Последняя ставка Черновода

Голод. 

Он преследует его достаточно долго, чтобы начать вызывать боль; физический дискомфорт; ощущение пустоты в желудке, пожирающее изнутри все эмоции, все чувства, всё живое, что ещё осталось.

Холод. 

В камере холодно до дрожи в кончиках пальцев; до посинения и так бледных из-за недоедания губ; до онемения ослабших ног. Хэ Сюань хотел бы что-то сделать, как-то помочь своему шиди, но у него самого нет ни сил, ни духовной энергии: практика почти полного отсутствия еды, сна и хороших условий жизни делает своё дело. Смотреть на других — таких же слабых, беззащитных, чуть ли не немощных заклинателей — безусловно больно, но видеть, что всё это происходит с адептами, которых он знает, ценит и любит.. Это раздирает душу на части, заставляет желать достать, выдрать своё золотое ядро и отдать им, избавив от страданий и мук, если не себя, то хотя бы дорогих сердцу людей. Лишь бы они стали счастливыми, лишь бы они вернули былую силу, лишь бы они вновь ожили, забыв, стерев из памяти, вычеркнув из уже прожитого ими времени проведенный здесь период, чуть ли не открытых пыток, завуалированных под некое «переобучение».  Тело прошибает сильный озноб, медленно распространяющийся по всему периметру кожи, желающий забраться глубже, внутрь, в саму суть его натуры, доставая самые сильные, самые сокровенные, самые крупные тайны, намеренно спрятанные там давно, хранящиеся месяцами, годами, столетиями. В камере холодно и влажно: слегка тёплое дыхание, размеренно вырывающееся изо рта, моментально становится почти прозрачным паром, плавно оседающим на бетонный пол, замораживающий одним лишь обращённым на него взглядом. 

Ши Цинсюаня увели несколько часов назад. 

Его вызвали то ли на отработку, то ли на обучение, направленное на переосмысление мнения, отличающегося от точки зрения Вэнь Чао. Хэ Сюань ответа не знал, но в одном был уверен точно — жалеть Ши Цинсюаня не будут. Здесь вообще никого не жалеют.   Секунды сменялись минутами, за ними следовали часы, сопровождаемые мерным стуком капель воды об пол: неподалеку находилось озеро, успевшее покрыться тонким слоем льда, несмотря на раннюю осень. Из-за этого даже у самых стойких, закалённых заклинателей, которых прежде ничего не могло сломить, появлялось сильное, изматывающее до невозможности желание наконец оказаться дома — в тепле и уюте, рядом с близкими и родителями, сбежав от физической боли и тревоги, окутывающих тело с головой. Хэ Сюань, лёжа на жесткой поверхности не то кресла, не то кровати, медленно погружался в неспокойный, слабый сон, готовый прерваться в любой момент, от каждого шороха и еле слышимого звука шагов за металлической дверью в коридоре. Глаза слипались, закрывались, будто их намеренно тянули вниз за темные ресницы, желая скрыть происходящее от тяжелого взгляда будущего главы клана, но никак не достигая цели. 

***

Вечера стали ещё холоднее. 

Ши Цинсюань чувствовал, будто ветер, кажущийся ледяным из-за лёгкой одежды, проходил сквозь его грудь, оставляя в ней огромную, истекающую свежей, красной кровью зияющую дыру. Рядом шли два надзирателя из ордена Вэнь: их одежда, намного более подходящая под нынешние погодные условия, развевалась под действием особенно сильных порывов, доставляя заклинателям слабый, но ощутимый дискомфорт. Деревьев вокруг почти не было, из-за чего резкие дуновения ветра, задевающие старые синяки, приносили физическую боль в самых разных частях тела. Единственное, что хоть как-то создавало иллюзию тепла — большая ссадина на щеке Ши Цинсюаня, оставленная острым, безвкусным и некрасивым перстнем одного из охранников. Рана казалась не слишком глубокой, чтобы назвать её сильным порезом, но всё ещё была достаточно жгучей.   Ужасно болела и левая нога, пульсируя чуть выше колена: когда его только вывели из камеры, крупный мужчина, мысленно прозванный «безмозглым» за глупое лицо, толкнул Ши Цинсюаня в сторону, отчего он упал и ударился о каменный пол бедром. Сейчас на месте ушиба во всю набирала краску гематома, планирующая оставаться напоминанием об отвратительном вечере несколько недель минимум. Но Безмозглого это явно не очень-то и волновало, поэтому пришлось подниматься, следуя за охранниками в их ужасно быстром темпе ходьбы, точно не способствующем улучшению состояния нарастающего отёка. В остальном ему не так уж и сильно досталось, если сравнивать с учениками из менее известных кланов. Правда, удар по голове, всё от того же надзирателя, до сих пор отзывался гулкой болью в затылке. Сжимая и разжимая кулаки, разгоняя кровь по венам, он всматривался в находящиеся впереди объекты, говорящие о том, что совсем скоро его приведут обратно в камеру, где томятся другие изнеможённые заклинатели и… Хэ Сюань. Ши Цинсюань волновался, не забрали ли шисюна куда-то под предлогом.. Да под каким угодно предлогом: не имеет смысла причина, по которой позвали — она вообще не нужна. До него, за проведённое в лагере время, уже успело дойти, что Вэни, нарастившие силу и власть в мире заклинателей, безнаказанно могут делать с учениками почти всё, что им вздумается. От этой мысли становилось не по себе. Неужели человеческая жизнь здесь ничего не стоит? Как могут эти люди считать, что они выше, лучше других, если сами являются такими же адептами, как и все те, кому не посчастливилось попасть на «переобучение»? К таким рассуждениям Ши Цинсюань возвращался далеко не впервые. 

Беспокойство. 

                               Не только за собственную жизнь, за чужие: за тех, кого он знал чуть ли не с детства; за старших адептов из даровавшего им с Ши Уду дом клана; за шиди, на несколько лет младше, только недавно сформировавших ещё слишком слабое золотое ядро; Хэ Сюань, в конце концов, за которого сердце болело особенно сильно, пропуская удары, замирая, переставая в моменте качать кровь по венам, оплакивая потерявшего в весе и духовных силах шисюна. В такие моменты появлялись мысли и о старшем брате. Как там он? Всё ли у него хорошо? Не простудился ли? Ведь этот гордец до последнего молчит о проблемах со здоровьем, считая болезни тела сущим пустяком, мелочью, которая не стоит даже малейшего внимания.

За это время оно стало неотъемлемой частью его самого. 

Влажность воздуха ощутимо повысилась: они почти вернулись обратно. Шаги сопровождающих его охранников раздаются громким эхом в тихом коридоре. Сейчас, когда Ши Цинсюань видит в темноте комнаты знакомое лицо, ему больше не страшно. Только не сейчас. Все те отвратительные, ужасные, пробирающие кости до дрожи вещи, что с ним ещё недавно делали, уже прекратились, и теперь, когда он вновь видит Хэ Сюаня, с которым всё в относительном порядке, с души пропадает оседавший там тяжким весом груз тревоги. Хотя здесь никто не может быть «в порядке», улыбка всё равно трогает уголки губ Цинсюаня. Он рад, что его шисюна никто не тронул, никуда не забрал, не обрек на ещё большие страдания и муки.  Прихрамывая, Ши Цинсюань подошёл к старшему соученику и сел рядом, продолжая держать минимальное расстояние между их телами. В сердце что-то ныло, когда он видел, насколько сильно изменился Хэ Сюань после попадания сюда: лицо приобрело слишком бледный оттенок, кажется, что, окажись его шисюн на вершинах гор в Гусу — слился бы с заснеженной местностью, и только чёрные волосы выдавали бы настоящее местоположение; появившиеся от недосыпа синяки под глазами, по размерам способные сравниться, разве что, с двумя глубокими озёрами; истощавшие руки и ноги, ставшие заметно худее, ощутимо тоньше; взгляд, потерявший не только радость, но и жизнь как таковую в самой своей основе. Ши Цинсюань негромко кашляет: воздух в комнате намного более застоявшийся, сухой, противный на вкус, оседающий чем-то липким в легких.  Хэ Сюань открывает глаза, так и не окунувшись в мокрые объятия холодного сна, ошарашено смотря на севшего рядом шиди. Сердце сжимается слишком больно, а пульс, почти потерянный, угасающий, успевший замедлиться, разгоняется до немыслимых пределов, ударяясь о ребра с каждым стуком все сильнее.  Накатывающий волнами сон уходит полностью, отдавая место радости, вине и сожалению, смешавшимися в нечто новое, нечто единое, нечто, что Хэ Сюань не может описать, нечто, что он уже когда-то — настолько давно, что и сам уже не скажет точное время — чувствовал.  Такое хрупкое, некогда нежное тело сейчас покрыто ранами, ранами, которые заживать будут десятилетиями, если когда-то вообще смогут затянуться, оставив после себя яркие, говорящие о слишком многом шрамы.  И Хэ Сюаню страшно — 

Ши Цинсюань сломлен. 

..такого никогда не было: он ни разу за всю свою жизнь не видел его таким. 

(Но неприятный осадок чувства дежавю всё ещё остается в глубине души.)

Выпрямиться и сесть, собрать оставшиеся крохи силы воедино и обнять пострадавшего друга сейчас первостепенная задача, остальное может подождать.   

(Даже если отложить придется на слишком долгое время.)

Ши Цинсюань холодный. Хэ Сюань тоже холодный. Их обоих пробивает морозная дрожь, но такое легкое, почти невесомое, прикосновение ладони к чужому плечу греет лучше огня. 

Живой. 

Хэ Сюань не нарушает границ — он обозначает, что сейчас рядом, что может помочь и успокоить, давая ему выбор.  — Сильно болит? — Голос тихий — громко здесь говорить нельзя, могут наругать, сделать выговор и снова выпороть, а духовной энергии не хватает даже для банального поддержания тепла в организме, раны залечивать тем более нечем. Но он находит. Находит энергию, её самые последние запасы, малейшие остатки и отдает Ши Цинсюаню, надеясь, что хоть так облегчит пережитые им мучения.  И ему уже не больно,

Когда угодно могло бы быть. 

Но только не сейчас. 

Впитавшая в себя холод комнаты ладонь на плече Ши Цинсюаня слегка сжалась: Хэ Сюань никогда не отличался сильной тактильностью, отчего каждое подаренное им касание становилось особенным. В тело тонким, еле ощутимым потоком полилась духовная энергия, пульсируя по меридианам, направляясь к ставшему совсем слабым золотому ядру, согревая изнутри смертную оболочку. Сердце болезненно сжалось, переполненное слишком большим количеством совершенно разных эмоций: он не смог бы их объяснить даже с ясным умом, а сейчас, когда мысли отказывались формироваться в нечто однозначное, точное, понятное — тем более. Чувства навалились огромным цунами, без возможности спастись или выбраться из чёрных вод сухим, заставляя остаться, барахтаясь в пучинах нескончаемого океана, управляемого потоками бушующего ветра.    Он не понимает. Каким образом всё сложилось так? Почему сердце болезненно сжимается, ускоряя бьющие о, кажется, местами сломанные рёбра удары при одном лишь взгляде на свежие рубцы и старые шрамы Хэ Сюаня, покрывающие всё его тело, из раза в раз мозолящие глаза своим наличием. Его панацея — мысленно посылать Богам молитвы в надежде, что на чужом сердце не осталось таких же глубоких, едва заживших ран, доставляющих постоянную, невыносимую боль при каждом стуке, вздохе, движении.    Тихий, ослабший то ли от простуды, то ли от разрежённого в комнате воздуха голос оседает громким гулом в ушах, эхом прокатываясь по полушариям мозга. Мысли, встревоженные вмешательством извне, начинают обретать ясную, понятную форму, уничтожая всё лишнее, отвлекающее от теплого прикосновения, освобождая и без того раскалывающуюся на крохотные осколки голову от лишних дум.    — Нет-нет, всё в порядке, — Голос хриплый: по нему слышно, что из-за лёгких — явно не по погоде — одежд, Ши Цинсюань простыл. — Спасибо, Хэ-Сюн. — улыбка, слегка болезненная, но благодарная, блеснула на поцелованных холодным ветром и им же засушенных до маленьких кровавых ранок губах.     Ши Цинсюань смотрел в глаза шисюна, в который раз убеждаясь, что, какой бы жестокой ни была эта странная, запутавшаяся в своих собственных красных ниточках судьба — он благодарен ей за их встречу, знакомство, дарованную кем-то свыше возможность прожить прекрасную жизнь бок о бок. Он счастлив, что они встретились, что сейчас имеют возможность просто быть рядом друг с другом, наслаждаясь мнимым спокойствием перед верно ждущими трудностями.    —Ты выглядишь ещё более уставшим. Я волнуюсь за тебя. — Нет, испытываемые им чувства далеки от простого беспокойства — это нечто большее, намного более масштабное, не способное быть выраженным никакими словами. Обычное волнение далеко от той тревоги, которую Ши Цинсюань ощущает за здоровье и самого Хэ Сюаня вместе взятых. Сердце трепетало, заходилось бешеным ритмом в груди от одного лишь чужого, брошенного невпопад взгляда; от любого слова, сказанного вымученным, уставшим от подобной жизни голосом. Хотелось как можно скорее выбраться из этого ужасного места и забыть, забыть проведённое здесь время, как самый кошмарный сон.  — Знаешь, после освобождения мы обязательно должны будем сходить вместе на городской рынок, где продаются вкуснейшие баоцзы! Тепло окутывает его ледяные пальцы, распространяясь выше, согревая успевшее замерзнуть тело, заливая сердце жаром. Они оба — и Ши Цинсюань, и Хэ Сюань — трясутся от липкого холода, заполонившего комнату до краев; заставляющего хватать ртом остатки кислорода и тяжело, словно под толщей океана, дышать, втягивать носом воздух в надежде хотя бы выжить, не задохнувшись от безжалостного потока чёрных вод, норовящих поглотить, затянуть внутрь, в самую глубь, уничтожив и не оставив даже костей.  Сквозь мрак и тьму проглядывает тоненький лучик света: совсем слабый, крохотный, почти незаметный, но озаряющий всё морское дно; доказывающий, что в мире ещё есть нечто хорошее, положительное, ясное, способное чувствовать искренние эмоции, безвозмездно помогать и доставать свернувших не туда людей из пучин ада.  И Хэ Сюань цепляется за эту крохотную надежду. Даже если потом, в далеком будущем, нечто более страшное поглотит обоих, похоронив их тела и души в бескрайнем пространстве чёрных вод.  Остатки духовных сил покидают его золотое ядро, окончательно переместившись в более ослабшее тело, так болезненно сейчас выглядящее. Но ему не становится хуже: наоборот, он чувствует прилив энергии, радости и тепла, исходящий от сидящего рядом Ши Цинсюаня, пытающегося подбодрить не столько Хэ Сюаня, сколько самого себя.  В ещё недавно болевшей голове начинают бурным потоком плыть миллионы мыслей, зацикленных на радости и злости, обращенных к его младшему соученику Ши и треклятому ордену Вэнь, допустившему подобное отношение к наследникам кланов.  — Мой дорогой Шиди.. — Хэ Сюань придвигается к нему ближе, сокращая дистанцию меж их телами окончательно, аккуратно продлевая нежное прикосновение, стараясь не задеть новые раны и старые струпы, не успевшие толком затянуться. — Посмотри на меня, Цинсюань. — Он сдвигает свою ладонь со спины на шею, плавно выводя на коже неизвестные даже ему узоры, останавливая движение только около слишком сильно исхудавшей щеки.  — Мы оба вернемся домой и обязательно, слышишь? — Жадно втягивая ледяной воздух, отрезвляющий разум, выдыхает горячим дыханием прозрачный пар, растворяющийся в то же мгновение в комнате. — Обязательно сходим на рынок, — Его голос тихий, говорить — тяжело, но Хэ Сюань не прекращает. Для кого-то это лишь слова утешения, но он обещает Ши Цинсюаню, будучи уверенным в каждом произнесенном слове. Хэ Сюань не хочет лгать ему. — Я куплю тебе всё, что ты захочешь, шиди.   

Иногда слова согревают лучше чего-либо ещё.  

  Сейчас, смотря в полные твёрдой уверенности янтарные глаза, Цинсюань понимает, что данное его шисюном обещание дает нечто намного более важное, нежели чем обычное физическое тепло смертного тела. Это что-то намного более глубокое, родное, ставшее известным задолго до их первой встречи, поселившееся, кажется, на подкорке сознания, сопровождающее в каждом сделанном не так шаге и непринятом решении. Надежда, только что теплившаяся где-то в глуби разума, начинает пробиваться сквозь вновь появившийся толстый слой сомнений и неуверенности, даруя второй шанс, позволяя маленькому ростку виноградной лозы вырасти виноградом, а не пышной розой, нарочно привлекающей к себе внимание. Несмотря на невзгоды и неудачи, сорняками-вредителями атакующие маленькое, совсем хрупкое проросшее семечко, оно продолжает держаться и прорастать всё больше. Не гибнет от чужого вмешательства, не прогибается, крепкими корнями впившись в плодородную почву навечно. Знакомые пальцы на шее не ощущаются чем-то лишним, противным, чужеродным, как было с прикосновениями надзирателей. Совсем наоборот: они даруют каплю спокойствия, насколько это вообще возможно в подобном месте. Хэ Сюань сейчас особенно внимателен, пытаясь, правда пытаясь, его утешить. И это стало чем-то привычным, обыденным, родным. Он всегда проявлял аккуратность к таким вещам, всегда был чуток и заботлив, особенно, когда это касалось его шиди. Странные символы, плавно выведенные холодным пальцем на шее, кажется, напоминают Цинсюаню какой-то иероглиф, но он не может осознать, понять, а может и вовсе вспомнить конкретное обозначение или хотя бы смысл, хранящийся близко: на подкорке израненного страданиями сознания; хранящийся далеко, за слоями накопленных ошибок и грехов, камнем придавливающих положительную карму жизнерадостного заклинателя. Возможно, это просто не так уж и важно. Возможно, это и вовсе ничего не значит. Возможно, он слишком много думает вблизи чужого, толком не источающего тепло, тела, но, почему-то, всё равно чувствует жар.   Голова начинает гудеть. Каждый посторонний звук будто бы эхом отражается от стен комнаты и со всей силы врезается в уши, создавая достаточно заметный гул, разрубающий все мысли на кусочки, подобно очень острому дангдао.    — Хорошо. — Сдавленно произносит Ши Цинсюань. И он говорит это с неподдельной верой в слова шисюна. Чувствует, что тот ему не лжёт. Обветренные губы еле заметно дрогнули.     То ли от близкого физического контакта с Хэ Сюанем, то ли от навеянного им же ощущения спокойствия, но Ши Цинсюаню начинает казаться, что головная боль поутихла, а вместо неё нарастает усталость. И он совсем не удивлён: без нормального питания, с еле живым золотым ядром и вечным отсутствием тепла, организм всегда будет в напряжении, сдавая при первой же возможности.     — Уже поздно, — начинает Цинсюань, подавляя зевок. — лучше пойти готовиться ко сну. — Больше он не хочет говорить. Эта тишина — комфортная, ему приятно знать, что между ними нет недомолвок и недосказанностей, способных жестокими, бурными потоками сильных волн размыть их связь. Ши Цинсюань не хочет думать о плохом: об отзывающихся болью новообретённых травмах; о последствиях недосыпа у них обоих, способного спровоцировать Вэней на большую злость и жестокость; о невозможности связаться с братом.    Он придвинулся к краю кровати Хэ Сюаня и, пожелав добрых снов, поднялся. Шаги Ши Цинсюаня негромкие, очень аккуратные, тихие. Его кровать недалеко, всего в нескольких шагах, сопровождаемых гулкой, разливающейся вокруг гематомы болью, которую он научился терпеть, игнорировать, не обращать внимание, но всё ещё чувствует.    Перед закрытыми веками Цинсюаня предстает расплывчатый образ старшего брата, напоминающий о продолжительной разлуке. Ши Уду спокоен, не встревожен, но явно насторожен: будто знает, что за ним могут прийти, доставить ему неприятности, заставить испытывать нестерпимую боль, позабытую им же когда-то давно. Но что-то не так. То ли иные одежды, отличающиеся от обычного гардероба старшего брата, то ли собранные в новую прическу волосы, подчеркивающую его любовь ко всему престижному и дорогому, и.. глаза. Красивые, сапфировые радужки Ши Уду казались слишком тусклыми, поблекшими, отдающими неким золотом изнутри. Ши Цинсюань не успевает рассмотреть все изменения в нём — силуэт брата пропадает. На его месте он видит мельтешащие, снующие туда-сюда искорки жёлтого и зелёного цвета, которые, врезаясь друг в друга, исчезают, растворяясь в кромешной темноте. Сновидения в эту ночь беспокойные. Ши Цинсюань ворочается, тяжело дышит и моментами замирает, но точной причины такого состояния нет вовсе.

***

Фантомное ощущение жара чужого тела остается тлеть слабым огнем тепла на пальцах, не давая исчезнуть прикосновению так быстро, продлевая мимолетное желание быть рядом, близко, кожа к коже, хотя бы фантазией.  Хэ Сюань смотрит на мелькнувшую улыбку шиди и понимает, что ради неё, ради счастья близкого человека, радости в родных глазах, заливистого, заразительного смеха, ради самого Ши Цинсюаня целиком — готов на всё. Готов вынести каждое предложенное заклинательским миром испытание, каждую трудность и невзгоду, лишь бы подарить ему спокойствие во взгляде, вместо усталости, страха и чистой ненависти.  Ненависть не про Ши Цинсюаня. Ши Цинсюань слишком возвышенный, чтобы ненавидеть. Ему больше подходит что-то нежное, яркое: блистать в раздражающих Ши Уду шелках; разговаривать на праздненствах, устроенных в честь побед; улыбаться и объяснять разницу между двумя слишком схожими веерами. Но не ненавидеть. 

Всю ненависть Хэ Сюань готов взять на себя. 

Смотря на хромающую походку; на, вероятно, сдерживаемое младшим шиди шипение от свежей боли; на слишком худое тело, измученное долгими, не предназначенными для него тренировками; на поблекший взгляд..

Он уже берёт её на себя. 

Никто, даже самые могущественные Божества не имеют право издеваться над Цинсюанем. 

Ни одна душа. 

И Хэ Сюань позаботится об этом. 

  Это звучит сродни обещанию — но уже является нерушимой заповедью, пронесенной сквозь месяцы, года, века всех возможных жизней. Рядом слышится шелест слишком тонких для холодного климата тканей, звук встряхивания сделанной из подручных материалов подушки и тихое, произнесенное на выдохе «Спокойной ночи». Хэ Сюань даже не понял, как умудрился сказать это. Видимо, прошептал, желая напомнить хотя бы себе, что Цинсюань живой, что он вернулся, лежит сейчас на соседнем ложе и засыпает, в попытке набраться сил на завтрашний день.  Сон не идет. Закрывать глаза не хочется: сразу появляется напускное ощущение обволакивающей тело тяжёлой, густой жидкости, задерживающей на месте, погружающей всё глубже, дальше, в самые низкие дебри морских вод, топящих мучительно больно. Становится тяжело дышать.  Словно перекрыли рукой доступ к кислороду, зажав горло ладонью настолько сильно, что после этого останутся кроваво-красные гематомы на шее, доказывающие кому-то неведомому нечто невероятно глупое, больше схожие на след, оставленный хозяином на рабе, как бы напоминающий об оплате эфемерного долга. С каждой секундой всё сильнее сдавливаемые пальцы не дают не только сделать вдох, но и захлебнуться в обволакивающей пространство воде, показывая ему отсутствие выбора. Иллюзорную свободу. Ложную надежду на спасение.  Вокруг тихо. Нет ни единого звука, способного помочь, вытеснить противное видение, вытянуть из глубин океана, показав, что это лишь маленькое озеро, в котором невозможно утонуть. 

Но ничего не происходит. 

Чужие властные руки продолжают держать крепкой хваткой за похудевшую шею, направляя, показывая, к чему приводят последствия ошибок: к смерти, к ненависти, к злобе и жалости.  Нет определенных картинок, людей или слов, есть лишь смутные, будто растворенные в толще воды рисунки, образы, мельтешащие перед глазами слишком быстро, не давая возможности даже всмотреться в появившееся на секунду представление.  Перерезанное клинком горло у смутно знакомого тела; холодная камера тюрьмы с нездорóво худым человеком внутри; молодой юноша без руки и ноги, опирающийся на всё, что будет рядом; огромная, почти пустая библиотека, с разбросанными на полу и брошенными за ненадобностью там же книгами.  Это выглядит жутко. Хэ Сюань хочет открыть глаза, но веки словно держат, заставляя внимать всему показанному, показывающемуся и готовому к показу.  У него остается лишь смирение и тихая, глухая, растекающаяся по венам ненависть, текущая заместо крови.  Он чувствует воду вокруг. Он ощущает кожей исходящий от неё холод и смрад. Он чувствует её готовность. 

Но это чувство для него незнакомое, новое, странное. 

Забытое. 

Сила пульсирует под кожей, распространяясь быстрым потоком жадной жидкости, без возможности найти выход, лишь распаляя гоняющую кровь мышцу. Сердце разгоняется, бьется слишком быстро, скoро, словно пытаясь убежать, уйти, уклониться от расплаты, оказавшись не так уж и далеко — рядом с лежащим на соседней койке Цинсюанем.  Смутные, пугающие, незнакомые картинки продолжают мельтешить перед глазами странным танцем, резко прервавшимся жестким стуком.  — Подъём! — в нижний отдел двери пихают блюдо с объедками: две корки черного хлеба и небольшое количество питьевой воды. Поднос звонко ударяется о бетонный пол, заставляя пробудиться спящих в комнате людей.  Хэ Сюань подскакивает с койки, тяжело дыша; выглядя намного более уставшим, чем до сна. Бросив короткий взгляд на еду, к горлу подкатывает тошнота при виде воды. Плохо.  Разбудив продолжавшего спать Цинсюаня, он отдает ему воду с хлебом. Вместе позавтракав, они выходят из камеры, гонимые ненавистными охранниками в сторону «крупной» добычи.   Сегодняшний день обещает стать незабываемым.