Ему было...

Ему было тринадцать, когда, возвращаясь поздно вечером домой, он громко слушал музыку и не заметил пьяного человека, который шел за ним по пятам большую часть дороги. Всё, что он хотел бы забыть с того вечера, преследовало его ещё долго, не давая спать и заставляя остерегаться каждого, кто кажется подозрительным. Ему было пятнадцать, когда он впервые смог заговорить с незнакомым человеком на улице, еле пересилив себя и не получив при этом паническую атаку, которая готова была вырваться наружу и поглотить мальчика целиком, словно какой-то оголодавший зверь. По исполнении шестнадцатилетия он решил, что нужно приходить в себя, становиться сильнее и даже пытаться вновь завести друзей, пускай множество попыток и оставались тщетны. Вот ему почти семнадцать. Всё же, найдя парочку хороших знакомых, он понимает, что жизнь может быть не так уж плоха, и всё, что когда-то тебя сломало, не всегда возвращается обратно. Но как бы не так. Рождество. Школьная вечеринка. Подростки, сбежавшиеся отовсюду, старшеклассники. Всё от и до напоминало какой-то лёгкий, весёлый юношеский фильм. И вот снова. Всё снова повторяется, однако уже не с ним. Потеряв из виду подругу, он почти не волнуется, то и дело отвлекаясь на мимолётные разговоры со сверстниками. Тревога начинает бить лишь в тот момент, когда ему кажется, что он слышит крик. Но раз его слышит только он, разве не может быть так, что ему просто кажется? Так он думал, пока не решил проверить, что творится на втором этаже снятого ими коттеджа на сложенные деньги. Со стороны могло казаться, что он спокойно поднимается, даже напиток, который юноша нес в руке, ни разу не дрогнул. Но внутри него нарастала такая давящая паника, что голова с каждым шагом готова была разломиться на две половины. Осталась лишь одна единственная ступенька, но что-то подсказывало юноше, что стоит только зайти за поворот, как он станет свидетелем отвратительной сцены. Так и произошло. Его ноги словно налились свинцом, и он больше не смог сделать ни одного шага. Их было двое — двое на одну хрупкую, крохотную девушку, которая отчаянно пыталась вырваться, хоть и понимала, что делает этим себе же больнее. Делает только хуже. Он не смог ничего сказать, не смог никак помочь ей. Паника всё нарастала и нарастала, заставляя сердце бешено колотиться и перекрывая весь доступ к кислороду. Конечной точкой его трусости и надвигающейся волны истерики и непрекращающихся слёз стал взгляд. Взгляд, который молил о помощи намного громче слов, на которые у неё уже не было сил. Но он сбежал. Просто убежал, а после винил себя во всём. Словно это он там стоял, он надругался над телом собственной подруги. Ему уже девятнадцать, и каждый свой день он проводит в кабинете психотерапевта, раз за разом, по новой, обсуждая каждый уголок всех его травм. Специалист был каким-то родственником, а ведь они обычно чаще лучше знают, что нам может помочь, правда? Но никакое из выписанных лечений так и не пошло на пользу. Он не успел извиниться, не смог ничего сказать, совсем ничего. Он понимал, что ей нужна поддержка, что, скорее всего, какие-то его слова могли бы помочь, что для неё это было важно. Он просто не успел ступить на порог её дома тогда, когда её лёгкие всё ещё вбирали в себя воздух. После того дня им не была принята ни одна таблетка, он не посетил ни одну из назначенных встреч с психотерапевтом. В последнее время он мог думать лишь об одном — лишь о спокойствии, которое, по его мнению, он мог обрести только единственным способом. Что этим способом он сможет как-то загладить вину, смягчить боль, которая заполнила большую часть его тела, до боли сжимая все внутренности чувством полной беспомощности и опустошённости. И вот он лежит на своей кровати, не оставив никаких объяснений родителям. Рядом с ним только некогда полный, но уже пустой бутылёк с таблетками, пустая бутылка виски и уже давно остывший след от слёз на щеках.