Ноль целых, два, два, два. . .

В наказание вынужден он мир этот видеть по-другому и привязанным быть к определенной фигуре в виде клочка земли. Впрочем, история пойдет не о нашкодившем как кот создании, а о человеке, что увлечен наукой настолько, что готов покинуть дом родной и променять его на богом забытый городок.

***

ᅠᅠᅠᅠᅠ— Ты уверен, что они успеють все закончить к нашему приезду? Фо-орд. Фо-о-орд, я тебя спрашиваю, хватит витать в облаках! — Фиддлфорд хмурится, вновь снимая очки и тщательно протирая их тряпкой. Стэнфорд здесь, в глуши — сплошная головная боль. Как минимум потому что вместо попыток нормально заселиться в хижину он рассматривает странные — по его, конечно же, мнению — следы на деревьях. Да-да, разумеется, об этом городишке ходит множество слухов — и Фиддлфорд, так называемый “голос адекватности” в их дуэте, считает, что добрая половина из них является ложью, но кто и когда его слушал? Может, если бы Стэнфордом не двигала бредовая идея разузнать все и вся, начиная с гномов и заканчивая единорогами, они бы, во-первых, не занимались бы принятием хижины от рабочих, которые, отдать должное, все сделали “на совесть”, а, во-вторых, уже бы приготовили обед. Ну, или хотя бы бутерброды, потому что у Фиддлфорда желудок уже полчаса как исполнял серенады крайне печального характера. Вздохнув и моргнув пару раз от недостатка сна из-за переезда, Фиддлфорд все-таки мирится с любопытством друга и принимает решение первым поставить на порог старую сумку с вещами. ᅠᅠᅠᅠᅠ— Форд, будешь арахисовую пасту? — Окрикивает он изобретателя “номер два”, разумеется, в шуточной манере, потому как знания у обоих весьма обширны, и после согласия оставляет Стэнфорда наедине с отметинами и фразами по типу “эта шишка обладает довольно странной текстурой”.

***

Первый день — это брошенный в угол рюкзак, потому как Стэнфорд на вооружение с собой берет только перо и блокнот, гордо именуемый дневником. Пол хижины поскрипывает под тяжелыми шагами, а в нос бьет запах дерева, к которому оба изобретателя уже почти привыкли. Большая авантюра начинается с окружающих банальностей: жителей города, разговоров с ними и каких-то мелочей, замеченных на улицах. Лес Стэнфорд оставляет на потом из-за некоторой невнимательности — все-таки дорога дается ему не так просто, как хотелось бы — ну, и Фиддлфорда, занявшегося обустройством дома тоже, потому что, откровенно говоря, Форд никогда не был фанатом домашних обязанностей по типу уборки за строителями и готовки. ᅠᅠᅠᅠᅠ— Может, спросишь у них, где можно достать постельное? А то ни у меня в комнате, ни у тебя ничего нет, — бурчит Фиддлфорд, едва шаркая пушистыми тапочками о пол. ᅠᅠᅠᅠᅠ— А? Да-да. . .спрошу обязательно, — Стэнфорд не сразу улавливает, о чем речь, и совсем нехотя отвлекается от собственных великих планов, возвращаясь в действительность, которую никогда особо не любил. Фиддлфорд же хмурится, но смотрит куда-то за него. ᅠᅠᅠᅠᅠ— Мне кажется, пора сменить линзы на очках, — щурится он, голову наклонив с интересом. ᅠᅠᅠᅠᅠ— М-м? Почему? ᅠᅠᅠᅠᅠ— Да пятно какое-то. Можеть, запачкал их, пока разбирался с маслом для двигателя, — бормочет Фиддлфорд и вновь пытается их протереть о свитер, из которого вылезает только в крайних случаях. — Прости боже, мне нужно больше спать, — вздыхает и, кажется, разговаривает уже вовсе не со Стэнфордом, а с самим собой. Последний потому лишь плечами пожимает и открывает скрипящую — то ли от криво поставленных петель, то ли от того, что металл в них трется — дверь, благополучно минут через десять забывая и о пятне, и о постельном, и даже о том, что Фиддлфорд попросил вернуться к ужину, ведь готовит сегодня он. Впереди — дорога к приключениям через высокие деревья и проглядывающее сквозь их темные листья солнце. Осень, поздняя, но пока теплая, которую Форд так любит за краски и за странные национальные праздники. К слову о них. Надо будет определенно узнать у жителей о них больше. Да-да, и обязательно бы спросить еще о местонахождении какой-нибудь библиотеки или около того.

***

Дама из продуктового магазинчика рассказала о том, что садовые фигуры соседки напротив оживают по ночам. А еще упомянула, что с нижних полок чудесным образом пропадают сладости. Местный дровосек заявил о том, что чувствовал в лесу кого-то за спиной. Как будто бы на его плечи положили руки, но тут же убрали, как только он попытался повернуться. Еще одна мисс, подслушавшая разговор, рассказала о том, как в старом доме на конце улицы звучат голоса. И все не то. Не то, не то, не то! Как будто бы чего-то не хватает всем этим коротким историям, чего-то — или кого-то — яркого, “грандиозного”. Стэнфорд перечеркивает очередной лист на черновике. В блокноте кратко помечает чужие слова знаком вопроса, нет, несколькими знаками, потому что такую болтовню стоит ставить под сомнение, и устало трет глаза. За окном — черное небо и белые звезды, наблюдающие за его работой уже который час. Ах, да. Он ведь совершенно сбил режим сна — вернее, гордо сомкнул глаза на три часа за два дня — а потому они скорее всего глядят с таким же осуждением, с которым на Стэнфорда смотрел Фиддлфорд с утра. К слову, об утре. Кофе бы. Кружку или другую. А это надо встать, между прочим, прохрустеть костями во всем теле, смириться с тем, что этому бренному куску мяса нужен спорт, и пойти, стараясь не разбудить Фиддлфорда. План рабочий как хорошие часы, вот только Стэнфорд ошибается в последнем: Фиддлфорд сидит на кухне, нервно попивая крепко заваренный травяной чай, и глядит на икону в углу комнаты, бледнея, кажется, все больше и больше. ᅠᅠᅠᅠᅠ— Все в порядке? — Стэнфорд кладет на его плечо руку, чуть подбадривая. Признаться, в поддержку он никогда не умел — а в особенности когда не знал, с чем поддерживать и помогать — но очень старался. Хотя бы потому что Фиддлфорд заботился о нем, то оставляя ужин, то перемывая скопившиеся на столе кружки. Впрочем, сейчас он отреагировал далеко не сразу, но позже вздрогнул, с каким-то сильным запозданием. ᅠᅠᅠᅠᅠ— Ты. . .это. У тебя все нормально? — Постукивая пальцами по кружке и не поворачиваясь, спрашивает Фиддлфорд. — Я вот, представляешь, помолиться решил. Глаза закрыл, зачитывать начал, а тут свеча погасла. Нет-нет, не погасла! Это кошмар какой-то, ее задули! — Вскакивает он с места и начинает трясти Стэнфорда за плечи. Голос его дрожит, а пальцы, ледяные и практически белые, накрепко впиваются в ткань. — За-ду-ли, Форд! Знаю, звучит ужасно, но тут что-то не так. Тут явно что-то не в порядке! — Тараторит Фиддлфорд, едва ли не путаясь в словах, и глазами красными от того, что так за ночь их и не сомкнул, всматривается в чужие глаза, которые сначала не выражают ровно ничего, а после выискивают какой-то подвох, глядит пристально. Стэнфорд же пытается не поставить под сомнения слова друга сразу же. Получается, впрочем, не особо хорошо: ᅠᅠᅠᅠᅠ— Задули? Может, просто сквозняк? Дерево все же, да и ты не любишь запирать крепко окна, тебе постоянно душно, — вздыхает он и неловко тянет Фиддлфорда к себе. Объятия выходят какими-то несуразными, но Стэнфорд вновь старается, несмотря на то, что терпеть подобных вещей не может. Ладонью теплой похлопывает по холодной спине, вздыхая. — Тебе бы поспать, Фиц, а то совсем уже, — неспешно выпускает он друга из рук и, если честно, едва ли задумывается о смысле его слов. Фиддлфорд всегда был в некотором смысле человеком осторожным. Всегда пугался, всегда находил на одно действие десяток, нет, сотню причин, и пытался как пазл подобрать хотя бы одну. В некоторых вещах он был более приземлен — ведь авантюристом в их дуэте являлся Форд — а в некоторых — излишне суеверным и набожным. Как сейчас, когда свеча обязательно должна была потухнуть из-за кого-то и когда посреди ночи обязательно надо было вновь повторить все те же строки и поблагодарить кого-то свыше за день. Этого Стэнфорд не понимал. Боги, богини и заповеди — все это как будто бы оправдания и фантазия какого-то давно жившего человека, которому попросту нужно было, чтобы его слушали и слышали. Он не умел завлекать фактами, а потому сочинил то, во что все бы поверили. В том числе и Фиц, который в присутствии Форда немного успокоился и все-таки согласился с тем, что после такого представления действительно неплохо было бы поспать. Все также шаркая тапками, он медленно поднялся по лестнице, а Стэнфорд тем временем уже обыскивал светлые шкафчики на наличие железной банки кофе — к сожалению, из них двоих фанатом крепкого напитка был только он, потому Фиц вечно переставлял эту банку за ненадобностью. Благо, с третьей попытки все нашлось. Три ложки, потому что первая просыпалась на пол, еще ложка сахара, потому что кофе настолько гадский, что без него его пить невозможно, палочка корицы, чтобы Фиц с утра гадал, куда они пропадают, и перец, на который Форд благополучно чихнул раза два, потому что все приправы обнюхивал, поленившись нормально включить основной свет. Турка на плиту, а тело все то же бренное и откровенно требующее здоровый сон — на стул, потому как стоять минут пять, семь, а, может, и десять Форд не выдержит. Остается только не заснуть. Нужно занять свои мысли недавней формулой. Да-да, той, у которой дельта игрик означает погрешность в связи с разной плотностью дисков, а еще погрешность эта должна умножаться на их количество и делиться на сто процентов, что сейчас дается уже тяжело. Там. . .ноль целых, восемь, два, два, два, два. . . Два-а. . .И Стэнфорд все же смыкает глаза под бурчание закипающего кофе.

***

Все же отдыхать в позе больного на голову ученого, пусть и, по ощущениям, совсем недолго — вредно. Крайне вредно, и об этом гордо заявляет хрустящая, ноющая всеми позвонками спина. Стэнфорд нехотя открывает глаза, видя перед собой кружку с уже остывшим кофе. Надо же. . .заварить, налить, но упорно не помнить, как это было. А впрочем, кофе этот на вкус даже лучше, чем то, что у него получается. Так. . .пять минут на перерыв и вновь за работу, потому что новые открытия не любят томиться в ожидании — да, и сам Стэнфорд — не особо терпеливый человек во всем, что касается любимого дела. Работа-работа-работа — он поднимается с места и уходит на второй этаж, чтобы вновь по уши закопаться во множество листов и достать с полок все те учебники, которые Фиддлфорд пару дней назад бережно туда поставил. Стэнфорд — фанатик. Буквально. Ну, хотя бы потому что все подмеченное уже помещено в первую четверть дневника, а на заваленном чертежами столе лежат фотографии, рисунки и просто куски из старых писем или бумажки, которые довелось достать из книг в библиотеке. Впрочем, все это сдвигается в сторону. Ровно в центр идет папка с гордым “Фиддлфорд” на обложке, потому что еще до переезда Фиц попросил перепроверить уравнение, которое никак не желает сходиться. Стэнфорд даже на место не садится: так, отодвигает стул, стоя листая бумаги, и глазами наспех пробегается по дробям и после уравнениям моментов, в одном из которых действительно получается деление на ноль. Может, чертежи не те? Может, силы в них определены неверно? В ход идут старые, взятые с собой из дома учебники, где формулы все уже давно заучены, а страницы в некоторых местах измяты от того, что от напряжения часто потеют ладони. Стэнфорд вновь на помеченных строках ищет хоть что-то, что поможет решить эту проблему: подбирает похожие рычаги, рассматривает разные механизмы с заделками, но все без толку. Час летит за часом, и звезды с осуждением все тем же отступают, позволяя на небо взойти солнцу. Впрочем, увлеченный работой Стэнфорд не замечает и этого, ровно как и факта, что кофе он размешивает карандашом и что в очередной раз прикусил зубами край ручки. ᅠᅠᅠᅠᅠ— Форд, завтрак, — слышится стук в дверь вместе с крайне сонным голосом, но Стэнфорд только плечами затекшими ведет, вздыхая. ᅠᅠᅠᅠᅠ“Позже, Фиц, позже”. И гадать ему не нужно, что Фиддлфорд наверняка вновь нахмурится и вновь снимет очки, чтобы протереть их о растянутый свитер. Уйдет, как и всегда, но оставит потом на столе пару кусков хлеба, завернутых в салфетку, чайник с крепко заваренным черным чаем и кашу, накрытую другой тарелкой. Впрочем, важно не это, а деление на ноль. И разболевшаяся назло голова, которая, кажется, вот-вот треснет ровно пополам и позволит мыслям умным — и не очень — вытечь прямо на заваленный книгами и чертежами стол. Час, второй, третий. . .Косинус нуля — ноль. А потом опять делить на этот чертов ноль. Форд хмурится, вновь в уме просчитывая углы, но, кажется, спустя пару суток поиска ответа, спрятанного в глубинах механики, стоит все-таки поспать. Здравое решение принимается само по себе: Стэнфорд валится в домашней одежде на кровать, отчего та недовольно поскрипывает. Он закрывает глаза, стереть стараясь все эти числа и замеры, а после, вновь просчитав все и получив все тот же ноль, наконец-то проваливается в небытие. На час, два, три. . . Проблема только в том, что снится лишь черный экран. Ни летающих лошадей, ни колдунов или ведьм, нет. Просто прямоугольник без глаз и рта — чернота собственной персоной, сопровождаемая скукой и резкой мыслью, что надо вернуться и все пересчитать. Даже если Фиддлфорд, свет в комнате увидев — а он после прошедшей ночи и задутой свечи явно будет сам не свой — вновь забурчит как старый железный чайник. Форд подскакивает, кутаясь сильнее в теплый халат. Недосып все-таки свое забирает, потому он постоянно мерзнет и вынужден ходить в шерстяных носках, даже когда на улице ноль или плюс два — а в доме и того теплее. Перед глазами вновь встают уравнения моментов. Первое, второе, третье, а еще косинус злосчастный. Стэнфорд скользит по вычислениям глазами и, казалось бы, не находит ничего нового, вот только в один момент, при подстановке чисел, вместо косинуса нуля стоит единица, отчего уравнение приобретает вполне адекватный — и даже красивый — ответ. Форд моргает пару раз, вспомнить пытаясь, когда успел это исправить. Вроде спал же? А, может, увлечение аномальным вынудило даже в бессознательном состоянии подняться с кровати и перепроверить все данные? В любом случае все встает на свои места. И виной всей этой суматохе банальная глупость — ну, помимо нежелания перепроверять совершенно базовые вещи. ᅠᅠᅠᅠᅠ— Кошмар, — шепчет Форд, ведя ноющими от боли плечами. Руки тянет вверх, потягиваясь, и, к сожалению, прекрасно понимает, что, проснувшись, теперь вряд-ли сможет заснуть до утра. Разве что напоследок фигуру на шахматной доске поодаль двигает. Так, стандартно пешку на е2-е4.

***

ᅠᅠᅠᅠᅠ— А я тебе говорю, что здесь кто-то есть! Ну, это же бред. Мне снова задуло свечу! — Причитает Фиддлфорд, хмыкая и нервно шагая с кружкой в сторону раковины. — Чертовщина, Форд, чертовщина, я говорю тебе! — Бормочет он себе же под нос, выплескивая кипяток в раковину и тут же округляет глаза, потому что выливать чай в его планы не входило. ᅠᅠᅠᅠᅠ— Да-да, и что там еще? — Стэнфорд пальцами уже привычно постукивает по чашке, понять пытаясь, почему Фиц такой взвинченный уже который день. ᅠᅠᅠᅠᅠ— И еще вот это пятно черное! Я вообще не понимаю, в чем дело. ᅠᅠᅠᅠᅠ— Какое пятно? ᅠᅠᅠᅠᅠ— Ну, в окне! Оно моргало. ᅠᅠᅠᅠᅠ— Господи, Фиц, ты вот меня ругаешь за сон, а сам не спишь. Давай поменяемся комнатами, а то мы так ничего доделать не успеем, а нам еще над статьей работать? — Стэнфорд сдается, поднявшись с места и тряпку забрав у Фиддлфорда, который отчаянно пытается стереть все разводы от напитка. Может, он и прав. Может, дома действительно есть что-то или кто-то? С кофе были странности, да и с уравнением тоже, вот только какой смысл тревожить этого кого-то, если он пока сам не хочет показываться и если помимо местного “домового” в городке полно странностей? Нет-нет, Стэнфорд определенно это запомнит, просто не видит смысла в панике. Здесь надо подождать, потому что, если это призрак, то увидят они все равно его только тогда, когда тот сам решит показаться, а если что-то еще, то у них пока не хватает данных, чтобы сделать более точный вывод. ᅠᅠᅠᅠᅠ— Форд, что мы можем с этим сделать? ᅠᅠᅠᅠᅠ— Мы? Не знаю, но ты можешь поспать либо у меня, либо у себя. Все равно ты ложиться собирался. Давай мы вместо штор ту ткань накинем, чтобы тебе было спокойнее? Только не кричи, голова жутко болит.

***

Уложить спать Фиддлфорда — все равно что за одну ночь попробовать написать диссертацию. Впрочем, с первым Стэнфорд хотя бы как-то справился, отпраздновав это следом кружкой крепкого чая и вернувшись к себе, когда Фиц перестал бормотать о тенях и богохульниках. Пешка е7-е5 у черных. Стэнфорд хмыкает, но все также сохраняет спокойствие и осторожность, думая, что именно таким способом сможет выманить соперника и вынудить его показаться. ᅠᅠᅠᅠᅠ— Довольно интересно, но стандартно. А Вы знали, мистер дух, что за все время существования шахмат абсолютно все ситуации при совершении этих двух ходов так и не были проиграны? Людям свойственно действовать по одной и той же схеме, а впрочем, я сделаю все также, как они. Посмотрим, куда это нас заведет, верно? — Стэнфорд касается пешки, поставив чашку на стол. b2-b3, чтобы открыть слона и начать развивать фигуры чуть раньше молчаливого собеседника. Что-то есть в том, чтобы верить во все это. Аномалии, существа с соседних планет, создания других реальностей — все это еще с детства подогревало в нем интерес познавать мир. Для этого нужны фантазия и упорство, а этого у Стэнфорда всегда было много. Впрочем, терпения здесь тоже должно было доставать — как минимум потому что у Фица от нервов уже дергается глаз, а местному духу, кажется, это по нраву. Нить мыслей обрывается тихим скрипом фигуры: ферзь d8-h4, и Стэнфорд в ответ вопросительно изгибает бровь. Думает, правда, совсем недолго: пешка g2-g3. Касается фигуры, ходит. Почти. ᅠᅠᅠᅠᅠ— Тебе придется попрощаться с ладьей, а я не хочу заканчивать партию с таким интересным собеседником только потому что в последнее время он совершенно не спит, — хмыкают надменно чуть выше плеча. — Подумай, Фо-орди, подумай еще, — усмехаются на ухо и едва щекочут дыханием кожу. ᅠᅠᅠᅠᅠ— Хм? — Стэнфорд даже виду не подает. Только вздрагивает чуть, ведя плечом, и возвращает взгляд со стеклянного шкафа, где расплывчато видны очертания юноши, летающего в воздухе, на доску. — Тогда. . .пешка? — Щурится он и берется за ту, что рядом с ферзей стоит. — Но в таком случае я не понимаю, какой тебе смысл туда ходить? ᅠᅠᅠᅠᅠ— Мне? Ха-ха, напугать тебя! Запу-утать умника Форди, за которым я наблюдаю уже который день, и снова увидеть, как смешно он хмурится, — прохладная ладонь зарывается в пряди волос. Нет-нет, местный “домовой” вовсе не желает оттянуть их или вынудить Стэнфорда развернуться, скорее гладит как домашнего кота, позволяя продолжить партию. Люди ведь тем и забавны, что всегда считают себя умнее всех. И не особо важно, что Билл — так его назвали когда-то и так он зовет себя сейчас — умеет копаться в чужих головах и перенимать чужие мысли. Стэнфорду нужно победить. Он перебирает множество комбинаций и надеется предугадать шаг соперника, но что же сделает Билл в ответ, имея прекрасную возможность его обыграть? Подставит фигуру. Одну, вторую, третью. Позволит ему вдоволь потешить свое хрупкое эго и покажется наконец-то, потому что, в отличии от дружка, Фица, этот изобретатель не покрывает его всяческими проклятиями и не желает, чтобы он скорее убрался. Что-то есть в этом, в интересе Стэнфорда, в том нездоровом интересе, который он так любезно называет увлечением, и Билл чувствует это в напряженных кончиках пальцев, в едва неровном вздохе и в правильных ходах, потому что Стэнфорд думает, думает и снова думает над тем, как обойти, обыграть, узнать как можно больше, вместо того, чтобы забояться и убежать. Он не задает вопросы, не спрашивает имени, а просто уступает Биллу. Позволяет начать разговор тогда, когда вздумается взбалмошному духу, и только вздрагивает снова, стоит Биллу обронить на ухо теплое “ты молодец”.

***

ᅠᅠᅠᅠᅠ— Ты надумал? ᅠᅠᅠᅠᅠ— Чего? ᅠᅠᅠᅠᅠ— Я второй раз спрашиваю, не надумал ли ты разобраться в том, что происходить в этой хижине, — Фиддлфорд глядит недовольно, и Стэнфорд спиной это чувствует, а также понимает, что там, куда он смотрит, вот-вот образуется дыра. Как от лазера или, на худой конец, бензопилы. ᅠᅠᅠᅠᅠ— Нет, не надумал. Зато думал над тем, чтобы купить тебе снотворного, Фиц, — Стэнфорд же плечами ведет только и даже не давится чаем под таким пристальным взглядом. Быть может, оно и не совсем правильно. Может, плохо обманывать близкого друга и под сомнение ставить его адекватность ради того, чтобы разузнать немного больше о живущем здесь существе. Все же за прошедшую неделю Билл — так он представился, артистично сняв со светлых волос черную шляпку — успел рассказать и о местном лесе, и о том, что небо — вовсе не небо, а натянутая черная ткань, и о том, что Стэнфорд — самый понимающий человек среди всех-всех-всех. Признаться, льстить этот дух умел. Ровно как и шутить, когда на протяжении часа заявлял, что лично дырявил черную ткань, чтобы запихнуть туда звезды. Впрочем, Стэнфорду отчего-то очень хотелось ему верить. И вчера. И позавчера. И даже сегодня. ᅠᅠᅠᅠᅠ— Ты невыносимый, — бубнит Фиддлворд, но все-таки отстает. Снова на день или два, потому что уже через час наверняка выбежит из ванной с воплями или испугается глаза за углом. Билл обо всех этих “пугалках” рассказывал тоже. Довольно-довольно улыбался, ожидая похвалы, и болтал ногами, сидя на столе поверх множества чертежей. Все же в призраках есть и свои плюсы: ни одного черновика или документа он не испортил. Наоборот, изучив все, помог подобрать более хорошее место для рычага, а еще подсказал, как лучше расходовать энергию одного из изобретений. Стоит ли говорить, что его знания стали для Стэнфорда чем-то сокровенным за столь короткий срок? Может, потому он, витая в облаках, сам не заметил, как преодолел лестницу и вернулся в небольшую комнату на втором этаже?

***

Стэнфорд — человек, который никогда особо подобных себе не любил. С людьми, знаете ли, тяжело: от вкусов чужих до ссор, забивающих и без того переполненную мыслями голову. В руках — палитра и кисть, пока что самая толстая, ведь работа, именуемая “музой” только-только начинается. Скряга Фиддлфорд ранее спрашивал, зачем Стэнфорду такой огромный холст да еще и по такой цене, но Форд ответа подобрать так и не смог. Может, потому что вместо слов в голове держал образ того, кто вот-вот окажется на холсте? Пусть художник из него весьма странный, а Билл — то ли плод воображения, то ли действительно человек, которого более на этом свете не существует — или не существовало вовсе. ᅠᅠᅠᅠᅠ— Скажи-ка, Форди, а долго ли мы так будем сидеть? — Билл книжку хватает первую попавшуюся. Пробегается по строкам ее, вовсе не переживая, что так собьет весь творческий настрой или перспективу на портрете. Стэнфорд с первого дня их встречи никогда не позволял себе ругаться или повышать на него голос, потому вряд-ли хоть слово против скажет и сейчас. Ведь променять все происходящее на пустую комнату он явно не желает. Ровно как и потерять Билла, на улыбку которого он всегда улыбается в ответ, а еще едва ли отрывает от него свой взгляд. И дело здесь вовсе не в знаниях, коими обладает запертый здесь дух. Дело не в Фиддлфорде, над которым они теперь “подшучивают” оба и не в том, что Стэнфорд напрочь закрылся от остальных людей — и фигурально, и материально — а скорее в родственной душе, ведь слова эти Форд постоянно держит то в голове, то на самом кончике языка. Муза. Кратко, броско и совсем просто для такой неординарной личности как Билл. “Муза” не укладывается в его светлую рубашку и горчичные брюки, не держится рядом с брошью, которую тот достал непонятно откуда и которая похожа на всплеск красок, запертых в маленьком квадрате. “Муза” рядом с Биллом, по мнению Стэнфорда, звучит едва уловимо, ведь Билл, появляющийся на шкафу забавы ради, Билл, оставляющий на утро крепкий кофе на столе и выкрадывающий из холодильника купленное Фиддлфордом печенье, будет намного лучше какого-то там слова. ᅠᅠᅠᅠᅠ— Хм. Ты не говорил, что ходил в пещеры за городом, — он голову поднимает и вглядывается желтыми, похожими на янтарь, глазами. Стэнфорд роняет кисточку. Ну, почти. Уронил бы, если бы держал, и наверняка запачкал бы и без того грязные брюки, в которых и рисовал, и пилил, и чертил. Впрочем, им было бы все равно, а вот Билл наверняка бы хихикнул в той самой манере, которая могла бы очаровать любого. ᅠᅠᅠᅠᅠ— М-м? Да, вчера еще ходил, — Стэнфорд жмурится, когда Билл позволяет себе залезть на стол с ногами и раскрыть плотно зашторенные окна. — И зачем? — Только тихо бурчит он и трет глаза красные-красные от того, что за ночь снова не успел поспать хотя бы час. Разговоры, знаете ли, затягивают, а Билл полноценно показывается лишь тогда, когда спит Фиддлфорд. Стэнфорд всяко выберет не здоровье, а любопытство. Что же, Биллу это известно, как и все-все остальное: ᅠᅠᅠᅠᅠ— Сочетание цветов. Если их зашторить, фон будет холодным и твой портрет станет мрачнее, а ты ведь не хочешь допустить подобного, я угадал? — И не важно, что “угадывать” не приходится, когда все написано на лице. Не важно, что Биллу, в целом, “угадывать” не нужно, ведь в курсе он о пещерах, где на стенах написаны заклинания, когда-то заперевшие его здесь, и о том, что туда конкретно он не дошел, потому как еще давно всевышние позаботились о том, чтобы Биллу было не выбраться отсюда даже со сторонней помощью. А еще ему прекрасно известно, что Стэнфорд не раз представлял, как худой рукой Билл будет путаться в его волосах и гладить нежно-нежно, как в слезливых романах. Впрочем, так ведь гораздо интереснее, верно? Поддаваться, позволять чувствовать неимоверную важность, в конце-концов, со стола спрыгнув абсолютно бесшумно, потому что ноги пола не коснутся никогда, действительно погладить и прошептать тихое “молодец”.