Ублюдок

Кихун едва не захлебывался от собственных слюней, а Хван всё сильнее стискивал в руках его волосы, снова и снова насаживая миловидный ротик Сона на свой, горящий от возбуждения, член. Блядство. Кихун прямо сейчас ненавидел этого ублюдка. Был готов вцепиться в его поганое горло, дабы стереть эту ебаную ухмылку с его лица. Но, конечно, вместо того, чтобы воплотить желаемое в жизнь, он прикрывал свои глазки, морщился, но продолжал сжимать губы, чувствуя, как этот выродок буквально плавился под ним. Его сдавленные стоны, слишком сладостные, ему подстать. Его мерзкий полушёпот, которым он время от времени не произносил, а скорее приказывал: «Сильнее!», «Давай, Кихун, я же знаю, что ты можешь намного лучше». Или: «Кихун, кажется, ты плохо стараешься». Сука. И дышать уже становится совсем нечем, но Хван не даёт ему вырваться из своих мерзких лап, а только сильнее сжимает его волосы одной рукой, а второй вцепляется в шею. И весь этот спектакль продолжается бесконечно долго. Кихун старается не смотреть на него. А то стошнит ещё. Он и так на пределе. Он проводит языком сначала по головке, а потом касается уздечки. А потом вновь и вновь повторяет этот ритуал, чувствуя, как ублюдок млеет под ним. — Не оставливайся. Ни то приказывает, ни то умоляет. И всё тем же мерзким полушёпотом, который так сильно успел возненавидеть Кихун. И, блять, конечно же он не останавливается. Он дышит урывками и голова уже начинает кружиться. Такое же мерзкое чувство, как и тот ублюдок, которому он отсасывает в какой-то подсобке. Ну, видит сам Господь, он этого не хотел. Так сильно не хотел, что с каждым разом старается сжать его член всё сильнее. Ублюдку хватает ещё несколько толчков. Какой, оказывается, нежный. Его сперма стекает по подборку Кихуна, тот откашливается, едва не захлебнувшись. — Свободен, — говорит Хван и улыбается. Самодовольный ублюдок.