Ода небу

Небо над Тейватом фальшивое. Что ж, Итера это не волнует в любом случае — небо так далеко над головой, как никогда не было прежде — так далеко, что звезды практически становятся песком в затерянном бездонном океане. Особенно далеко в Инадзуме и Фонтейне. Итер думает об этом с тихой грустью. Ландшафт Тейвата изменчив, скалист, пустынен и горист — карта мира выглядит живым незажившим рубцом, — Люмин считает — он нагноится и окровится, стоит только тысячеликим планам Снежной и Бездны обрушиться, Итер смотрит на рубец с немым пониманием. Дорога приключений вьется длинной змеей, впивается в ноги камнями и топит тело в бушующих водах озер и рек, ничего не меняет в том исходе, к которому стремглав движется мир. Шрам земли в глазах Итера почти затягивается, медленно, но верно. Как же черт возьми далеко небо — не поймать пальцами даже его края. Есть в этом и нечто хорошее. — В следующем месяце праздник Ветряных цветов! — говорит Паймон однажды в предвесенний день, уютно устроившись спать у Итера на груди, — Нам обязательно нужно навестить Мондштадт! Наверняка все вернутся домой… — в полудреме добавляет она, — Нам тоже… нужно… Домой, верно? Он засыпает следом, уже видя перед лицом долгий путь к истокам. Итер думает о сладком запахе ветряных лилий, о терпкой виноградной дымке у винокурни, о легкой прохладе в предгорьях Драконьего хребта, о наверняка подросшей Кли и глупых препирательствах Дилюка и Кэйи, о стойкой парной духоте Доли ангелов. О дереве в долине ветров. О Венти. Их путь с Паймон — длинный и долгий, через полмира, через обширные земли других регионов, но он того определенно стоит. Итер крадет с дикого дерева Ли Юэ пару яблок, сорт из тех, что чаще засушивают для чая или вин, и думает — Венти любит яблоки. Они почти дома — Венти знает, когда его дети ступают на земли Мондштадта. Капля воды срывается с ветки и падает на нос Паймон — Венти слышит их смех. Венти ждет их. И ветер начинает гнать их в спины с удвоенной силой. Приходить в Мондштадт — словно вновь рождаться на обетованной земле. Здесь все пышет жизнью и спокойствием, под ногами колышется соцветие трав, в ушах звенит тонкая мелодия лиры, чем дальше от города — тем громче и страшнее перепеваются сказки. Мондштадт словно соткан из них, ни одна легенда Ли Юэ, ни одна поэма Фонтейна, ни одна повесть Натлана не превосходит родину ветров, и если бы можно было запоздать тут на мгновение дольше, если бы ветер замедлился, если бы лопасти мельниц остановились, позволив задержаться тут еще на чуть-чуть — Итер смотрит на небо — Мондштадт — цепь высоких холмов и каменных драконьих рогов, самые высокие из них — от кости до кости — покрыты снегом — и небо смотрит на него в ответ, практически покрывает голову облачной пеленой. Чем выше прогибается дорога — тем ниже опускается твердь. В самых высоких точках земли, почти под солнцем, расползается сумеречный туман — и звезды падают из лазурного небосвода в густую сметанную дымку под ногами. Мондштадт виден ото всюду — мягкая зелень и тысячелетний лес воспевают его, как колыбель свободы и грезатворчества, море нежно облизывает его берега солью, Сидровое озеро окутывает его волнами, все здесь идеально. Идеальнее того, что пыталась создать Райден Сегун. Мирнее того, что пыталась защитить Мавуика. Пестрее и пышнее того, что хотела сохранить Нахида. Мондштадт украшают с тем размахом, на который только способен человек — город пахнет праздником, любовью и сахарной пылью, так, как всегда пахнет праздник Ветряных цветов. Итер и Паймон гуляют по городу — тут и там, здороваются с друзьями и знакомыми, заглядывают в гости к товарищам, крепко долгожданно обнимаются — взгляд Итера все тянется вверх, и его глаза находят лишь светлый островок небосвода и статую архонта, благословляющую весь видимый ей мир. Праздник только начинается, город отмечает долго, шатры рынков раскрываются крашенными паланкинами, печи разжигают угли, и их теплое дыхание распаляет летнюю жару. Все вокруг пылает юностью и счастьем. День уходит на новые знакомства и старые встречи — слезы и приветствия, но Итер все смотрит и смотрит, и смотрит. Венти нигде нет. — Паймон? — Да-да? — Я могу… Я могу тебя кое о чем попросить? — Итер мнется, прежде чем обратиться к подруге, и его щеки наливаются густым багряным румянцем. Паймон удивленно хлопает большими глазами. — Конечно! — Я хочу отойти на несколько часов, побудешь здесь с Барбарой? Это быстро, клянусь. — Разве я не могу отправиться с тобой? — Это… Мне правда очень нужно, не переживай, хорошо? Паймон сомневается, тревожно летает вокруг, словно пытается понять — но ей этого не удается. Конечно не удается — Итер не понимает сам себя. Они расстаются у городских ворот и, уходя, Итер долго чувствует взгляд Паймон спиной. Тропинки в Мондштадте — путаны перепутаны, словно клубок вязаных красных нитей, по ним проходит путник, затерявшийся в цветочных полях, ребенок, собирающий сочком кристаллических бабочек, архонт, распевающий народные баллады — таким голосом, от которого веет медом и солнечным светом. Итер встречает Венти на самом краю скалы, сидящим с тремя полупустыми сосудами местного вина. Его берет также валяется рядом, тонкая лента рубашки колышется, стоит теплому потоку ее играючи подхватить, Венти лениво перебирает струны на старой, потресканой лире и, стоит Итеру подойти к нему ближе и усесться рядом плотнее, роняет ему на плечо тяжелую хмельную голову. — Вот ты и вернулся, — шепчет Венти, и в его тихом, таинственном голосе все сильнее слышится Барбатос. — Мог бы и сам меня навестить, если так хотел увидеть, — отвечает ему Итер. — Я и навещал. Каждый ветер, подхватывающий твой планер — я, каждая дождевая туча, плывущая по небу — я, каждый обладатель анемо глаза бога — мое дитя, мое воплощение. Знал бы ты, как сильно тебя любят ветра, путешественник… Они сидят так близко, что их волосы путаются — и темная синева прядей почти сливается с чистым золотом. Здесь, на обрыве, гораздо прохладнее, чем внизу, и все как на ладони — Итер смотрит на небо. Селестия мозолит глаза, но в свете полной луны ее почти не видно, она сияет не так ярко, как ей бы хотелось. Почти пропадает. Небо над Тейватом фальшивое. И что с того? Любое небо фальшивое — звезды, сияющие для взгляда одного, уже догорели для взгляда другого — тем не менее… Небо вверху, Итер — внизу. Когда-то Итер мог не только смотреть на него, но и нырять в глубину ночного падымка. — Ты выглядишь печальным, мой друг. Расскажешь? Итер знает, что такое — дышать разряженным воздухом у самой границы мира, он знает, каково это — падать спиной вниз, в свободном полете. Когда-то у них с сестрой тоже были крылья, когда-то они умели летать, когда-то их дом был цел, когда-то они тоже стояли во главе мира. Когда-то они были кем-то большим, чем Принцесса бездны и безголосый путешественник. Венти рядом нежно гладит его пальцы, дурманно улыбаясь. После — встает, Итер удерживает его за край плаща, боясь отпустить шатающегося барда. В конце концов он все равно ускользает из рук — плащ исчезает, и его место занимает тонкая белая простыня. — Даже если у меня нет гнозиса, я все еще архонт. Тебе стоит только попросить, я подниму тебя так высоко, как только смогу — без Двалина, без планера, без магии — я подниму тебя так высоко, как позволят мои крылья — и, может быть, даже еще выше. До облаков, выше облаков, выше Селестии, выше луны — просто попроси, — Венти протягивает руку. И Итер крепко хватается за нее.