Торф

Летом Москву затягивает смог. Горят торфяные болота, и все вокруг тонет в густой желтоватой дымке. Говорят, что торфяники прогорают изнутри, и под тонким внешним слоем зияет пустота, готовая проглотить каждого, кто сделает неосторожный шаг. А пока газеты печатают заметки о легковых автомобилях, провалившихся глубоко под землю в районах старых торфяных месторождений, в городе асфальт нагревается так сильно, что едва не плавится. Сделаешь шаг — тоже провалишься в раскаленное черное месиво, а там и застынешь, как в смоле. Квартиру удается снять к началу августа. Никто не хочет оставаться в городе, и объявлений о съеме становится больше, но Серый все равно считает это удачей. Этим летом они наконец-то выбираются из своих общежитий, и денег с подработок хватает, и сайт совсем скоро заработает, и… — Знаю я твои «скоро», — ворчит Олег. На «Речном вокзале» большой парк, в конце которого — набережная. Берег разделен на причалы, от которых отходят белые прогулочные теплоходы. Здание вокзала остроконечным шпилем упирается в небо, и людей здесь все равно много, хотя тени нет совсем — только злое летнее солнце и тележки с мороженым. Если пройти до последнего причала, можно подойти к воде совсем близко, перелезть заграждение и дотронуться до блестящей речной глади. По выходным Олег часто выбирается сюда, долго смотрит на узкую ленту воды, иногда — созванивается с Серым, который заседает дома с очередным студенческим проектом или фрилансерским заказом. Их квартира на Фестивальной маленькая, и огромный раскладной диван занимает половину единственной комнаты. Они никогда его не складывают — ночью спят, а днем занимаются делами в разных концах. Кухня тоже маленькая, но Олег, старавшийся лишний раз не заглядывать на общажную, теперь готовит на двоих. Может, это действительно удача. * Олегу шестнадцать, и он видит то, что видеть не должен. Нос не сломан, просто припух, но губа рассечена, и кровь капает на истертый ковер в коридоре. Он оставляет за собой дорожку из темных, в тусклом освещении почти черных капель, с пятого этажа спускается на третий, к общим спальням. Из актового зала его выгнали. Костик свалился на пол, а Олег все продолжал его бить — до кровавых соплей и опухшего синюшного лица. С таким только к директрисе на поклон, но из старших сегодня только Трубин. А тот слишком держится за свои премии и показатели. Из актового зала доносится музыка, дискотека продолжается — кровь хоть отмыли? Но на самом этаже тихо, и поначалу Олег решает, что он здесь совсем один. Все соседи на дискотеке, Серый — заныкался где-то с книжкой. Шум в голове постепенно стихает, отдаляется, и Олег бредет к первой спальне. Хочется курить, но сначала нужно остановить кровь — у Серого под матрасом припрятана перекись, слишком часто Олег дерется. Олег замечает, что дверь второй спальни приоткрыта, и замедляет шаг. Он теперь старается ступать очень тихо — так, чтобы его не заметили. Не хочется, чтобы очередной Костик скалился, глядя на Олегов перебитый нос, задавал свои идиотские вопросы. Олег потом долго шарит под Сережиным матрасом, пытаясь нащупать бутылек с перекисью, но кровь останавливается сама, и только пара красных капель падает на идиотский, в мелкий цветочек пододеяльник. Он говорит себе, что заглянул в спальню случайно; что не задержался в дверном проеме, а просто прошел мимо; что доски не скрипели от каждого его шага; что кровь с лица не успела капнуть на порог; что Витька стоял к двери спиной, а Рябой — вполоборота и что они, конечно, его не видели. Он все смотрит на этот узор, но не видит ничего, кроме Серого, который стоит перед Рябым на коленях, упираясь руками в его бедра; Рябой держит его за плечи, словно покачивая вперед-назад, и голова Серого движется вперед-назад; и рука Витька — видно только локоть — тоже движется тоже вперед-назад. * После смены Олег забегает домой — закинуть вещи в стирку, перекусить вчерашним макаронами. Не хочется набрасываться на еду у Светы, как в прошлый раз. Вечером скажет, что не голоден, а утром сам приготовит завтрак. Макароны прилипли к самому дну, склеились и больше напоминают желе, разве что не подрагивают, когда Олег цепляет кастрюлю за липкую пластмассовую ручку. Вытяжки в квартире нет, только узкое отверстие над потолком, закрытое пыльной решеткой. Сколько ни чисти, лучше не станет. Олег пытался. Иногда он думает, что надо было не выебываться, сидеть в общежитии и копить деньги на более приличный вариант, но потом одергивает себя — Серый сказал, никаких больше общих спален. В этой квартире спальня тоже общая — всего одна комната. И кровать тоже одна — старый навечно разложенный диван с тоненьким матрасом, наброшенным сверху, как набрасывают на плечи шарф. Переезд они обсуждают еще в самое первое московское лето. — А меня ты за человека, значит, не считаешь? — ухмыляется Олег. — С чего ты так решил? — Раз общая со мной спальня не считается общей. Двушку-то мы точно не потянем. — Ты — другое, — говорит Серый. — Что у меня, третий глаз или хвост? Серый смеется. Его голова лежит у Олега на коленях, и он чувствует вибрацию, как будто смех проходит электрической волной сквозь все тело. Кончики Сережиных волос щекочут его ноги — там, где заканчивается ткань шорт. Они сидят в сквере, на который набрели случайно. Вокруг на траве — книги, привезенные еще из Питера, и сэндвич из автомата главного корпуса МГУ. Олег шутит, что этот сэндвич только для избранных и больше кривляется, чем обедает. Кусает, а потом хватается за горло и живот, как будто проглотил смертельный яд. Серый смеется — наедине с Олегом он вообще много смеется — хлопает его по спине, а потом отбирает сэндвич. Он приподнимает голову так, чтобы оказаться с Олегом вровень и смотреть глаза в глаза. Говорит с набитым ртом, но крайне серьезно: —Ты — другое. Ты — моя семья. А следующим летом они съезжаются. Серый появляется в дверном проеме. На нем старый фиолетовый свитер — и носит же до сих пор. Он цепляется за края рукавов, натягивая их до предела. — Привет. Олег моет чашки. Жильцов в квартире двое, а чашек на целое общежитие. На столешнице — бурые круги от пролитого кофе. — Как учеба? — спрашивает Олег, чтобы что-то спросить. Перед Серым неловко за несколько пересдач, которые уже маячат на горизонте. Не ладится у него с теорией игр, что поделать. — Еще два автомата. Олег кивает и на Серого не оборачивается. — Вы со Стасом договорились вместе праздновать? Это их первый Новый год на Фестивальной, и они ничего друг другу не обещали, но Олег все равно испытывает неловкость. Раньше всегда отмечали вместе, а как будет теперь — надо обсудить, но никто не решается заговорить о своих планах первым. Серый не отвечает, и Олег все-таки к нему оборачивается. Он по-прежнему стоит в узком проеме, ведущем в коридор. Смотрит в пол, и Олег никак не может прочитать выражение его лица, оно будто бы находится в процессе изменения, как стереооткрытка с неудачного ракурса. Потом Серый сдвигается с места, опирается о стену, морщится и снова возвращается на место посреди прохода. Он не хочет говорить, я не хочу слушать, думает Олег. Нужно просто домыть чашки, собрать рюкзак, если останется время — наскрести по карманам наличку, чтобы перекусить по дороге. — Мы расстались. — А, — только и говорит Олег. Стас — не самый плохой из Сережиных пацанов. В прошлом месяце они случайно столкнулись на лестнице, когда Олег слишком рано вернулся от Светы. Поболтали немного про Mortal Combat. На кухне повисает тишина, только плещется вода о жестяную мойку. — Почему? — спрашивает Олег. Он чувствует, что Серый ждет этого вопроса. Задает его и параллельно поглядывает на экран смартфона. Света спрашивает, вышел он уже или нет. Серый оттягивает ворот свитера. На его лице снова это нечитаемое выражение, и лоб некрасиво морщится. На шее — темные, похожие на спелые сливы гематомы, они сползают к ключицам, перетекают на правое плечо. Серый выглядит так, будто к его живому телу пришили несколько мертвых кусков. Олег видел все Сережины шрамы, синяки видел тоже — в этой квартирке друг от друга никак не сбежишь. Иногда они до сих пор забираются в ванну вдвоем — чудо, что помещаются. Шрамы останутся, синяки пройдут, и шея снова станет молочно-белой, с едва заметными зимой веснушками. — Я думал, тебе такое нравится, — говорит Олег. И тут же понимает, что сказал что-то не то. * А в первое московское лето они выходят на балкон из провонявшей потом комнаты. Из квартиры доносится звон стекла, пьяные голоса тянут «Батарейку». Стена соседнего дома покрыта трещинами. Заделанные, но не закрашенные полностью, они напоминают иероглифы. Серый щелкает зажигалкой, в чашечке ладони прячет огонек от ветра. Он в этот момент такой сосредоточенный, такой погруженный в себя, что Олегу становится одиноко. — Серый, — говорит он. — Хочешь меня поцеловать? — Что? Серый отвлекается от зажигалки, сигарета едва не выпадает у него изо рта. — Только не говори, что никогда не думал об этом. Мы с тобой почти всю жизнь вместе и никогда не пробовали. — Олег, мы и с крыши ДАСа прыгать не пробовали. И что, такое у тебя теперь настроение? Олег пожимает плечами. — Мне интересно, каково это будет… с другим парнем. — Боюсь, что тебе не понравится. — Не попробуешь — не узнаешь, — он чувствует, что проигрывает спор, потому что Серый от него отворачивается. Смотрит вниз, на кроны деревьев, в которые кутаются первые этажи. Они похожи на кораллы, эти деревья, и в таком случае Олег с Серым стоят на вершине рифа, почти у самой поверхности. Совсем немного — и спасительный кислород. — Я боюсь, тебе не понравится со мной, — повторяет Серый. Олег сначала не замечает, что фраза слегка изменилась, а когда замечает — уже поздно. Серый докуривает, и сигарета летит вниз, в донный ил, к останкам кораблей и ныряльщиков. Серый возвращается в комнату, и Олег идёт за ним, так и не притронувшись к своей сигарете. * И вот теперь Олег тоже не понимает, что изменилось. Из крана капает, и если бы он не слышал этот звук, решил бы, что мир встал на паузу. Серый сначала не двигается вообще, потом — двигается очень медленно. — Хорошо, я понял, — так отвечают назойливому собеседнику, после чего кладут трубку стационарного телефона. Но в руках Серого трубки нет, и он просто выходит с кухни, а Олег домывает оставшиеся чашки и решает не искать рассованные по карманам купюры — лучше потратит когда-нибудь потом на сигареты. Или отложит. Или проебет — похуй. Света накормит его оставшимся с обеда рисом — у нее все время либо рис, либо паста — скажет, какой же ты непутевый. Когда Олег закидывает в рюкзак чистые носки и выключает гирлянду, купленную на рынке — однажды проводка не выдержит, и яркие огонечки спалят им квартиру — Серый снова возникает в дверях. — Олег. Вид у него такой, как будто он стоит у доски и прекрасно знает решение задачи, но не хочет озвучивать его, просто не понимает зачем. — Давай, поделись с классом, — Олег хочет уже идти по морозной улице к метро, смотреть под ноги, чтобы не поскользнуться, и не думать о плещущейся внутри тревоге. Я опять сделал что-то не так, но даже не понял что. Он не хочет быть грубым, просто с Серым иногда сложно. Все вокруг это понимают, но ведут себя так, как будто сложно им, а Олегу — легко и весело. Нихуя подобного. — Я понимаю, что этим подставляю тебя, но предлагаю тебе искать другого соседа с января. Деньги на месяц вперед я уже вносил, возвращать мне их не надо. Просто… дай мне несколько дней, чтобы все разрулить, ладно? Что разрулить? — Ты можешь пока остаться у Светы, верно? Серый никогда не называет ее Светой, всегда — Светланой, потому что она ему не нравится. Теперь вот — Света. Олег кивает, а потом признается: — Я не понимаю, почему я должен оставаться у Светы. В смысле, мы собирались праздновать Новый год вместе, но… Серый, прости, я что-то сделал не так? Начать с извинений проще, но теперь и это не срабатывает. — Ты ничего не сделал, — Сережин голос звучит чуть громче, как будто внутри него, под слоем кожи и мышц, разгорается пламя, и до Олега долетают искры. Серый в этот момент складывает руки на груди, и свитер слегка сползает — теперь гематомы кажутся Олегу похожими на перезревшие, подгнившие плоды. Тоненькие сосуды под кожей лопнули, чтобы Олег сообразил наконец — Серому такое не нравится. Никогда не нравилось. Олег делает шаг вперед. Не понимает зачем, просто хочет вдруг оказаться возле Серого, дотронуться до фиолетовых пятен на коже, как будто от его прикосновений они навсегда исчезнут, оставят только нежную кожу, разбросанные по ней родинки и веснушки. У людей нет инстинктов, но Олег всегда чувствовал, что защищать Серого для него — почти инстинкт. Но когда он делает шаг вперед, навстречу Серому, тот отшатывается, а потом встает так, как Олег учил его когда-то давно. Готовится к тому, чтобы драться. Он думает, что Олег его ударит. Олег не помнит, как оказывается на лестнице. Хлопок двери слишком резкий, и кажется, что весь дом от него идет ходуном, и трещины ползут по стенам вниз, вниз, вниз. Еще в квартире он слышал треск разбитого стекла — может, одна из чашек. * В Свете ни одного острого угла. Она тепло улыбается Олегу, и ее можно хоть сейчас, даже в домашнем, сфотографировать, а снимок разместить на доске почета или странице «Золотой Вышки». У Олега с ней ничего общего. Он не справляется с учебой и даже в своей шараге уже второй зачет валит. У него в карманах пуховика дырки, и он до самых морозов ходит в кожанке. Он для Светы как аттракцион, она поставит галочку и отправится дальше, но пока что они вместе, и Олег прижимается к ее бедрам, ловит каждый вдох. На плечи ему опускаются пальцы, он тут же поднимает голову — она просит прекратить? — но Света только улыбается ему и прикрывает глаза. Тушь размазалась, и в уголках глаз выступили слезинки, больше похожие на глиттер. Олег вылизывает Свету, пока не чувствует, как ее бедра начинают дрожать и сжиматься, и она сдавливает его так сильно, как будто хочет переломить шею. Но в ней ни одного острого угла, и она разжимает хватку, отпускает его, и они долго лежат в обнимку, а потом ужинают вчерашней пастой. Олег раскладывает спагетти по плоским белым тарелкам, посыпает найденной в холодильнике зеленью, и хотя ужин пахнет вкусно, ему все равно представляется слипшийся на дне кастрюли ком. Они потом еще раз занимаются сексом. Света сидит на нем, и Олег смотрит за тем, как завитки ее волос прыгают по плечам. Ночью она складывает ладони лодочкой и кладет на них голову, отворачивается от Олега, а он не обнимает ее, просто лежит рядом — тело перед ним послушное и нежное. У него в голове не укладывается, как можно взять ее против воли, как можно взять кого-то против воли. Если Света скажет нет, если выставит руку перед собой, закроется от его поцелуев — что он сделает? Олег прислушивается к себе, но в голове тихо. Ответа нет, потому что ответ очевиден. Он ничего не сделает. Олег выходит на балкон. Плитка под ногами холодит ступни, минута — и больно стоять. Света просит надевать тапки, но вместо этого он стоит на одной ноге, приставив босую ступню к голени. На Фестивальной балкона нет, и Олег вечно курит в форточку на кухне, а Серый потом ругается из-за застывшего в квартире дыма. Мысли останавливаются на Сером, и Олег вспоминает, как несколько часов назад он стоял на пороге кухни в своем колком шерстяном свитере — как цеплялся за потрепанные края рукавов, как волосы выбивались из хвоста и падали на плечи; как неделю назад гладил его по этим волосам — у Серого болела голова, и он просто уткнулся Олегу в плечо, стоял так несколько минут, а потом едва слышно прошептал: «Спасибо»; как на вписке в начале осени они играли в GTA на приставке, и Серый сначала ворчал, что не будет играть, а потом втянулся и лавировал по Либерти-сити на ярко-красной спортивной машине. Он заваливался на Олега на особенно крутых виражах, как будто он и правда был за рулем, в пропахшем куревом салоне автомобиля. Олег думает о том, как Серый сейчас сворачивается калачиком на кровати, и сквозь натянутую на спине пижамную рубашку проступает контур позвонков. Он обнаруживает у себя в голове целый каталог Сережиных ссадин, синяков, порезов, спрашивает себя о каждом — правда упал? свалился с лестницы? не удержался на стуле, вкручивая вечно перегоравшую в коридоре лампочку? На первой странице каталога им обоим по шестнадцать лет, и Олег видит то, что видеть не должен. Оно вообще не должно происходить. * Серого он застает в туалете. Приходит умыть лицо, даже полотенце достает, снова обманывается тишиной, а потом из последней кабинки раздается сдавленный кашель. Дверцы до пола не достают — чтобы не смели курить и прятаться, — и Олег видит знакомый белый кроссовок, разрисованный маркером. На стоптанном заднике — птица с черными крыльями, от которых во все стороны разлетаются перья. — Серый, ты? Кто же еще? Кашель затихает, потом возобновляется снова, нога в разрисованном кроссовке елозит по кафелю, старается заползти внутри кабинки. Потом — снова кашель. Серого тошнит. Там, за дверью кабинки он отплевывается, а потом к блюющим звукам добавляется еще что-то. Тихий, без пауз и запинок вой, не похожий ни на человеческий плач, ни на животный скулеж, вообще ни на что не похожий. Олег не знает, как реагировать, сжимает зубы и кулаки. Полотенце падает на пол. Потом Серого снова тошнит. — Подержать тебе волосы? — спрашивает Олег тихо. Свой голос тоже кажется незнакомым. Срабатывает смыв, затем дверца открывается, и Серый вытягивается перед ним в полный рост, только на несколько сантиметров ниже. Он разглядывает Олега, его разбитые губы и нос, а потом его взгляд проходит сквозь, на подернутые паутиной трещин кафельные стены, на ряд грязных раковин с прилипшими к стенкам волосками, на тусклые лампы на потолке. Сережины губы мокрые от слюны, а щеки сухие. — Все в порядке, — его рот растягивается в улыбке. — Точно? — переспрашивает Олег. Ему так страшно от этого Сережиного в порядке, что хочется выскочить из туалета, бежать без оглядки до общих спален и там завалиться на кровать, с головой спрятаться под одеялом. — Точно, — говорит Серый. * Утром Света говорит: — Будет лучше, если я встречу Новый год с родителями. Кому лучше? — Мы давно не виделись — мое поступление, папины командировки… Знаешь, раньше собирались на все-все праздники, даже на неважные, шашлыки на даче жарили или просто в рестик выбирались. Сейчас не так. Олег чувствует, как другой мир — тот, в котором есть семейные поездки на дачу или вылазки в ресторан — выталкивает его, как инородное тело. Света кормит его завтраком, он моет ей тарелки. На прощание обнимаются и неловко стоят в прихожей — ясно, что в последний раз. На Фестивальной опять заклинило подъездную дверь. Олег долго возится с ней, а потом несется по лестнице так, будто пара секунд играет какую-то роль. Серый просил дать ему несколько дней, а сейчас — самое начало срока. Куда он денется за ночь? Олег все равно боится, что не застанет Серого дома. Он думает открыть дверь своим ключом, но потом нажимает на дверной звонок. Еще один страх — он застанет Серого, но тот ему не откроет. Во всем доме двери картонные, и с лестничной клетки слышно, что происходит в прихожей. Из квартиры доносятся шаги, они приближаются, но перед самой дверью Серый замирает. На секунду — чтобы посмотреть в глазок, на две — чтобы решить, открывать или нет. Открывает. Он все в том же свитере, а волосы рассыпались по плечам. Лицо бледное, в темноте коридора не видно ни веснушек, ни родинок. Видно припухшие веки, и мешки под глазами, и эти огромные голубые глаза — будто в глазницы льда насыпали. Посреди зимы Олег вспоминает вдруг летние пожары. Серый напоминает ему прогоревший торф — пустой внутри, давно пустой, а Олег только-только заметил. — Сереж, можно тебя обнять? Может, под слоем выпавшего снега до сих пор тлеет что-то. — Можно, — говорит Серый, — Раньше ты никогда не спрашивал.