Ярко-красные дни

расскажи мне о том сне, где мы вытаскиваем тела из озера и снова одеваем их в теплую одежду

Ричард Сайкен — Шахерезада

I. Олег Он говорит Серый, но слова теряются в звуках, а звуки вибрируют в голове, и голова вибрирует тоже, если положить руки на затылок, то можно будет почувствовать, как пульсирует череп, как сжимается и расширяется кость в ритме танцпола, а вспышки света пробегают по коже, и тело кажется то болезненно неживым, то неестественно настоящим. Он повторяет Серый, прикасается к обнаженному, блестящему плечу, свет вспыхивает снова, смуглая кожа становится синевато-белой, и на мгновение он видит, как эта мертвенная белизна перетекает через прикосновение, как Серый заражается от него болезненным биением в черепе, становится таким же полунастоящим, как и он. Но Серый оборачивается — и мгновение заканчивается. Никого в этом клубе, во всем этом городе, а может быть, и во всей стране нет живее и настоящее, чем Серый, во влажной от пота майке, с выбившимся из хвоста прядками волос, прилипающими к лицу при каждом движении; он пытается стряхнуть со лба назойливые волосы, морщит нос, когда не получается их сдуть. Олег проводит ладонью ему по лбу, заправляет пряди за ухо. На контрасте с разгоряченной, мокрой кожей собственная рука кажется слишком сухой. Он говорит: — Я у бара, ок? Не теряй. Серый кивает — и вот уже снова пряди падают на лицо, как будто Олег к нему и не прикасался, он снова пытается их сдуть, мотает головой. — Не скучай там, — Олег скорее читает это по губам, чем слышит на самом деле, Серый даже не пытается перекричать музыку, он смотрит по сторонам, как будто уже потерял интерес, как будто не было никакого Олега рядом, но тут же поворачивается к нему, прижимается щекой к щеке на секунду, выдыхает на ухо: — Не будешь скучать? Глаза у него блестят так, что у кого угодно еще Олег бы заподозрил самый безумный химический микс в крови, но Серого он знает хорошо — пара коктейлей, громкая музыка, жара, разгоряченная толпа вокруг — и вот он уже ловит волну, ничего больше не надо. Олег мягко отстраняет Серого, говорит: — Не буду. К бару он пробирается почти на ощупь — грохот вокруг становится громче, кажется, что теперь вибрирует не только череп, но и все тело, с каждой вспышкой сильнее раскачиваются качели — кожа то песчано-серая, то красная, как будто припорошенная кирпичной крошкой, все окончательно перестает казаться настоящим, и можно зажмуриться, замереть на месте, пока не стихнут фальшивые звуки, но что будет вокруг, когда он откроет глаза? Он заказывает коктейль, делает большой глоток. Немного отпускает. Он опирается на стойку, начинает дышать ровно, стараясь не попадать в темп с музыкой — войти в свой ритм, а не подчиняться чужому. Он чувствует прикосновение к спине и даже почти не вздрагивает. — Просил же не подкрадываться сзади, — говорит он Серому. Серый убирает руку, прижимается к спине всем телом, он делает так постоянно, и Олег каждый раз говорит — просил же, раньше он по-настоящему сердился и отчитывал Серого за каждую такую выходку, Серый только смеялся или отмахивался, а как-то в очередной раз он подошел неслышно со спины, неудачно прикоснулся к плечу, и то ли Олег погрузился в свои мысли, то ли слишком расслабился и не ожидал подвоха — (то ли слишком устал от слов и решил показать ему действиями, почему его надо слушаться, в первые месяцы в подвале и в первые месяцы после подвала Серый иногда пугал его беспрекословным подчинением, искал дорогу к себе-прежнему медленно, слишком медленно, сначала могло показаться, что никакого прежнего уже нет, и нет поисков себя, а есть только блуждание в бескрайнем болоте безумия, но Олег знал твердо, что разрушенная оболочка и истерзанный дух — это временное, что в Сером есть гораздо больше, чем тело и разум, подо всем этим изломанным, калечным есть нечто несокрушимое, как скала, вокруг которой возводятся и сгорают поселения, и поэтому в первые месяцы он не боялся, что старается зря, но потом, возможно, стал слишком требовательным — и все же Серому нужно было понимать, где можно бунтовать, а какие приказы стоит выполнять беспрекословно, и поэтому) — нет, он даже не ударил его, не по-настоящему ударил, просто скрутил и завалил на пол, произнести это словами заняло бы больше времени, и Серый мог сопротивляться, мог ускользнуть или попробовать отбиться, он уже тогда был в хорошей форме, они уже тренировались несколько месяцев, к нему должны были вернуться рефлексы — но когда Олег очнулся с локтем, прижатым к горлу Серого, когда понял, что натворил — (или когда отстранился чуть-чуть, давая возможность выдохнуть, без слов говоря, что я предупреждал, что так будет, ты знал, ты доволен?) — Серый не пытался вырваться, он смотрел на Олега напряженно и внимательно, и Олег несколько секунд старался поймать в его взгляде хоть что-то узнаваемое, пусть страх, пусть радость, пусть даже сухое, холодное удовольствие от того, что случилась наконец ожидаемая, просчитанная реакция, но лицо Серого было совершенно нечитаемым, и Олег в конце концов отвернулся, поднялся с пола, помог подняться Серому, они вернулись к прерванным делам так, как будто ничего и не было, и Серый продолжил подкрадываться сзади, а Олег продолжил говорить — просил же, совершенно спокойно продолжил, и никогда больше не позволял себе забываться. Так вот, Серый прижимается со спины. — Ты скучаешь, — его голос звучит обвиняюще. Он наклоняет голову, и длинные рыжие волосы рассыпаются по плечам Олега, лезут в лицо — Олег может взять пару прядей в горсть, притянуть поближе и притвориться, что это его волосы, что они вдруг стали одним человеком. — Не скучаю, — возражает он. Он и в самом деле не скучает — его наполняет любопытное равнодушие, что-то из тех дней, когда между заданиями они с командой оказывались в очередной крохотной стране, отправлялись в ближайший город без названия, шли в бар, интуитивно находили места, где будет выпивка, веселье и немного неприятностей, и в двадцатом или тридцатом таком баре Олег вдруг понял, что они все одинаковые, и не имеет значения, чем украшены стены, какие флаги висят снаружи и на каком языке говорят люди вокруг. Сейчас он в очередном таком баре, но с ним Серый, а значит — хоть какое-то отличие. Значит, ему не скучно. Быстрый поцелуй в висок, и Серый садится рядом, в его руках оказывается коктейль — Олег не помнит, был ли он уже с бокалом или успел перемигнуться с барменом. — Скучаешь, — повторяет Серый. — Просто не в моем вкусе вечеринка. Серый уже успел распустить волосы, улыбается, накручивает прядь на палец. Олегу кажется, что его пытаются гипнотизировать — он подчиняется, медленно прикасается, очерчивает форму локона, от пробора до кончика, до последнего завитка. Волосы под пальцами мягкие и, когда он отводит руку, аромат от них тянется вслед за рукой, наполняет воздух — нежный, обволакивающий запах чистоты, ванили и сладости, такой округлый, что хочется собрать губами, покатать на языке. — Давай поедем в Любляну? — говорит Серый. — В Любляне совсем тоскливо. Может, ему сейчас и подошло бы что-нибудь такое, чинная столичная вечеринка, он не хочет, чтобы было веселее, он только-только перестал видеть кирпичную пыль на руках, но мысль о том, что придется садиться за руль, кажется почти невыносимой, хотя до Любляны всего полчаса, может быть, минут сорок, если не гнать. — Давай уйдем? Мы все уже посмотрели. Они ведь приехали сюда, чтобы взглянуть на местность, где им предстоит встретиться с тем вором, которого Серый нашел в даркнете; Олег приехал взглянуть, это его обычно заботит расположение входов, выходов и тупиковых коридоров, он может сориентироваться на незнакомой местности за пару секунд, но предварительная подготовка — это правильно; а Серый, едва они зашли, начал пританцовывать, кажется, совершенно искренне забыл, почему они здесь оказались, и у Олега, получается, было две цели на вечер — сверить найденный в интернете план здания с реальностью и не мешать Серому веселиться, ровно в два раза больше, чем обычно. Но вот он говорит — мы уже все посмотрели, вот такой изящный повод уйти. Кажется, со второй целью у Олега не очень получилось. — Не хочу, — говорит он. — Мне просто нужно собраться с мыслями, ладно? — Поднимемся наверх? Олег воспроизводит в голове схему клуба — внизу бар и танцпол, наверху туалеты, столики с видом на танцующую толпу и полукругом крохотные кабинки, на плане скорее отгороженные ширмами столы, чем по-настоящему места уединения; но они поднимались наверх, когда только пришли, и обнаружили, что предполагаемые столы отделены от зала зеркальной стеной, на которой не сразу удалось разглядеть обитые бархатом двери — то ли выпавшие части зеркал, то ли отражения черных, нечеловеческих фигур. — В комнату для привата? — не удерживается Олег, и Серый смеется так звонко, как будто только что услышал лучшую шутку в жизни. — А хочешь приват? — говорит он, не переставая смеяться. Олег пытается понять, что нужно ответить — он шутит, он намекает, он проверяет? Не понимает ничего, мысли вязкие, от невозможности нормально соображать почти больно. Тело снова начинает дрожать, подчиняясь ритму клуба. — Давай поднимемся, — говорит он. Он ответил на шутку? Он согласился? Он провалил проверку? Серый тянет его за собой через толпу, вверх по лестнице, Олег замирает на мгновение — слева тонкие, почти невесомые перила, если швырнуть в них человека, выломается целый пролет; справа огромное зеркало во всю стену, как будто собранное из осколков, мигающий свет преломляется в них, разбегается в стороны, умножается стократно, и это почти невыносимо. Олег вглядывается в один из осколков, ловит взгляд двойника за стеклом. Двойник улыбается. У двойника растрепались волосы, лоб блестит от пота, зрачки каждое мгновение меняют цвет. Двойнику все нравится. Ты отлично сливаешься с толпой, Волков. Ты отлично делаешь вид, что не происходит ничего необычного. Ты отлично сходишь за своего. Ты отлично… — …отлично выглядишь? — доносится до него, как через пелену. Олег моргает. Двойник продолжает улыбаться, но теперь, пожалуй, немного глуповато. Больше ничего не говорит. Серый, сделав шаг назад, кладет голову ему на плечо, и Олегу снова кажется, что блестящая в искусственном свете рыжая грива принадлежит им обоим. — Говорю, любуешься собой? Отлично выглядишь, — повторяет он. — Красавчик, — говорит Олег. Он раньше часто это слышал, даже кое-кто из сослуживцев пытался так называть — в шутку, естественно, да и Олег быстро пресекал. Но теперь, после всего… Может, окружение было неправильным, не тот контекст — одно дело, когда ты выбираешься в увольнение, на гражданку, и не то чтобы ищешь внимания, а просто не против его получать. Другое дело — когда ты в бегах. Когда ты сам все про себя понимаешь, и это все совершенно безжалостное. Не жестокое, не оскорбительное, а холодное и окончательное, как на приеме у очень дорогого врача. Как когда вскрывают наживую, чтобы вытащить застрявшую где-то в петлях кишечника пулю, вместо анестезии у вас только глоток местного самогона, и ты сначала терпишь, потом орешь и дергаешься, потом, кажется, умираешь, а потом боль уходит и не остается ничего. — Красавчик, — повторяет Олег, глядя на двойника за стеклом, крутит на пальце рыжий Сережин локон — как тот сам делал пять минут назад. Олег оставляет двойника скучать в одиночестве, следует за Серым. Вечеринка в самом разгаре, но наверху неожиданно тихо. Пожалуй, можно было бы не уединяться, сесть за один из пустующих столиков, поближе к стене, куда музыка долетает только обрывками, а цветные всполохи не добираются совсем. Полумрак, тишина, выбрать место, откуда хорошо просматривается весь этаж — как будто ведешь наблюдение за объектом. Серый тянет его дальше, ломая картинку. Это почти физическое ощущение — он знал, что делать дальше, а теперь послушно идет за Серым, ноль понимания ситуации, остается только подчиняться приказам. Иногда тебе приказывают, не объясняя, к чему все идет. Это нормально. Ты сам делал так же. Он представляет себе двойника за стеклом, как тот улыбается шире. Красавчик, произносит он одними губами. И такой бардак в голове. Только подчиняться и остается. Он подчиняется Серому без вопросов — экскурсии, вылазки, исколесили крошечную Словению вдоль и поперек, всего двадцать тысяч квадратных километров, как два Ливана или один Израиль. В Ливане Олег был раз пять, если не брать в расчет транзиты до Дамаска и Тартуса, в Израиле ни разу. Он прикладывает известные ему пейзажи к сонным предгорным городкам, к тихим чистым улочкам. Он прикладывает известного ему Серого к тому, который сейчас с ним — который улыбается, тащит его в клуб, самозабвенно танцует и смотрит так, что в другой ситуации Олег использовал бы слово влюбленно. Ему чудится в этом взгляде та же фальшь, что и в довольной улыбке двойника за стеклом. То же самое он ощущает, прогуливаясь по каменным дорожкам в очередной крошечной деревне, разглядывая цветочные бордюры, аккуратные домики с красными крышами, спускающийся с гор туман. Вглядываясь в стертые от времени камни под ногами, Олег однажды думает — залитыми кровью они выглядели бы честнее. Думает, что стоило бы чувствовать вину за то, что он вот такой поломанный, притащил за собой войну туда, где ее нет и быть не может. Не чувствует ничего. Нет таких мест, куда не может прийти война. Вечеринка в разгаре, а кабинки заняты не все, некоторые двери приглашающе приоткрыты. Наверное, аншлаг будет позже. Они занимают ближайшую к выходу, дверь мягко захлопывается, Олег поворачивает замок на ручке. Тут же думает — двусмысленный жест. Здесь уединяются, чтобы быстро перепихнуться, дверь закрывают, чтобы никто не потревожил, и антураж соответствующий — кожаный диван слишком низкий, свет слишком приглушенный. Здесь не закрываются, когда хотят перевести дух. Картинка не складывается. Пожалуй, Олег даже может представить их с Серым в этой комнате — в другое время, в другом месте. Не так. Ему хочется сделать что-то, чтобы хоть немного прикрутить горчащее на языке ощущение неправильности. Он смеется, говорит: “Блядушник”, обводя взглядом комнату. Серый ему вторит. Они улыбаются друг другу, падают на диван, а Олег все еще не понимает — они здесь, чтобы обсудить грядущую встречу? Или потому что он внезапно раскис от громкой музыки? Или..? Ему хочется сказать — Серый, Сережа, хочется положить руку на голову, пропустить пряди между пальцев, прикоснуться к затылку и, может быть, хотя бы так поймать отголосок его мыслей. Серый смог бы объяснить происходящее — если бы захотел. Но Серый редко что-то объясняет — это не в его стиле. Серый делает, что считает нужным, не отвлекаясь на слова. И вот сейчас он встает с дивана — Олег думает, что они наконец-то уйдут, и на улице станет попроще, а в отеле будет совсем хорошо, они пожелают друг другу доброй ночи, разойдутся по соседним комнатам одного номера, как случалось во все дни раньше, во все дни с тех пор, когда они снова стали селиться в отелях, когда Олегу больше не нужно было подбирать квартиры или дома на окраинах, с нормальным подъездом для машины, с двумя-тремя путями дополнительного отхода и с приличной звукоизоляцией. Они давно уже не живут так. И вот Серый встает с дивана, и вместо того чтобы направиться к выходу, говорит: — Потанцевать для тебя? Пять минут назад он шутил про приват, и сейчас вроде бы продолжает в том же духе, но теперь звучит иначе. За стенами затихает музыка. Олег думает — мир истончается и исчезает, а мы заперты здесь до конца времен. Что бы я сделал в такой ситуации в первую очередь? — Давай, — говорит он. И происходит то, что уже случалось раньше, случалось бессчетное множество раз, случалось в последний раз так давно, когда жизнь была другой, когда они оба были другими — нет, он был другим, без изъедающего душу ощущения потери, без чувства собственной неполноценности, а Серый всегда был настоящим, цельным, живым, всегда был центром картины — происходит то, что он смотрит на Серого, и мир вокруг перестает существовать. Последнее время он не разрешал себе смотреть. Отводил взгляд вовремя. Говорил — тебе это не нужно. Ему это не нужно. Вам это не нужно. Посмотри, куда привела вас твоя одержимость. Ты знаешь, как это бывает за рулем — разгоняешься, смотришь только перед собой, забываешь про зеркало заднего вида, вжимаешь педаль в пол, мир сжимается до точки на горизонте, щуришься, пытаясь добавить точности, не замечаешь несущийся наперерез автомобиль, не замечаешь человека на обочине, не замечаешь целую толпу людей, не замечаешь взрывы, не замечаешь летящую в тебя пулю, не замечаешь еще четыре пули, одну за другой. Серый сбрасывает ботинки, небрежно наступая на задники. Мир сжимается. Олег представляет, как Серый так же небрежно стянет через голову майку, щелкнет молнией, лениво шагнет вперед из упавших на пол брюк, окажется перед ним обнаженным. Картинка сминается, фантазия становится такой же нереальной, как и звуки за стеной. Серый переступает с ноги на ногу, как будто ему вдруг стало неуютно стоять босиком. У Олега длинные пальцы, и раньше он любил смыкать ладонь на щиколотке Серого, говорить — смотри, не хватает чуть-чуть, чтобы обхватить целиком. Вот такие у тебя тонкие кости. Смотри — одной моей руки достаточно, чтобы удерживать твои руки сведенными над головой. Серый делает шаг вперед. В полумраке его кожа кажется сияющей, как грани бриллианта. Смотри — моя рука накрывает твою полностью, когда я показываю тебе, как правильно держать пистолет, как фиксировать его, как следить за движущейся мишенью. Серый качает головой, и волна локонов приходит в движение, они кажутся то розовыми, то золотыми, ложатся разноцветными слоями, как небо на рассвете в пустыне. Смотри — трех моих пальцев достаточно, чтобы заставить тебя скулить. Он никогда не танцевал так — только для меня, думает Олег. Наверное, именно поэтому приватные танцы всегда казались ему странным и неловким занятием. Представлял, что непонятно будет, куда девать руки, куда смотреть, когда можно прикасаться и можно ли вообще. Оказалось — все понятно. Серый поворачивается вокруг себя, на мгновение превращается в кого-то смутно знакомого, человека без лица. Олег хочет подняться, подойти со спины, отвести в сторону копну волос, положить голову на плечо. Узнать этого незнакомца поближе. Но Серый снова с ним, не отводит больше взгляд, Олег смотрит прямо в ответ. Серый делает еще шаг вперед, еще, наклоняется так, что между их лицами теперь не больше полуметра. Можно прикасаться, думает Олег. Из розово-рыжих локонов выбиваются тонкие волоски, поднимаются, притягиваясь к его ладони. Олег пальцами разделяет пряди, прикасается к голове, легко тянет на себя — и он ближе, ближе, мир сужается еще и еще, нет никакой точки на горизонте, есть только он, его волосы, его глаза, его губы, он произносит что-то, но ритм возвращается, и Олег отпускает себя, говорит — сейчас мы станем еще ближе, сейчас я нажму пальцами сильнее и проникну ему под кожу, проникну в череп, проникну в разум, узнаю, о чем он думал все это время, когда улыбался как будто флиртуя, чего он ждал, о чем молчал. — Сережа, — заглушая гул в голове, говорит он. II. Сережа Он говорит Серый, а потом Сережа видит его в зеркале. Фигура вырастает в дверном проеме, но дальше не идет — замирает на пороге, как будто натыкается на невидимую стену. — Мы никуда не опаздываем, — мягко говорит Сережа и почти добавляет округлое и ласковое «Олеж», но все никак не может произнести правильно — так, чтобы и правда казалось ласковым. Это постоянная борьба с сопротивлением языка: сказать и не сфальшивить. Раньше это давалось Сереже легко, а теперь он все больше молчит, пересказывает Олегу книги по истории искусства, обменивается с ним репликами, которые никто из них не вспомнит на следующий день. Олег кивает, и еще несколько секунд они оба не двигаются. Олег на пороге Сережиной комнаты, Сережа у заставленного косметикой туалетного столика. И только когда дверь закрывается, Сережа снова дотрагивается до лица, постукивает по коже, вбивая тональный крем. У него кожа такая тонкая, что просвечивает, и к скулам из-под век ползут венозные сосуды. Он проводит пальцами по щеке, чувствует все неровности, и только что нанесенная косметика смазывается, съезжает, как если бы на холст плеснули водой. Потом он наносит блестки — туда, где слишком много веснушек, где кожа под глазами кажется припухшей, где росчерк шрама проступает под слоем тональника – и выходит в гостиную. Кондиционеры в отеле работают на полную мощность, и изящный фасад, как наросты, покрывают железные коробки. Из некоторых вода сочится на плитку, и Сережа морщится — в путеводителе все выглядело совсем не так. Он тогда спросил: кто вообще покупает бумажные путеводители? И Олег не стал отвечать, потому что не хотел спорить. Он вообще в последнее время не хотел спорить, так что на пороге ссор они просто расходились по комнатам и следующий день начинали так, как будто предыдущего не было. До бара несутся на такой скорости, будто стараются обогнать ползущее к горизонту солнце. Тут даже вечером жарко, и у Сережи шея под волосами намокает. Нужно было собрать их в хвост. — Закажи мне что-нибудь, — просит Сережа. Они только пришли, а у него уже голова раскалывается, и вспышки разлитого по танцполу света забираются под кожу. Цветные блики похожи на стеклышки в калейдоскопе, но узор никак не складывается. Они еле нашли столик, а Сережа только и думает о том, как бы уйти поскорее. Олегу в таких местах нравится, он чувствует себя в своей тарелке, легко движется в толпе, танцует — Сережа смотрит за тем, как легко он двигается, как натягивается на его груди ткань рубашки поло. В ее вырезе видны темные волоски на груди, и цепочка кулона серебрится. Он разбирает Олега на мелкие детали и каждую запоминает, как будто это поможет задержать Олега и сохранить его, как насекомое в янтаре. Иногда Сереже кажется, что Олег чувствует себя уверенно везде, где бы ни оказался. Сережа же день за днем преследует тень себя прежнего, и не надеясь однажды догнать. Они уже ездили к Бледскому замку, выбирались на целый день в маленькие городки, разбросанные по предгорьям Альп, обедали в небольших кафе, владельцы которых не говорили по-английски. Сережа предлагал, Олег соглашался, и на следующий день они садились в самый нелепый из найденных в местном прокате автомобилей и ехали осматривать достопримечательности. Так что когда Олег захотел в бар — разведаем обстановку, если этот твой Маршалл так хочет встретиться именно здесь, заодно повеселимся — Сережа согласился тоже. А теперь он стоит в туалете клуба, и музыка снаружи перекрывает шум воды. Вибрация от басов проходит сквозь тело, как будто его бьет озноб. Свет здесь желтый и какой-то болезненный — в зеркале Сережино лицо кажется смятым и наспех разглаженным. Тени выделяют носогубные складки, впалые скулы и мешки под глазами. Он все ждет, что отражение хищно улыбнется, а он так и останется стоять по эту сторону зеркала с опущенными уголками губ. Сережа смотрит на свое лицо так долго, что перестает понимать, на что смотрит. Остается смазанное пятно, подобие человека, бэконовский мясной портрет. Тот другой не приходит больше, и Сережа думает, что испытал бы облегчение, встреться они снова. Дверь туалетной кабинки открывается, и к раковинам подходит девушка, моет руки, поправляет челку, косится на Сережу один раз, другой. У нее светлые волосы, красная помада на губах, а бархатный чокер на шее похож на странгуляционную борозду. Девушка разворачивается к Сереже всем телом и, слегка покачиваясь, произносит: — У тебя красивые волосы. Он зеркалит ее жест, заводит за уши мешающие пряди. Незнакомка трактует его действия по-своему, стягивает резинку с хвоста и протягивает Сереже. — Будет не так жарко, — она тянется к его волосам, но, когда до Сережиного лица остается пара миллиметров, он хватает ее за запястье и резко дергает. Хруст кости слышен даже за музыкой, и девушка скулит. Сережа испытывает к ней отвращение, а еще — жалость, даже не ударит в ответ, дуреха, и охрану не позовет. Он смаргивает, и ничего нет — ни неестественно вывернутого запястья, ни гримасы на смазливом лице. Она пьяно улыбается ему, кладет резинку возле раковины и выходит. Сережа снова проводит рукой по волосам, пропускает пальцы сквозь пряди, как будто пытается причесаться, а потом поворачивает ладонь — на руке остается совсем немного волос. После Сибири они выпадали клоками, и он боялся мыть голову — так страшно было смотреть на себя потом. И вот спустя два года он снова может отпустить длину. Он теперь регулярно слышит комплименты, и хотя они ничего не значат, все равно запоминает их, как будто говорит себе: смотри, ты живой, и никто больше не видит, какой ты на самом деле. Олег видит. Иногда Сережа ловит его взгляд, и его точно жаром обдает. Олег гладит его по волосам, а Сережа вспоминает, что в глубине рыжины скрываются седые волосы. Их совсем немного, и они кажутся ломкими — кто же знал, что седина совершенно другая на ощупь. Сереже страшно, что Олег заметит. Но Олег не замечает или просто не подает виду. У лестницы, ведущей на второй этаж, огромное зеркало, поделенное на небольшие секции. Должно быть, это визуально увеличивает пространство, но Сережа все равно задыхается. Зеркальная поверхность серебрится, как разлитая ртуть, Сережино отражение в ней дробится, как будто теперь и он сам — маленькое стеклышко в калейдоскопе, часть вечно меняющегося узора. Попробуй пойми, каким станешь в следующую секунду и надолго ли таким останешься. — Давай уйдем, — просит Сережа. Он хочет выбраться на воздух, но вместо этого они уединяются в душной комнате на втором этаже. Музыка здесь тише, и с потолка льется теплый розоватый свет. — Кажется, мы заняли чье-то… рабочее место. На столике стоят две округлые вазы, в одной — квадратики презервативов, в другой саше со смазкой. — Ты хотел сказать, что я привел тебя в какой-то блядушник, — ухмыляется Олег. — И это тоже. Им приносят напитки, и Сережа делает большой глоток из своего бокала. Его края присыпаны солью, и Сережа проводит по ней указательным пальцем, слизывает налипшие крупинки. Щиплет свежая ранка на губе. До всего они потрахались бы, как только за ними закрылась дверь. Сережа представляет, как он стер бы колени о ковролин, и как Олег брал бы его, толкаясь пальцами в рот, а членом в задницу. — Слушай, дурацкая идея была. Клуб как клуб, — внезапно говорит Олег. — Будем действовать по ситуации, когда твой человек снова выйдет на связь. Сережа должен чувствовать облегчение — они наконец-то уйдут отсюда, — а вместо этого ощущает обиду. Сценарий, в котором они оба делают вид, что наслаждаются отдыхом, дает сбой, и Сережа не может понять, как его починить. Когда Олег тянется к куртке, он выпаливает: — Потанцевать для тебя? — Что? — Я мог бы потанцевать для тебя. Пока мы еще здесь. У Олега в руках коктейль со смешным бумажным зонтиком. Он делает глоток, и Сережа смотрит, как двигается его кадык. Они сидят так близко, что он замечает даже несколько волосков, пропущенных при бритье. А потом Олег говорит: — Давай. И Сережа поднимается с дивана, снимает ботинки, босой замирает перед Олегом. Предложил сам, а теперь стоит как вкопанный, цепляется за собственные плечи, как при ознобе. Думал: потанцую для Олега немного, допьем коктейли и вернемся в номер. У него не будет ощущения, что мы зря тащились в соседний город, а у меня будет он. Музыка из зала здесь слышна хорошо, но не оглушает. Сережа покачивает бедрами ей в такт — двигается так, как танцевал бы на танцполе. Он чувствует себя глупым и маленьким, и не может ответить на вопрос: почему я вообще решил, что ему понравится? Он же хотел уйти. Я тоже хотел. Сережа наклоняется к Олегу, волна его волос укрывает их обоих. Олег тянет к ней руки, и Сережа весь подается ему навстречу. От резкой смены положения перед глазами плывет, и когда он смаргивает, то отчетливо видит окровавленные Олеговы пальцы. Сережа никак не может понять, откуда на них взялась кровь, и Олег не издает ни звука — набирает пригоршню Сережиных волос, тянет на себя, ближе и ближе. Сережа падает перед ним на колени. У Олега разведены ноги. Руками Сережа упирается в его бедра, а взгляд поднять боится — смотрит Олег или нет? Они встречаются глазами только тогда, когда Олег мягко дотрагивается до Сережиного подбородка, приподнимает его голову. В кабинке так мало света, что полутона уходят, и Олеговы глаза кажутся черными. Сережа помнит столько моментов, окутанных этой голодной темнотой. Помнит, как они впервые целовались, и их руки переплетались под одеялом; как впервые попросил взять его, и Олег придерживал его за бедра, и шептал что-то на ухо, и так сладко заполнял; как впервые приказал Олегу убить человека, и тот, не задумываясь, подчинился; как кивнул в сторону «Феррари» на закрытой стоянке и спросил у Олега, хочет ли он такую же. Он тогда ответил, что хочет разбить такую же, и Сережа подумал: мы стоим друг друга, мы так хорошо друг другу подходим. Сережа думал так в пятнадцать, двадцать и двадцать пять, и даже когда было плохо, не было так, как сейчас. Сейчас они как две детали, края которых пообтесались, и по инерции они по-прежнему двигаются рядом, но почти не задевают друг друга. Олег проводит пальцем по Сережиной скуле, на подушечке остаются прозрачные, как рыбьи чешуйки, блестки. Его пальцы потом скользят в Сережины волосы. Теперь и локоны в блестках — пусть. Крови больше нет. Сережа расстегивает ширинку на брюках Олега, касается члена сквозь ткань белья. Представляет, как он тяжестью ляжет на язык, и как сладко Олег вздохнет, проглатывая стон — всегда тихий, всегда отзывчивый. Нежный. Сережа щекой прижимается к его бедру. — Смотри на меня, хорошо? Не смей отводить взгляд. Олег быстро кивает. Он приподнимается, приспускает брюки вместе с бельем ниже. Сережа гладит его по внутренней стороне бедер, там волоски мягкие и завиваются на концах. Его всегда так смешит, что на голове у Олега волосы жесткие, каким шампунем ни мой, а под мышками и на бедрах — трогательные беззащитные кудряшки. Сереже хочется остановить этот момент — желание трепещет внизу живота, разливается теплом, но ничего еще не случилось, и под взглядом Олега он чувствует себя настоящим, цельным, живым, центром картины. Он — часть этого мира, и он больше не в лапах Кутха, не в клинике, не в подвале. Он облизывает член, опускается на него ртом, обводит головку языком. Старается не сглатывать слюну, чтобы было влажно и жарко. Олегу нравится это влажно и жарко. Нравится, когда Сережа берет глубоко и двигается, растягивая рот. Нравится, как Сережа нарочно задевает его зубами перед самым оргазмом. Тогда он плавится и дрожит под Сережей — такой красивый и весь ему принадлежащий. Они теперь бронируют номера с отдельными спальнями, и у Сережи давно никого не было, но никто другой и не важен. Он пытается взять глубже и закашливается, в один миг теряет всю уверенность. Сам просил Олега смотреть, а теперь не может пошевелиться, как наколотая на булавку бабочка. Все кажется, что Олег скажет: Серый, хватит, не надо, я же вижу, что ты не хочешь. А он хочет, хочет очень, просто не знает, чем все закончится. Они вернутся в отель и разойдутся по разным комнатам, а Сережа будет вспоминать, как солоно было на языке и как приятно от Олега пахло — травами и потом. У Сережи получается взять глубже. Он двигает головой вверх-вниз, ритмичные движения успокаивают — это что-то простое, почти первобытное. Он чувствует руки Олега на своем лице, в уголках губ, они будто говорят: не стесняйся, открой ротик пошире, а потом снова скользят по скулам — еще меньше блесток на лице, еще больше в волосах. Руки Олега ложатся по обе стороны его головы, пальцы зарываются в волосы, закрывают уши так, что музыка смолкает совсем. Он и Олега теперь скорее чувствует, а не слышит. Олег надавливает ему на затылок — слишком осторожно, как будто Сережа не вполне принадлежит ему. Как будто он не сделает все, о чем Олег попросит. Сережа смаргивает слезы, ему тяжело держать глаза открытыми, тяжело дышать. Лицо кажется мокрым и липким. Он полон отвращения к себе и нежности к Олегу, который помогает ему и аккуратно на себя насаживает. Сережа выпускает член изо рта и переводит дух, а потом прижимается к нему лицом. В полумраке на нежной коже почти не видно венок, но глиттер с Сережиных щек поблескивает, как блики солнца на воде. — Хочу тебя, — говорит он Олегу. — Хочу заняться с тобой сексом. Сказать любовью не хватает духу. Сережа поднимается на ноги. Он покачивается — как пьяный, как обдолбанный — и хватается за Олега, замирает между его разведенных бедер. Он снимает с себя брюки и стоит перед ним обнаженный по пояс, со вставшим, сочащимся предэякулятом членом. Он не понимает, как можно хотеть тело, лежавшее в собственной блевотине, вывшее, как зверь, пытавшееся разорвать тебя когтями и зубами. Как можно хотеть тело, взявшее пистолет, выстрелившее в тебя один раз, второй раз, третий раз, четвертый раз, пятый раз? Как можно хотеть тело, говорившее: нет, я не буду это есть, нет, я не хочу сюда ехать, нет, ты должен был ее найти, нет, не трогай меня, нет, я сам себя подготовлю. Смотри на меня. Он раздвигает ягодицы так, чтобы Олегу было видно. Дешевая аптечная смазка сохнет быстро, палец внутри двигается туго. Это не больно, просто механическая процедура и ничего больше. Олег сзади ерзает — снимает брюки. Сережа засовывает в себя второй палец, а потом видит, как Олег тянется к вазочке со смазкой, разрывает еще одно саше, и добавляет третий. Их пальцы движутся внутри вместе, Олег проникает совсем неглубоко, больше растягивает вход, выдавливает смазку — так, чтобы глубже скользили Сережины пальцы. Потом подхватывает Сережу за бедра, медленно опускает на свой член и шепчет: — Тебе надо еще немного постараться, малыш. Сережа не уверен, что слышит это на самом деле. Олег собирает его волосы с плеч, зацеловывает спину – Сережа помнит расположение своих родинок, потому что он каждый раз их целует, собирает губами букет. Веснушек намного больше, слишком много, но он целует их все равно. Для каждой — свой поцелуй. Олег наматывает его волосы на кулак, тянет на себя, и Сережа прижимается к нему спиной. Ему слишком хорошо, и с каждым движением становится лучше, он забывается, не думает больше — а Олегу нравится, а Олегу хорошо? — и просто плывет за собственным удовольствием. Олег толкается в него еще несколько раз, Сережа чувствует, как пульсирует его член. Жаль, что сейчас он в презервативе, раньше им обоим нравилось без. — Не вынимай, – просит Сережа, когда Олег под ним начинается сдвигаться. — Хочу еще немного побыть с тобой. — Все что захочешь, — говорит Олег, — он обхватывает Сережу поперек талии, вжимает в себя и двигает рукой по его члену, медленно и как будто лениво. Словно они вдвоем в номере отеля, только проснулись и перед тем, как плавно перетечь на кухню, трогают друг друга под одеялом. Ему так сладко от того, что Олег до сих пор в нем, и от того, как он отводит Сережины волосы в сторону, чтобы целовать затылок, и как шепчет на грани слышимости: — Ну давай, хороший, тебе же хочется. Я же вижу, я же чувствую. Я люблю тебя. Сережа в его руках дрожит, а Олег гладит его по волосам, а потом помогает пересесть так, чтобы они оказались лицом к лицу. Сережины локоны закрывают их с двух сторон, и все вокруг как будто перестает существовать. Как в тот раз, когда после таблеток он впервые очнулся по-настоящему, вытянул руку перед собой, и Олег тут же сжал ее в своей; как в тот раз, когда он протянул Олегу серебряный клык и сказал, что заменить отцовский все равно не получится, а Олег обнял его и с тех пор не расставался с кулоном; как в тот раз, когда на первый Новый год в собственной квартире они скатали дурацкий ковер и танцевали босиком. Как в тот раз, когда Олег впервые сказал Сереже: — Ты такой красивый. И потом повторял так много раз, что Сережа сбился со счета, но все равно хотел слышать еще. Пожалуйста, пусть скажет еще.