О безымянных негероях

Надо было с чего-то начать, и он начал с дальнего угла. Пока придавленные камнем тряпки полоскал ручей, а потом сушило неспешное осеннее солнышко, он отмывал пыль со встроенных в нишу полок и грязь с пола, а когда силы закончились, перетащил на вымытое место кровать, упал на голые доски прямо в одежде, и уснул завернувшись в плащ. Это был первый ночлег на новом месте и посреди ночи он проснулся в ужасе от тишины и темноты, ища сначала - куда спрятаться, потом - оружие. Почти сразу успокоился, вспомнив где он, но остаток ночи провёл снаружи, наблюдая, как светлеет небо, как у плотного серо-голубого покрывала ровных облаков понемногу лиловеет дальний край и кромка небосвода зажигается ослепительно алым, как солнце красит серые скалы во все оттенки розового, а чёрные пятна пепелищ становятся ещё темнее на ярком свету. Ему повезло - у одного дома в селенье нижний этаж сложен был из камня. Огонь когда-то занялся сразу на верхнем, деревянном надстрое, и не пошёл вниз. Когда не выдержали опорные балки, крыша рухнула, обняв камень, как наседка обнимает крыльями цыплят, и отчего-то не сгорела дотла. Может, ливень затушил огонь, как знать. Дверь входа и большое окно позади завалило обгоревшими досками и комнаты внутри сохранились почти нетронутыми, словно хозяева только недавно бросили жилище: на столе всё ещё стояла посуда, на постели лежал развёрнутый свиток, брошен был на спинку стула плащ. От остальных домов остались только торчащие из гарей каменные вытяжки очагов. Пламя догорело не год и не два назад. Чёрные пятна старых пожарищ окружали пуховые каёмочки отцветшего кипрея. На зарастающих дорожках, у обваленных оград и рядом с разрушенными укреплениями на входе в поселение белели старые кости. И никто, кроме сорок, не обобрал мертвецов. Может, поэтому и найденный им дом остался неразграбленным - здесь, похоже, не осталось когда-то в живых ни защитников, ни нападавших. Они остались лежать там, где встретили смерть, рядом с ними остались мечи, и даже стрелы кое-где ещё торчали из остовов. Мертвецы пугали его гораздо меньше, чем он сам - собственных сородичей. Мёртвые не возражали против пришлого, а живые ему были обычно не больно-то рады, даже когда он искал всего лишь ночлега возле их жилья. И из последней встречи вышло изрядно шума и суеты. Его вовсе не затруднило бы уйти поискать другое место, раз их смущала так явно отмечавшая его Тень. И он бы попросту ушёл без возражений и упрёков, попроси они их оставить. Он и ушёл в конце концов - но после неприятной перепалки и предложения оборвать уши одному особо ретивому, но не особо отважному поборнику безопасности, а заодно и всем, кто разделяет его заблуждения. Предложением, впрочем, воспользоваться никто не решился, но и ссора, и собственная несдержанность его огорчили, хотя те уши безусловно заслуживали нравоучений. Размышляя, что надо поискать место от всех подальше, он забирался всё выше по склонам, к вершинам. Наткнулся на давно неезженную дорогу, добрался по ней до моста через глубокое и узкое ущелье. Мост посередине обрушился, но провал был невелик и он его без труда перепрыгнул, а вскоре наткнулся на пустое поселение. Неудивительно, что пустое: много лет назад такое место и его напугало бы до оторопи, но теперь мало что вызывало у него страх, а то, что ещё пугало сидело в-основном внутри, а не валялось в траве, скалясь костяной челюстью. И теперь, сидя на обгоревшем бревне, прислонясь к сорванной с петли двери, он любовался восходом и нанизывал мысленно предстоящие дела одно за другим, как когда-то на шёлк нанизывал гранёные гранаты, жемчуг и золотые колечки, собирая украшения для той, кого давно нет. Колодец на площади засыпан листвой, край его обвален, нужно отыскать ведро и верёвку чтобы его очистить, или сделать их, если не найдутся. Нужно разобраться, что попало в дымоход, чтобы очаг не чадил, и чем-то прикрыть ход наверх, чтобы дождевая вода не заливала больше нижний этаж. Но в этот день он справился только с остатками птичьего гнезда в трубе, да ещё нашёл в развалинах пристройки покрытые грязью, сажей и ржавчиной инструменты и смог с их помощью оторвать несколько закрывавших окно снаружи обугленных досок. Высокое трёхпросветное окно смотрело на покатый спуск с рядами пеньков и остовами мёртвых чёрных яблонь. Всю следующую ночь ветер дребезжал стёклами, кое-где ещё уцелевшими в свинцовых оплётках, и шуршал листами бумаг на столе и на полу. Но ветер его не беспокоил - ветер нёс свежий воздух и вымывал из комнаты затхлость, сырость и гниль. А в окно теперь светили звёзды и слышен был шелест листвы. У тишины и темноты не было больше над ним власти. И посёлок, и дом строили эдайн, но и эльдар приложили руку - витражное стекло, которое наутро он насобирал из углей под окном снаружи и из-под вымокших, слежавшихся бумаг внутри, явно было работы кого-то из нолдорских мастеров. Может быть даже это был кто-то с превратившегося в остров Амон-Эреб, думал он, разглядывая тусклую, осыпавшуюся от влаги, роспись на стене. Высокий эльда и широкоплечий темноволосый адан стояли, протянув друг к другу руки на фоне полей, холмлв и конных отрядов. Было ли это вручение даров или просто рукопожатие - не понять - часть штукатурки отвалилась. Художник явно никогда не видел Майтимо в лицо, но наверняка много слышал, и не жалел лучших красок. В рассветных косых лучах на фоне прочих потускневших красок сияли серебряные контуры феаноровых звёзд и доспехов и волны золотых волосков в рыжих прядях… …На пятый день в роще у подножия утёса выше по реке он нашёл груду сваленных и сыроватых, но вполне годных в дело деревьев, а обратной дорогой обобрал с малины ягод и листьев. На седьмой - доволок до селенья несколько отбитых расщепом досок, натаскал воды из почищенного уже колодца и залил кипятком заново оббитую накануне бочку, а с наступлением сумерек сел приводить в порядок найденные инструменты, и днём позже закрыл ход наверх простой, но надёжно собранной и провощёной крышкой. На десятый день, выйдя сорвать шалфея, он встретил на пороге худющего блекло-рыжего котёнка. Котёнок отважно задрал тонюсенький хвост, топыря шерстинки, и раскрыл крохотную пасть в беззвучном мяве. В пасть пришлось пожертвовать чуть не половину заячей лапки - куда только влезло. А когда сытый гость заснул, забравшись в его сумку, он решил, что надо уже починить петли и повесить дверь на место - чтоб никто посерьёзнее не вломился так же нежданно. …Ночью похолодало, листья клёнов с вечера ещё зелёные, поутру обвело жёлтыми каёмками, и он решил, что теперь нужно попытаться успеть до холодов поставить над домом хоть какую-то кровлю. А значит - разобрать недогоревшие брёвна и доски наверху. Забравшись туда посмотреть, с чего начать, чтоб всё не рухнуло ему же на голову, он наткнулся на ещё одного мертвеца, скрючившегося среди чёрных балок. Тело высохло от жара и обгорело, доспеха на нём не было, но на предплечье остались вплавившиеся в плоть пряжки и пластины лучной защиты, а в пепле под ним лежал меч и полдюжины наконечников стрел. Меч и наконечники он сунул в ящик к разному другому найденному добру, подпорченному, но ещё годному в починку. Колечко с красным, треснувшим от жара камушком, с пальца мертвеца, положил в сафьяновый мешочек и отправил на полку в нише, куда убирал всё уцелевшее, что казалось ему ценным для прежних хозяев, - к чаше из розового кварца, резной костяной кукле в красиво вышитом платье с крохотной короной на голове, крупной золотой серёжке в виде украшенного необработанными камнями и длинными подвесками колеса. На следующий день он похоронил неизвестного в дальнем конце склона, у самого обрыва. Гостем на тризне был только котёнок - он скакал вокруг сложенных над могилой обломков светлого камня и охотился на пушинки кипрея. Вместо вина выпит был кувшин малины, заваренной со зверобоем. Ничего не зная об этом мертвеце, он поминал молча своих собственных, глядя на зелёные с жёлтыми пятнами кроны внизу, на синее небо и на рябины над могилой. Гроздья на рябинах, крупные и отчего-то до сих пор нетронутые птицами, проступали среди ровных стежкой пожелтевшей листвы, - как сквозь шитые золотом одежды проступают пятна крови… Осень случилась тёплой и сухой. Ему не хватало прежних сил - его по-прежнему часто и внезапно настигала смертельная усталость. Приходилось останавливаться и ждать, пока тело снова согласится слушаться. Его это давно уже не раздражало так, как в первое время. Он просто смиренно садился отдыхать, глядя, как смена сезонов преображает леса. Как каждый день деревья одеваются новым цветом. Как с бесконечного неба льются водопады золотых кленовых листьев и хризолитовые снизки берёзовых ветвей покачиваются над утёсами. С новой кровлей до первых ощутимых холодов ему как раз удалось обернуться. А последние стёкла и пластинки слюды в выправленную раму большого окна он вставил как раз накануне первых заморозков, и успел даже попытаться обиходить деревья в саду, не очень надеясь на удачу. Пока ещё землю не сковал мороз, он прибрал останки людей - какие нашёл, - на маленькое кладбище за стеной. Кости явно нечеловеческие трогать не хотелось, но и их он выгреб с улиц и из-под стен укреплений и ссыпал в лесу в овраг, в стороне от дороги к селенью. Зима выдалась неровная - то с гор несло колючий холод, то со стороны нового моря приходила влажная туча, сначала всё засыпавшая по пояс снегом, а потом смывавшая его за день почти подчистую. В холода он чистил инструменты и оружие, найденные в развалинах, правил лезвия, чинил и заново набирал рукояти, полировал дерево и сталь, разбирал уцелевшие бумаги, свитки и пергаменты. Прежний хозяин дома был большой любитель карт и эльдарских песен, судя по собранию. К самому повороту зимы на лето наконец он собрал самую простую мастерскую и перековал оружие и металл с доспехов тварей в резцы и зубила. Он не знал, уцелел ли хоть кто-то из обитателей поселения, но если так, хотел, чтобы они могли найти хотя бы могилы близких. Не зная имён умерших, он выбивал на плоских камнях изображения мечей, украшений, пряжек, оставшихся на телах, сверяясь со сделанными ещё по осени рисунками. Дом, несмотря на холода, становился всё теплее и уютнее. Ароматы сухих трав, воска и масла, готовки и свежеструганной древесины вытеснили потихоньку запахи тлена, сырости и пыли. Котёнок вырос в хулиганистую длиннолапую кошечку. Как раз накануне равноденствия она торжественно принесла ему первую самостоятельно изловленную мышь, демонстрируя, что теперь и о нём есть кому позаботиться. Она с достоинством приняла благодарность почёсыванием и с царским величием улеглась на когда-то роскошную плотную занавесь, которую он штопал. День становился длиннее, крыша обросла сосульками, днём они сияли на солнце, как алмазы, и роняли в лужицы звонкие капли, пока однажды в оттепель весь снежный пласт не съехал наземь целиком, страшно перепугев кошку: в эту ночь она забралась к нему под плащ и до утра не высовывалась. …Когда снег сошёл, он отнёс резные камни на кладбище, а потом рассыпал с осени припасённые семена лесных цветов и душистых трав возле могил и вдоль бывших оград. Весна, мокрая, холодная и пока ещё еле-еле перебивающая зеленью серость, несла всему поток новых сил. И он чувствовал, как под опалённой корой деревьев струится сок и пару недель почти все силы отдавал саду. Пока на одной из веток не появился бутон. В тот вечер он заснул с надеждой увидеть утром первый цветок, но утром его разбудил шум, который не могло издавать ничто в его мёртвых угодьях - хруст камешков, скрип дерева, шорох шагов и голоса. Спросонья, как с ним часто случалось, показалось, что в селенье пробрался враг, что голоса говорят на тёмном наречии, померещился огонь облизывающий только зацветшие ветви. Дверь он открывал с мечом в руке, готовый немедленно броситься в бой, не глядя на то, кто противник и сколько… Опомнился только на пороге. Перед домом стояла женщина с узелком на спине, прижимающая к себе младенца, рядом горбился худой, осунувшийся мужчина, нагруженный мешками и оружием, которое ему было не по руке и не по размеру. Хмурый смуглый мальчик придерживал небольшую тележку, а к подолу женщины жалась белобрысая девочка. Они смотрели на него, он на них. Прошло несколько мгновений прежде чем он сообразил опустить меч, но они по-прежнему стояли неподвижно, молча, настороженно. Ничего удивительного - его вид мог и кого посерьёзнее и напугать, и насторожить. Но потом девочка вдруг шагнула вперёд и заявила: - А мама сказала - это наш дом! Женщина с коротким вздохом дёрнула её назад, но он уже увидел. Женщина была уставшей, такой же блёклой, как его кошка, когда только явилась в дом, но держала спину прямо, как те, кто не привык подчиняться, и смотрела не с испугом, а с решимостью. А на шее у аданет висела подвеска: серёжка, парная той, что лежала на полке в нише. Он молча повернулся и ушёл в дом. Допил из кружки остывший настой, не присаживаясь, подобрал плащ, кое-что из вещей, повесил на плечо сумку и колчан, сгрёб одной рукой лук и меч, другой кошку и вышел. Недоумевающую кошку он сунул девочке, найденный на чердаке меч - мальчику. Женщине протянул мешочек, куда к кольцу с треснувшим камнем ссыпал отчищенные наконечники тех стрел, что нашёл на чердаке. - Не знаю, кто это был, - сказал он, - но теперь он лежит за садом, под рябинами. Собственный голос показался ему чужим, охрипшим и жутким. Мешочек женщина взяла с коротким поклоном, но больше они так и не проронили ни слова. А он ни разу не оглянулся пока шёл по пустой улице к воротам, и только за гребнем горы вспомнил, что так и не увидел, расцвела ли яблоня в саду за домом…