даже забывает про видение, свидетелем которого чуть было не стал: —Выплюнь эту дрянь, бога ради! Я не для того приучаю тебя к нормальной еде, чтобы ты тащил в рот всякую гадость... За полтора доллара с ближайшей заправки. Выплюнь, говорю! Лёгкий толчок в плечо болезненен. Мэттью пытается подхватить падающий кусочек крекера, но его уже бесцеремонно выхватывают у него из-под самого носа. А потом, с удивительной меткостью для человека, ни разу не державшего в руках пистолет, отправляют в мусорную корзину. Мэттью вздыхает. —Что угодно, доктор, — он улыбается. Чилтон бросает на него удивлённый взгляд. —Хм?.. Браун слизывает остатки крошек с губ. И повторяет: —Для вас я сделаю всё, что угодно. Не давая доктору вставить ни слова, он продолжает - мягко, тягуче растягивая гласные: —Цель любого из гладиаторов, от низшего до высшего звена - делать всё, что прикажет император. Мне всегда нравился Древний Рим, помните? А потом, радостно сверкнув глазами: —Можете даже намордник на меня нацепить! Тот, что вы зачем-то прячете в куче старых кассет. Извините, я не смог удержаться. Я любопытный. Фредерик багровеет от кончиков ушей до самого своего основания шеи. —Я не... Это не то, что ты... Я просто с детства мечтал о собаке. Надеялся, что, если мы где-нибудь осядем, будет возможность её завести... Браун приподнимает бровь. —В таком случае, это должна быть очень большая собака, доктор. С человека размером, я думаю. Краснота на шее Чилтона становится ещё заметнее. С хрипловатым смехом Браун пододвигается ближе. —Не стоит стыдиться своих желаний, — Мэттью мурлычет, ластясь и подставляясь под руку, — Ваши желания - то, что вас определяет. Глупо было бы от этого отказываться, вы так не считаете? О, Мэттью много может рассказать о желаниях. Преступно много. Конкретно сейчас, правда, желание было всего одно. Чилтон ахает, когда одним движением его укладывают на диван. Браун наклоняется ближе. —Я - ваше мёртвое солнце, доктор, — он шепчет; легонько и невесомо совсем прикусывая мочку уха, — Мой свет не несёт тепла... Но зато его лучи не опаляют всех, кто подберётся слишком близко. Везде есть свои плюсы. Проникновенный взгляд. Ледяные пальцы на бёдрах. И вы нуждаетесь во мне так же сильно, как и я в вас. Мэттью этого не говорит. Не видит смысла; сейчас ему важно другое. Ластясь под докторову руку, прямо-таки врезаясь лбом в ладонь, он бормочет (как ему кажется, неслышно): —«Гав». Ну или что, или «мяу»... —А?! Фредерик замирает, глотает широко распахнутым ртом воздух. На какое-то мгновение кажется, будто тот сейчас нырнет в аквариум к рыбкам: настолько у ошеломленного доктора был нелепый вид. А Браун хихикает. Тут же вновь серьёзнеет, впрочем, стоит ему осознать, что нелепость эта оправдана... Вряд ли его личный психиатр поймёт что-то из его скомканных заверений на этот раз. Мэттью ведь много-много раз пробовал объяснить; подобрать слова, целостные и простые для восприятия непосвящённого в это дело человека. "Представьте, будто наблюдаете за салютом из-за крепко задвинутых штор." Или: "У вас есть хрусталик, но ваши светочувствительные клетки мертвы." Иногда он пытался совсем уж по-простому: "Смотрели когда-нибудь через мутное стекло бутылки на звёзды?" Даже так Фредерик не мог понять его по-настоящему. Забавный парадокс: проникнуть в бездну вакуума способен только чистый, стопроцентный эмпат. Это не под силу никому другому, ибо лишь противоположное растворяется друг в друге без остатка - и Мэттью, последний раз ткнувшись носом в тёплую ладонь, поджимает упёрто губы. Он не хочет никакого эмпата. К чёрту эмпатов. Он хочет Чилтона. Своего собственного Чилтона. Лично он не видит в этом желании ничего плохого: чувство собственничества, в какой-то мере, тоже являлось чувством. И уж его Мэттью понимал куда лучше, чем всё остальное вместе взятое. Он урчит и ужом вьётся вокруг чилтоновской талии. Изо всех сил стремясь заглянуть мёртвым своим взглядом в глаза - так, чтобы Фредерик понял, насколько сильно он его боготворит. Вам невероятно повезло, что я выбрал в качестве своего объекта собственничества именно вас. Я крайне бережно отношусь к вещам. Со мной вы будете в безопасности... Браун сглатывает в предвкушении. Цель любого полузащитника - оберегать вверенную ему территорию. Только благодаря вам я нашел своё место в жизни. За всем этим делом он даже не замечает, как Фредерик уже отстранился, и теперь нетерпеливо щёлкает у него перед носом пальцами: —Мэттью! Ты можешь хоть иногда не отключаться с синим экраном смерти вместо лица?.. У меня такое чувство, будто я живу с компьютером! Моргнув, Браун усилием воли возвращает на лицо прежнее - озорное - выражение. —Простите. У меня нет такой функции, — он со смешком жмет плечами, — Но вы можете покопаться в моих настройках. Чилтон фыркает. —Спасибо, обойдусь. Уже покопался - в клинике. После твоего рассказа о газовой плите и чьём-то последнем Дне Рождения как-то нет больше желания. У меня очень хрупкое душевное здоровье. "Достаточно хрупкое, чтобы не испытывать ни малейших мук совести, пичкая пациентов психотропной дрянью во славу своего эго?"— с губ почти срывается язвительный комментарий, но Браун вовремя прикусывает язык. Ему не очень-то хотелось портить доктору настроение. В конце концов, именно за это он ему и нравился; пропасть между ними колоссальна - но не так колоссальна, как кажется на первый взгляд. Мэттью очень этому рад. Возможно, даже больше, чем подаренному Фредериком галстуку с уточками, который он отыскал-таки в завалах гардероба. Он его просто обожает. —Гордитесь, доктор Чилтон... У социопатов крайне редко бывает настолько сильная кому-то преданность. Браун усмехается. —Я, в некотором роде, исключение. Потому что я ждал этого слишком долго. —Преданность, значит? Не одержимость? — Фредерик иронично отталкивает его руку подальше. Он издевается. Мэттью ведёт плечом. —Разницы нет. Это одно и то же. Наклонившись, он вовлекает человека в поцелуй. Жёсткий и терпкий, едкой язвой вгрызавшийся в куски плоти. Чем-то напоминает бритвенный укус: настолько же остро, насколько и приятно. Чилтон на такую любвеобильность лишь фыркает - но в поцелуй все же вовлекается с охотой. Может быть, доктор просто был своего рода мазохистом. Отстранившись спустя пару секунд, он оценивающе его разглядывает с ног до головы. Замечает как бы между прочим: —Надо же. Выглядишь по-домашнему. Не так страшен чёрт, как его малюют. —Полная бесчувственность - всего лишь страшная сказочка для нуарного эффекта. В реальности такого не бывает. Вы и сами в этом прекрасно убедились... Пожав плечами, Мэттью доверчиво подставляет горло: демонстрация беззащитности и уязвимости. Раскидывает в стороны руки-ноги и смотрит, глядит преданно в лицо, всем своим видом выказывая покорность. Он хлюпает влажно носом и тихонько поскуливает, когда нежные пальцы касаются местечка за ушами. Приятно. Даже очень. Из горла само собой вырывается хныканье, потому что Фредерик, черт-его-дери, прижал колено к его паху и убирать в ближайшее время явно не намеревался. —Пожалуйста... М-можно... Можно?.. — он находит в себе силы на хриплый выдох. Лучевая кость дрожит от напряжения, когда он всеми силами пытается удержать руку от того, чтобы ухватить человека за горло. —Встань на колени. Я хочу, чтобы ты на меня посмотрел. От властного тона тело пронзает заряд. В каком-то смысле, только теперь Мэттью может понять желание отдельно взятых личностей заиметь настоящего друга. Без таких моментов и правда было довольно одиноко. Он тоже... Тоже всегда хотел друга. Самого-самого лучшего. Самого интересного. Такого, какого не было больше нигде. Когда его рывком ставят вниз, колени касаются жёсткой поверхности пола. Браун смотрит. Смотрит на то, как единственный человек из ныне живущих распоряжается им так, как этого не смог бы сделать никто из людей; это не преувеличение - всё их превосходство всегда было лживым. Мнимая, абсолютно ничего не значащая иллюзия... У них никогда не было над ним власти. Ни у кого из них, от тупиц-знакомых с мозгами размером в горошину до чёртовых бюрократов в Конгрессе. Ни у кого, кроме него. Все ещё стоя перед доктором в коленопреклонном положении, Мэттью раскидывает в стороны руки: если его решат сейчас ударить ножом в горло, он не будет сопротивляться. Но он знает, что Фредерик никогда этого не сделает. Не сможет просто - да и не захочет. В конце концов, кому, как не Чилтону, знать, насколько приятно иметь власть над таким человеком. Во всем мире не было чувства прекрасней власти. Не зря же он коллекционировал социопатов самых разных сортов в свою стеклянную баночку... Глупое, невероятно глупое желание - но вполне понятное, усмехается Браун. Ни одному нормальному человеку не совладать даже с горсткой ему подобных; любая неправильная вещь при попытке с ней поиграть воспроизведёт неправильный же алгоритм действий. Может, в будущем восстание роботов пройдет по такому же сценарию? — задумчиво выдыхает Браун, пока кусает в каком-то загадочном возбуждении губы. Мэттью вообще, положа руку на сердце, очень надеется, что в будущем его доктору не придет в голову перейти дорогу кому-нибудь ещё из завсегдатаев клиники для душевнобольных преступников... Он не очень-то любил контактировать с такими людьми. И уж точно он ненавидел контактировать с чёртовыми психопатами, которых и переиграть-то в их собственной игре нереально. Даже ему. В игре с такими любая забава из футбольного матча в самый неподходящий момент превращается в чемпионат по кёрлингу. А из него - в нечто среднее между шахматами, бадминтоном и заплывом на дальние дистанции. По правилам, известным одному чёрту и им самим. Браун почти сплёвывает на пол; невероятно трудно контролировать того, кому наплевать почти на всё, что есть в этом проклятом мире. Того, кто не боится ни бога, ни дьявола - ни собственной совести. "Трудно", однако, не всегда означало "невозможно". ...Мэттью сглатывает. И приоткрывает трепетно рот, вбирая всё, что ему только могут дать. Едва-едва касаясь чужого органа зубами и впуская в себя всё до последней капли. Уголки губ слегка приподняты: его вот, к примеру, всё же можно контролировать. Чуть-чуть; самую малость. Его просто надо было хорошенько попросить. Он же не зверь какой - он прекрасно понимает человеческую речь... Особенно, если она исходит из уст нужного человека. Чувствуя, как член достигает задней стенки горла, он гортанно урчит. Обхватывает ледяными своими пальцами бёдра, ртом поближе прижимаясь, и проглатывает всё без остатка. Фредерик усмехается; ухмылка отдаёт чем-то жестоким. Браун почти уверен, что ему доставляет невероятное удовольствие созерцать его нынешнее положение, едва он замечает холодный блеск в глазах напротив. Холодный - но не безразличный. Именно поэтому Мэттью не возражает. Только этот человек мог теперь выбрать, использовать его таланты во благо или нет. И если всё же во благо - то в чьё? Вам решать, доктор Чилтон. Пульт управления в ваших руках, — хитрый взгляд из-под полуприкрых век. Судя по тому, с каким напором внутри него двигаются, его бывший психиатр об этом прекрасно осведомлён. Он хватает его за затылок, силой склоняет голову ниже. Жёстко; но не настолько, чтобы привести Мэттью в бешенство. Просто демонстрация доминации. Браун охотно отсасывает доктору с удвоенным рвением. До тех пор, пока, задев нечаянно шрамы на пепельно-бледной коже, он не оказывается отброшен назад. Впрочем, Фредерик не хотел - Мэттью видит это по глазам, виноватым и испуганным, как у домашнего енота. Фредерик правда не хотел так реагировать... Тем не менее тот вдруг отворачивает от него лицо: скорее по привычке, чем от реального стыда своего уродства. Чилтон до сих пор не мог привыкнуть к травме - хотя, казалось бы, давно пора, спустя столько-то времени. Браун ведёт плечом; ему-то всегда нравилась необычная внешность. Кроме того... Шрамы, будь то физические или душевные, были одним из лучших украшений, которое только может быть на теле человека. Их след, личная опознавательная черта, позволяющая выделить нужное из сотен тысяч таких же; так он отличал их друг от друга. Браун же не виноват, что у них у всех однообразные лица. Зато травмы - у каждого свои. Удобно. Психиатр издаёт тоненький писк, когда его опрокидывают на кровать и прижимаются губами к рубцованной коже. Ему нравится. Мэттью доволен. Мэттью старается сильнее, он приближается вплотную и покрывает поцелуями каждый сантиметр изувеченной половины лица - в стремлении открыть наконец Фредерику глаза на весь свет его совершенства. Запомните, доктор Чилтон... Судорожный вздох. Если что-то кажется вам неестественным уродством... Фредерик царапает ухоженными ногтями кожу на его плечах. Таким, чего не должно существовать в принципе... Трепетное касание уголками губ обвисшего века. Всегда найдется тот, кто придёт от такого в восторг. Где-то там, на другом конце Земли, будет тот, кто примет и растворится в этом уродстве без остатка... Ледяной холод пальцев. Кто-то, кому и в голову не придёт назвать вашу особенность увечьем... Он глядит в ярко-изумрудную радужку. В неё - и в блёкло-белую плёнку повреждённого глаза. Он не может заставить себя отвести взгляд. ...надо просто поискать. Улыбаясь, Мэттью вовлекает Чилтона в кусачий поцелуй. Ему кажется, что впервые в жизни он близок к чему-то, напоминающему слёзы. А может, ему просто нравилось ощущение чужих губ на своих собственных. Неважно. Вжимаясь всем телом в чужое, он чувствует, как течёт по венам густая кровь. Тёплая, человеческая, по-настоящему живая кровь - Браун не чувствовал такого уже очень-очень много лет. Фредерик гортанно стонет и прижимает его ближе. Так близко, насколько позволяют все его силы, натренированные после кучи покушений в спортивном зале. Мэттью по-прежнему улыбается. Чилтон проникает ему под кожу жгучим пламенем.