Воздух

— Эдди, всё нормально? Знаете, это чувство, когда ты погружаешься в мысли настолько, что перестаёшь обращать внимание на внешний мир. К тому же, ты в этот момент так зажмуриваешься и так стискиваешь зубы, что в голове гудит, что ещё сильнее мешает что-либо услышать. Внутри своего разума ты ведёшь какой-то рваный нервный диалог, в котором никак не можешь прийти к консенсусу. Знаете ведь? Ещё и поясница в этот момент дает о себе знать, да так, что Эдвин чувствут себя пенсионером. При том, что ему всего двадцать пять. Чувство легкого дискомфорта в спине только сбивает с толку, заставляя дышать чаще и мычать громче, поджав губы. Рука Дэвида неспеша скользит по бедру. Она горячая и чуть влажная от выступившего пота. Эдвин и сам весь вспрел. При этом, если коснуться его лба в это мгновение, тот вероятно окажется очень холодным. — Эдди? Слышишь? — Дэвид тревожно сжимает чужое бедро своей большой ладонью, потому что это мычание, не имеющее смысла и сути, нехило его смутило. Голос становится тревожным, чуть более громким и очень призывающим. А у Эдвина в ушах продолжает что-то неприятно звенеть. Так что едва ли он может разобрать слова. Но пытается. Честное слово, пытается. — Да... — отрешённо выдыхает парень, будто отвечает он не Дэвиду вообще, не на его вопросы, — Да, всё в порядке. — По-моему нет. Ох уж это семя сомнения. Порой оно бывает как раз кстати. Порождает домыслы и догадки. И это догадки закрывают собой недосказанность со стороны. Излишняя людская внимательность порой позволяет упростить всё. А порой только усложняет. Тут уж как повезёт. Дэвид останавливается, сбито дыша, и одной рукой убирает с лица насквозь промокшие волосы, заглаживая их назад, чтобы не лезли лишний раз в глаза. Эдвин стонет что-то нечленораздельное и его тело начинает заметно дрожать от напряжения. Колени, которыми он упирается в матрас, желают ходить ходуном и совсем не справляются с ролью опоры. Поясница снова ноет. — Я кончил дважды. Ты — ни разу. Ох уж эта проницательность. И не то чтобы в чужом голосе звучал какой-то укор или желание пристыдить. Наоборот. Дэвиду просто хочется понять, в чём дело. Он волнуется. А Эду всё равно становится до чертиков стыдно. Так, что он краснеет весь, до самых ушей. Эдвин чувствует, как из него выходят. С постыдным громким хлюпом. Дэвид излился в него где-то минуту назад. Не то чтобы он надеялся кончить с Эдом одновременно. Но чтоб спустя столько времени... Когда они начали? Минут тридцать назад? — Давай как-то по-другому? Не то чтобы Дэвиду что-то сильно не нравилось в том, чтобы брать Эдвина раком, однако ему хотелось, чтобы процесс доставлял удовольствие обоим, а не ему одному. Иначе в нём просто нет смысла. Нет ничего приятного в таком сексе, который не нравится твоему партнёру. Эдвин молчит, как рыба об лёд. Только переворачивается и валится на спину, откинув голову на подушки и глухо невнятно простонав. Его член колом стоит, зияя каждой венкой. А с покрасневшей чуть пульсирующей головки сочится мелкими перламутровыми каплями смазка. Значит, ему приятно. Но кончить он не может. Теннант громко вздыхает, согнувшись в спине и наклонившись над младшим. Он невесомо касается губами кончика носа и до безобразия нежно начинает гладить обнажённую кожу на бедрах, вызывая табун мурашек по телу и новую волну жара в перемешку с невыносимым смущением. — Что не так? Скажи только, я сделаю всё в лучшем виде. — Да всё нормально, Дэйв... — Эдвин дышит сбито и прячет глаза, как маленький мальчик. Теннант соврал бы, если бы сказал, что его совсем не бесит, когда его партнёр молчит в тряпочку и неосознанно вынуждает его самостоятельно догадываться. Но он реагирует спокойно, потому что понимает, как тот стесняется произносить вслух свои желания или озвучивать недовольства. Особенно по части постельных вопросов. — Нет, так не пойдёт, Эдди. Говори, чего ты хочешь, — тон становится едва ли на каплю грубее, а вот голос — тише, ближе к уху и настойчивее. Он своим бархатом щекочет нежную кожу. А прохладные выдохи невесомым кончиком пера проходятся по шее, как едва уловимая щекотка. Крепкая и большая ладонь опускается на возбужденный член. Ненавязчиво обхватывает его, размазав естественные выделения по чувствительной коже. Она не сжимается слишком сильно, но аккуратно ласкает, не позволяя возбуждению спадать даже немного. Дэвид пытливо проходится холодным носом по щеке партнёра, потом касается губами, оставляя трепетные поцелуи там же, а ещё колется своей недельной щетиной, что уже стало для Эда привычным и даже родным. Он вслушивается в глубину чужих вдохов, в мелодичное сопение носом, в зажёванные и рваные стоны. — Эдди, — он чувственно и тихо призывает открыть глаза и посмотреть на него, чему Эдвин быстро поддаётся, — Я просто хочу, чтобы тебе было хорошо со мной, — и смотрит, блядь, несчастным щенком прямо в глаза, будто им хозяин недоволен, а всё, чего он хотел — осчастливить своего хозяина. Эдвин воет. Гортанно, утробно, низко. И снова жмурит глаза. Только бы не видеть этого несчастного слезливого взгляда. Движения руки на члене всё такие же нежные и плавные, что буквально сводит с ума. Нужно больше. Иначе Эд взорвётся от возбуждения, так и не получив никакой разрядки. — Сильнее... Быстрее, — Эдвин уже неосознанно ведёт бедрами вверх и толкается в руку. Его радует, что поясница больше не болит. Когда он лежит, спина вообще не беспокоит. А чертов спор с самим собой в голове не то чтобы оборвался — он нахер разбился о слова Дэвида и о его умоляющий взгляд. Сказать. Не сказать. Сказать. Не сказать. Да нахуй всё это. Лучше не думать. — Зажми мне... нос и рот. Пожалуйста, — скомканно бросает он, готовый сквозь землю провалиться сию же секунду. Это звучит так, будто не должно было быть произнесено. Эдвин ненавидит это чувство, когда ему нужно произнести вслух то, чего он самому себе не может в уме сказать. — Что? — Дэвид пару раз удивлённо моргает и таращит карие глаза, но потом осознаёт смысл сказанного, хоть и с трудом. Просто потому что слова сами по себе неразборчивы из-за чужого стеснения. Но смысл их до разума таки доходит. Эдвин набирает в легкие чуть воздуха чтобы повторить сказанное снова, чуть яснее, но ловит ясный кивок Дэвида, веки у которого чуть прикрываются, и чувствует, как на нижнюю половину его лица ложится ладонь. Дыхание замирает. В прямом смысле этого слова. Слышно, как шумно колотится его собственное сердце. Смущение смешивается с другими, более важными на этот момент чувствами. Оно в них растворяется. И совсем уходит на задний план. Теннант быстро двигает кистью, сжимая в ладони чужой член как можно сильнее. И смотрит в серые глаза Эдди непрерывно, жадно, внимательно, словно стараясь не упустить нечто важное. А они так и искрятся, так и плещутся вожделением. Эдди не сопротивляется, не бьет по руке, пытаясь освободиться, хоть и видно, что задерживать дыхание для него трудно. Сердце будто с каждой секундой разгоняется и бьётся всё быстрее. Очевидно, это именно то, чего он изначально хотел, но не мог сказать — чтобы его положили на спину и перекрыли на пол минуты кислород, доводя до оргазма. Не придушили, сжимая шею, а именно попрепятвовали дыханию, зажав нос и рот крепко ладонью. Эдди бы замычал от удовольствия, но этого сделать не получается. Воздух мечется, пытаясь найти выход, но неизбежно сталкивается с противодействием железной хватки. Дэвид в это время ласково и игриво кусает его за плечо, не сдержав самодовольной ухмылки. Это кратковременное чувство власти ощущается очень необычно, но при этом приятно. И почему Эдвин молчал о своей этой слабости раньше? У Эдвина неприлично закатываются глаза, а всё тело бросает в крупную и неконтролируемую дрожь, когда через все нервные окончания простреливает такое долгожданное жгучее пряное и сладкое удовлетворение. Тридцать минут сношений против тридцати секунд без дыхания, которые и доводят его до пика. Дэвид пачкает руку. Но это его мало заботит. Он с особой внимательностью вслушивается в то, как Эд шумно и резко набирает в легкие воздух одним глотком, когда ему это позволяют сделать. А еще всматривается в совсем легкий красный след от собственной руки на его светлой коже. — Дурак ты, Эд, — хмыкает старший, а потом тянется за поцелуем, не позволяя возразить. Эдвин не успевает отдышаться толком, как ему приходится ответить на мокрый и глубокий поцелуй. Но это ему даже нравится. Это заставляет сердце трепыхаться, как невольная птица в клетке. — Наверное, нам стоит поговорить о фетишах и предпочтениях, — посмеивается Дэвид, сгребая партнера в свои крепкие объятия. Эдвин смущённо закрывает глаза, пытаясь отдышаться, когда его любовно целуют в макушку. И они обязательно поговорят об этом. Каким бы сильным ни было стеснение, Теннант рано или поздно (но лучше рано) распакует все сюрпризы, какие только могут крыться в голове Эдди.