Факультет, который нельзя называть

Гарри Сегодня у наших мелких торжественный вечер по поводу окончания первого учебного года. Меня пригласили на празднование как тренера детской команды по кводпоту. Мэй и мальчишки настояли, чтобы Драко, Шикоба и Ава с Даррой тоже пришли, так что мы впятером сидим в первом ряду и внимаем нестройному детскому хору, старательно выводящему: — «Вампуса смелость и Пакваджи сердце, Змея Рогатого знанья и ум…»… — Ты только посмотри на Хагрида! — толкает меня в бок Драко. Мой друг так расчувствовался, слушая гимн Ильверморни в исполнении малышни, что слёзы безостановочно стекают в бороду. В какой-то момент он не выдерживает — достаёт свой знаменитый платок-скатерть. Трубный звук заглушает строку о любимых пирогах основателя Джеймса. — »…и не забудешь наставников мудрых, что волшебству научили тебя!». Заключительные строки гимна тонут в аплодисментах. Громче всех хлопает, разумеется, Хагрид. Как только аплодисменты стихают, директриса Стюард поднимается на сцену, чтобы произнести речь. Доброе слово находится для каждого факультета: и для вампусов, и для пакваджи, и для рогатых змеек, и для громовых птичек. Стены украшены флагами всех четырёх факультетов. Мне становится не по себе: я вспоминаю огорошенные, вытянувшиеся моськи одиннадцатилетнего Малфоя и его друзей, когда Дамблдор невозмутимо взмахнул палочкой — и серебристо-зелёные полотнища слизеринских знамён сменились на красно-золотые гриффиндорские. Что затопило в тот момент моё сердце — чистая и, в общем-то, заслуженная радость или тёмное, разъедающее душу злорадство? И не череда ли подобных моментов привела к тому, что Слизерин в конце концов превратился в факультет, который нельзя называть? Директриса и дети благодарят профессоров и Уильяма Четвёртого, а затем на сцену вызывают меня, чтобы торжественно вручить… золотой горшок.* Моя команда вопит и прыгает, как стая взбесившихся пикси. — Молодец, Гарри! — перекрикивает стаю пикси Хагрид. — Золотому Поттеру — золотой пот. Логично! — фыркает Драко. — Боюсь, тебе придётся объяснять своим британским друзьям, за какие такие заслуги тебе в Америке презентовали ночной горшок. — Доркус! — я с трудом подавляю желание треснуть этого шутника золотым горшком по кумполу. — Вот увидишь: я популяризирую кводпот в Магической Британии — и ни у кого не возникнет никаких гнусных предположений. Настаёт очередь мелких получать награды. Наша Мэй Шабли удостаивается подвески в виде золотого ангела, внушительной коробки шоколадных ангелочков и оглушительных оваций за свой «Комитет по борьбе со школьной травлей имени Коринны Розалин». Нэйтан с Лиамом вопят громче всех, хлопают подругу по плечам и стискивают в дружеских объятиях. Однако, стоит директрисе объявить о начале танцев — горе-приятелей словно ветром сдувает: — Эй, Нэйт, не тормози, сейчас всех хорошеньких разберут! ** — Ну, мы погнали, не скучай тут, Мэй! Мэй с независимым видом откусывает крылышки шоколадному ангелочку. — Вот же два кретина! — закатывает глаза Драко и решительным шагом направляется к одиноко стоящей у стены девочке с перемазанными шоколадом губами. Я, посмеиваясь, наблюдаю, как мой блистательный парень кружит в танце свою маленькую даму. Ава взвизгивает, когда Дарра внезапно приподнимает её и аккуратно устраивает ножки в изящных туфельках на своих широченных ботинках, чтобы пикси-первокурсники или раздухарившийся Хагрид их ненароком не оттоптали. Кхм… кажется, не я один здесь помешан на любимых пяточках! Вышеупомянутый Хагрид светится, точно рождественская гирлянда, наворачивая по залу круги с директрисой Стюард: Годрик мне свидетель, последний раз я видел его таким сияющим в тот день, когда вылупился Норберт. Однако, как бы ни радостно мне было наблюдать за своими обретшими счастье друзьями — взгляд мой то и дело возвращается к Драко. Какой же он, всё-таки, чуткий — не позволил малышке Мэй почувствовать себя одинокой и всеми покину… Мерлинова борода, какой же я доркус! — Шикоба, — разворачиваюсь так стремительно, что едва не падаю в объятия суровой Волчицы, — окажешь мне честь — потанцуешь со мной? — Вы с Драко скоро возвращаетесь домой, — суровая Волчица буравит меня взглядом, от которого у кого-то менее храброго и бывалого затряслись бы поджилки. Впрочем, кого я обманываю — мои тоже трясутся! — Уверена, все у вас там только и будут распинаться, как же Драко повезло отхватить Национального Героя, Золотого Мальчика и… напомни, как тебя ещё называют на родине, Поттер? — Лауреата премии Золотого Горшка? — робко предлагаю я, и взгляд Шикобы едва заметно смягчается. Всё-таки, чувство юмора вкупе с капелькой самоиронии творят чудеса. — Так вот, Гарри Поттер, — Шикобу Вольф не так-то просто сбить с толку шуточками, — я хочу, чтобы ты не утратил связь с реальностью, когда на тебя снова обрушится водопад льстивых дифирамбов. — Да я и не… — пробую возразить я. В конце концов, это немного несправедливо: я с самого детства не перевариваю всю эту нездоровую шумиху вокруг моего имени. — Я хочу, чтобы ты, Золотой Мальчик Магической Британии, ни на минуту не забывал: это тебе повезло с Драко. ***** Мне нереально, невероятно, чертовски повезло с Драко! Я готов каждую секунду шептать, стонать, кричать об этом, пока трах… нет, не трахаю — занимаюсь с ним Любовью. Разнеженный ласками, растрёпанный, взмокший, зацелованный, искусанный, восхитительно грязный — мой! ***** «Да я просто чёртов везунчик!» — мысленно ликую, отправляясь с потрясающе привлекательным, стильно одетым и безупречно причёсанным Драко Малфоем на Выпускной Бал — рука в руке. На этот раз никакие скинуокеры, ачери и иже с ними не шастают по территории школы, так что мы можем беспрепятственно сбежать с танцев, найти укромный уголок среди буйно цветущих розовых кустов — и целоваться, целоваться, целоваться, пока… ну, пока нас не обнаружат Ава с Даррой, улизнувшие со скучного бала с той же целью, что и мы сами. ***** Мне охренеть как повезло с Драко Малфоем — понимаю я, когда мы с ним приходим к Змеиному Дереву с нашими аттестатами. (У обоих «Превосходно» — напротив каждого учебного предмета! Но дереву на наши блестящие оценки, кажется, совершенно наплевать — оно сегодня, как никогда, разошлось: пёстрые ветви-змеи сердито шипят и хлещут воздух). Пожалуй, ни с кем другим, кроме Малфоя, я не смог бы выдержать все те испытания, что приготовила нам школа Ильверморни, и отыскать палочку Салазара Слизерина — эта простая мысль ошеломляет настолько, что я спотыкаюсь и застываю на месте. — Ну же, Поттер, давай, что ты там копаешься? — ворчит моё Охрененное Везение. — Усмири это исчадие ада — и посмотрим, что думает Рогатый Змей о наших успехах. — Хорош-шая погодка с-сегодня, — миролюбиво шиплю я, обращаясь к дереву. Змеи-ветки замирают — готов поспорить, они внимательно прислушиваются. — Крас-сивые з-змейки, пос-слуш-шные з-змейки… — Эй! — вклинивается до глубины души возмущённый Малфой. — Ты флиртуешь с ним, что ли, Поттер?! Дерево, недовольное тем, что льстивые речи очаровательного гостя так грубо прервали, снова принимается со всей дури махать ветками. — Не обращ-щайте внимания на этого ревнивц-ца, крас-сотули, — хихикаю я. — Ос-становитес-сь на минуточку, дайте мне, как с-следует, рас-смотреть ваш-ши прекрас-сные уз-зоры. Ветки-змеи — все как одна, замирают, открывая обзор на три светящихся и один неактивированный символ на стволе. — Скинуокер меня загрызи, — бурчит Драко. — Мой будущий муж прямо у меня на глазах бессовестно заигрывает с грёбаным деревом! — Тсс, — я прикладываю палец к губам. — Оно может обидеться! — Оно не понимает по-английски, — в серых глазах искрятся смешинки. — Ты не можешь знать этого наверняка. На всякий случай, не будем с тобой целоваться возле этого дерева, пока оно не отдаст нам палочку Слизерина, — шепчу я. — Кажется, я ему нравлюсь. Итак, что теперь? — Что ж, эмм… — смешинки гаснут, хмурая складка прорезает лоб, — если моя гипотеза верна, то сейчас, когда мы раскроем аттестаты, и Рогатый Змей увидит наши «Превосходно»… Я, больше не в силах гадать, что произойдёт, если гипотеза Драко неверна, и что мы будем делать, если символ Рогатого Змея не загорится — кладу раскрытый аттестат на землю перед деревом. Рядом для пущей убедительности пристраиваю золотой пот. Драко дрожащими пальцами раскрывает свой Report card. Несколько мучительных мгновений ничего не происходит, и я уже прощаюсь с мыслью о скором возвращении на родину, но тут… Драко Медленно, будто нехотя, кристалл во лбу Рогатого Змея, начинает излучать мягкое свечение, которое становится всё ярче с каждой секундой, а затем и весь символ словно оживает, переливаясь серебристыми чешуйками. Мы с Гарри переглядываемся — полные невероятного облегчения. — Уф, теперь я понял, что чувствовала Гермиона, когда ждала результаты экзаменов, — говорит Гарри. — Словно небо рухнет на землю, если она хотя бы по одному предмету не получит «Превосходно». — Угу, — хмыкаю я. — Из-за перфекционизма Грейнджер я каждый год вместо заслуженной похвалы за свои старания получал от отца очередную занудную лекцию: «Как тебе не стыдно, Драко? Какая-то маглорождённая учится лучше тебя!». Я тут же пугаюсь, не брякнул ли чего обидного, но Гарри валится в траву от смеха, утягивая меня за собой, и целует, украдкой косясь на ревнивое Змеиное Дерево. А затем вопрошает зловещим шёпотом: — Ну что, зубрила, готов призвать палочку великого Салазара? — Может быть, лучше ты? — палочка-сестра ходит ходуном в моих пальцах. Тщательно отполированное, обработанное десятками сложнейших чар Змеиное Дерево. Рог Василиска, который мы ни за что не заполучили бы, не будь двенадцатилетний Поттер таким отбитым на всю свою шрамированную головушку гриффиндорцем. Ещё одно «Превосходно» в моём блестящем аттестате. Отец бы точно гордился мною на этот раз. — Вместе, — соглашается Гарри. — Ты призываешь — я вывожу её из спящего режима. Как думаешь, если эта палочка сделана из Змеиного Дерева, которое явно испытывает ко мне нежные чувства — может, мне стоит и с ней немного пофлиртовать, а? — Да ты у нас, оказывается, дендрофил, Поттер? — ухмыляюсь я. Дрожь немного утихает. Юмор порою работает эффективнее успокоительных зелий. — В нашем будущем доме — никакого сада, понял? Не хочу, чтобы ты изменял мне с каждой встречной-поперечной яблоней. — Ты — моя самая любимая и единственная яблонька, дурачина! Давай же, Драко, действуй! Пришла пора вернуть Хогвартсу факультет высокомерных пафосных засранцев. — Sororem meam Accio!*** — хриплю я, взмахивая палочкой у корней притихшего Змеиного Дерева. Гарри показывает мне большой палец, и я вдруг понимаю, что, даже если у меня сейчас ничего не получится, если палочка Салазара Слизерина не пожелает откликнуться на мой зов, если все наши старания, все испытания, все страдания были напрасны — он всё равно не разочаруется во мне, не разлюбит, не покинет меня. — Sororem meam Accio! — голос мой крепнет. А знаешь что, Салазар, если у нас с Поттером ничего не выйдет сегодня — что ж, не беда! Мы просто начнём всё сначала, главное — вместе. — Sororem meam Accio! Вопреки ожиданиям, палочка Слизерина не вылетает из недр Земли, рассыпая вокруг серебряные и изумрудные искры, и не падает с верхушки Змеиного Дерева под шипение ста тысяч змей. (Ну или какое там ещё шоу мог бы придумать старина Салазар). Она просто материализуется под деревом — у самого ствола, будто всё это время преспокойненько лежала там, накрытая поттеровской мантией-невидимкой. — Ух ты! — поражённо выдыхает Гарри. — Как две капли воды похожа на твою. Попробуешь наколдовать что-нибудь? — А… а ты не хочешь? — Ты слизеринец, тебе и карты, тьфу, то есть, тебе и палочку Слизерина в руки. Я с опаской, словно живую змею, поднимаю с земли палочку нашего великого основателя. В отличие от моей — тёплой и беспрестанно тихонько вибрирующей, настоящая палочка Салазара Слизерина абсолютно неподвижна и холодна, точно ледяная сосулька. — Агуаменти! — неуверенно пробую я. Палочка остаётся сухой и неподвижной. — Люмос! — я встряхиваю палочкой, но световой шарик на её конце и не думает появляться. — Не работает?! — Ну конечно! — хлопает себя по лбу Поттер. — Вот ведь мы с тобой два дебила! Она же деактивирована. Давай-ка сюда эту Спящую Красавицу — попробую разбудить её. Помнишь, кстати, что выяснила про палочку Слизерина Гермиона? Ещё бы не помнить! «Как предположил исследователь Патрик Маккарти (один из известнейших артефакторов девятнадцатого века), исчезнувшую палочку до сих пор не смогли найти вовсе не потому, что в Магической Америке не было достойных волшебников. Согласно его гипотезе, палочка Салазара явит себя только влюблённым — двум сильным и достойным волшебникам, которые связаны друг с другом настоящими, искренними чувствами, подобно Изольде и Джеймсу».**** — Что если… погоди-ка, мне пришла в голову одна совершенно безумная идея! — Гарри машинально поглаживает палочку, глаза загораются лихорадочным огнём, как у Голпалотта, открывшего третий закон зельеварения, — понимаешь, всё это время я ломал голову, каким же словом активировать палочку? «Проснись», «покорись», «повелеваю тебе пробудиться» — ну и всё в таком духе. А что если просто-напросто… Гарри что-то шипит на Парселтанге, глядя при этом вовсе не на палочку Салазара, а мне в глаза (какое вопиющее неуважение к древнейшему артефакту!), и… — о, чудо! — палочка буквально оживает, подрагивая у него в ладонях. Серебряные и изумрудные искры таки сыпятся с её кончика — я же говорил, что без шоу не обойдётся! — Готов? — Гарри вручает мне палочку Салазара — тёплую, трепещущую в предвкушении, готовую вершить великие дела. — Ordo ab chao! ***** — колдую я, направив палочку на его патлы. Те в кои-то веки укладываются послушными прядями — волосок к волоску (всегда мечтал провернуть это с лохматой башкой Поттера!), но вид у него при этом становится такой глупо-прилизанный, что я в спешке отменяю заклинание. — Что ты там творишь? — Гарри, смеясь, запускает пятерню в свои вернувшиеся к привычному виду лохмы. — Заселяешь мою башку мозгошмыгами? — Пытался сделать из тебя нормального человека, Поттер. Не вышло, к моему глубокому сожалению. Ты абсолютно безнадёжен, знаешь ли. — И ты любишь меня таким! — Поттер дурашливо шевелит бровями. Да уж, смерть от скромности моему будущему мужу точно не грозит. — Люблю, — сдаюсь я. — Понятия не имею, как меня угораздило. Чувства неимоверного облегчения, радости, гордости, и, главное, сумасшедшей влюблённости в это лохматое, несносное чучело так распирают, переполняют меня, что я просто не в силах оставаться на земле: зажмурившись, чувствую, как тело моё уменьшается, обрастает перьями, и новообретённые, выстраданные в смертельной схватке с болью крылья несут меня к солнцу. Я недолго парю над поляной один: вскоре ко мне присоединяется ворон — такой же зеленоглазый и растрёпанный, как тот мальчишка, которым он был минуту назад. «Хочешь полетать с белоголовым орланом? — мысленно усмехаюсь я. — Что ж, тогда держись, будет жарко, Шрамоголовый!». Мы гоняемся друг за другом с клёкотом и карканьем, взмываем высоко вверх и ныряем вниз, зависаем вверх тормашками, кувыркаемся и сталкиваемся в воздухе. А потом… моя птичья природа берёт верх, и я проделываю с Гарри то, что влюблённые самцы белоголовых орланов испокон веков проделывают со своими любимыми: «cartwheeling» — «катание кувырком». Мы сцепляемся когтями и, вращаясь, падаем вниз, расцепившись лишь у самой земли, едва не разбившись, и — снова взмываем ввысь. И… разве это не то, чем мы с Поттером занимались все школьные годы? Гонялись друг за другом на мётлах, будто остальных игроков и не существовало на квиддичном поле, рисковали руками-ногами, лишь бы впечатлить ненавистного (ненавистного ли?) соперника, кувыркались в воздухе, вцепившись друг в друга мёртвой хваткой… Усевшись на ветку, мы нежно потираемся клювами, пока они не превращаются в носы и губы — но и тогда мы не в силах прекратить, поцелуй становится лишь глубже и слаще, а человеческими руками ласкать гораздо легче, чем когтистыми птичьими лапами. — Сейчас мы грохнемся вниз, — бормочет Гарри между поцелуями. — Ветка не выдержит… Все кости переломаем. — Да и плевать, — бубню я ему в рот, — у сеньоры Сугасти полно «Костероста». Но ветка волшебного дерева оказывается достаточно прочной, чтобы выдержать, пока мы не насытимся друг другом и не соизволим наконец спуститься на грешную землю. ***** — Что ты сказал ей? Палочке? — спрашиваю я по дороге в школу. — Как тебе удалось так быстро активировать её? — Ну… — хитро улыбается Гарри, — я подумал, что, раз уж палочка великого Салазара стала такой романтичной, пока служила Изольде и Джеймсу, то ей точно придётся по вкусу какая-нибудь сопливая чепуха. А я как раз, пока готовился к экзамену по Высшей Трансфигурации, вызубрил кучу полезных выражений на латыни. — И? — Ну, и выбрал самое, что ни на есть, романтично-сопливое, но, в то же время, пафосное — всё-таки это палочка самого Салазара Слизерина, а вы, слизеринцы, обожаете всё пафосное… — Эй! — я возмущённо пихаю Поттера плечом. — Давай уже, не томи. Что ты там такого прошипел палочке Салазара, что она сразу проснулась? — «Amor vincit omnia». Я сказал ей: «Amor vincit omnia». — «Любовь побеждает всё».