У тех, кто умирает, шрамов не бывает.

Не нужно стыдиться шрамов на груди — просто Вы носите снаружи то, что остальные носят внутри себя. © Яков Петрович по своему обыкновению продолжает сыпать колкостями, захлёбывается собственным превосходством, ёрничает и каламбурит. В его словах проскальзывает что-то о тайном обществе, о приглашении в него, о высоких целях… Но Николай даже не пытается уловить ход этой мысли, она влетает в одно ухо, вылетает в другое. А в голове только шум, гомон и звон, от которого не отмахнуться, не спрятаться. Столько всего случилось за последние несколько часов, что воспалённое и измученное сознание писателя не готово сложить пережитые впечатления и открывшиеся факты в одну цельную картинку. Он обрёл и потерял сразу весь мир, оказался предан и спасён, обманут и убит. Только теперь Николай замечает, что у него дрожат руки. Обессиленное тело требует дать ему отдыха, отключиться вот прямо сейчас… и он с радостью нырнул бы в блаженное забытьё, переполз на Ту сторону, забился в какой-нибудь угол и тихонько жалел себя, но еще нельзя. Рано. Ещё надо набраться смелости для того… мысль о чем он гонит прочь последние минуты с завидным упрямством. Гоголь самым невоспитанным образом разворачивается спиной к Гуро, прямо посреди его душещипательной речи, и в несколько шагов — почти прыжков —оказывается рядом с безжизненным телом. Падает на колени и дрожащими руками переворачивает Бинха на спину. Горло давит сильнее, чем в тисках Марии совсем недавно, только от этой хватки никак не избавиться. Глаза Биннха, обычно такие яркие и полные эмоций, сейчас стали абсолютно прозрачными. И кровь. Столько крови вокруг: из раны на животе, из пробитой саблей руки… из сердца. Гоголю кажется, что в этот раз крови больше — намного больше — чем за все дни этого проклятого Богом расследования.Чертов полицмейстер. С самого начала перепутал всю душу, мешал и расследовать, и элементарно жить изо дня в день. Маячил рядом и за спиной, ставил палки в колёса и вытаскивал за шкирку из самого глубокого дерьма или болота, кому как нравится, кому как позволяет воспитание. Влез всем своим существованием в сердце Гоголя и мебель там расставил. А потом взял и героически умер, снова влез туда, куда совсем не просили, не звали, даже не намекали — ни взглядом, ни шепотом, разве что только глазами. Один мимолётный взгляд вопреки раздирающей изнутри боли, а Бинх его заметил, плюнул на себя и зачем-то загородил собственным телом. Николай Васильевич хочет сердиться, так сильно хочет злиться на Бинха, чтобы испытать что-то другое, кроме бездонной боли и отчаянной тоски. Эти мерзкие твари так жадно тянули к нему свои кривые руки. Гоголь зажмуривается изо всех сил, в попытке запомнить Бинха не таким — сломанным и разбитым, словно безжизненная кукла — а живым. Горячим, жадным до своей работы, таким ярким во время сражений, таким счастливым в моменты удачной стрельбы. Но в памяти отпечатываются только прозрачные пустые глаза, в которых застыло изумление и тревога. Они проиграли это дело, проиграли в пух и прах… И он, Николай Васильевич Гоголь, проиграл больше, чем кто бы то ни было этим вечером. — Господин Гоголь! — голос Василины раздаётся совсем рядом, практически оглушает, баламутит чёрное болото скорби, в котором уже практически утонул Гоголь. — Господину Бинху нужно помочь! Николай открывает рот, чтобы ответить девочке, но звуки удаётся выдавить из своего горла не сразу. Все вокруг кажется таким иллюзорным, и так очевидно, что в реальность оно может превратиться только от голоса писателя, стоит только открыть рот. — По-поздно уже, Василинка… — хрипит Николай и все-таки решается опустить руки на грудь Бинха, словно еще можно остановить сочащуюся кровь, сдержать хрупкую жизнь в переломанном теле. — Мы не можем… — Можем! — запротестовала девочка, прижимая к груди остатки своей любимой куклы. — Он же еще здесь, рядом с Вами! Вы что, не видите?! Николай Васильевич дёргается и переводит взгляд на тело, но оно все такое же пустое, как и секунду назад. И разочарование кипятком ошпаривает его. Глупая надежда, глупая девчонка, глупый-глупый писарь, который полез куда не стоило с самого начала… Уехал бы обратно, домой, писать глупые рассказы и потом бегать по лавкам, чтобы выкупать все копии. Остался бы тогда Бинх жив?.. — Вы держите его покрепче, а я за доктором сбегаю! Только не отпускайте, слышите! Ни за что не отпускайте! — Василина кричит уже откуда-то из коридора, ее звонкий голос разносится по всему поместью. Гоголь хочет рассмеяться от собственного бессилия, но вопреки вдруг вскидывается и вытягивает руку куда-то в сторону, хватая воздух, пустое место, глупую надежду… реальность вдруг идёт рябью, в ушах шумит еще сильнее, перед глазами начинают мерцать вспышки света, а рука — та самая, что мгновение назад пыталась поймать пустоту — крепко сжимает запястье полицмейстера Александра Христофоровича Бинха. Взгляд на секунду соскальзывает на пол, но человеческое тело, разорванное на части, все такое же неподвижное, испачканное, неправильное. Николай снова поднимает голову, чтобы убедиться. Да, вот он, реальный Бинх, каким и должен быть. С прямой спиной, вскинутым подбородком, упрямо сжатыми в одну линию губами. — Не уходите… — шепчет Гоголь едва слышно, не в силах даже говорить. Бинх, как и всегда, смотрит на него несогласно, словно вот-вот начнёт спорить… но в глазах появляется что-то еще, тёплое и такое мягкое, что хочется плакать. Потому что сглупил, опоздал, просмотрел. Позволил задурить себя и не понял смысла всего происходящего, снова, в который раз. Поверил тем, кто прогнил душой и сердцем давным-давно, и не удержал этой руки, когда была возможность. — Ну пожалуйста… — умоляет Николай, как сотни раз за последние дни, только теперь в этой просьбе намного больше отчаяния, словно откажи Бинх сейчас, и Гоголь рассыпется вместе с ним, просто в одну единственную секунду перестанет быть.— Останьтесь со мной… И он бросает свой последний козырь, потому что больше, кажется, Бинха ничто не убедит. Как обычно, собственно… Только факты, только чистый расчёт. Нужна тебе причина? Пожалуйста. Она у него была, была с самого первого дня, как они с Гуро приехали в эти проклятые земли, как он вышел из экипажа и пропал… Была всегда, просто пряталась также искусно, как и вся правда в этих местах.И Гоголь нащупал эту свою правду — так важную для двух людей — слишком поздно, как всегда. Но он ее нашёл. И он чувствует себя сейчас стрелком не хуже, чем сам противник, застигнутый врасплох таким точным выстрелом трёх тяжёлых и смертоносных слов. Александр Христофорович, мерцающий перед глазами писаря — лохматый и в испорченной рубашке, без своей любимой шляпы и трости — кажется, готов уже сдаться под напором… Но приступ удушья становится все сильнее, выбивает пол из-под Николая, утягивает его в абсолютную темноту, погружает если не на другую сторону, то куда-то очень глубоко, откуда просто так не выбраться. Усталость, страх, обида, отчаяние и боль — все это выстраивает перед ним высокую каменную стену, замыкая в своём плену. Николай пытается бороться, бросается на эти стены, сдирает о них в кровь подушечки пальцев и локти, колени и спину. Он повторяет снова и снова такие важные три слова, кричит во все горло, пока кровь не начинает литься изо рта… И с болезненным хрипом ему удаётся выбраться прочь, если конечно это можно так назвать. Молодой писатель рывком садится, вскидывая руку, которую все это время старался не разжимать… но вокруг снова черно, тишина без единого звука, и рука в который раз бессмысленно сжимает пустоту. Гоголь машинально сжимает кулак изо всех сил, ногти впиваются в кожу, продавливают до глубоких полукруглых следов. Он ведь не отпустил, ни на мгновение не расслабил руку. Выполнил наказ маленькой белой ведьмы, так почему же сейчас он снова сидит один в… Где, собственно, он сидит-то? Это место молодому писателю незнакомо. Хотя это слишком самонадеянно приходить к такому выводу, когда вокруг сплошная густая темнота. Куда на этот раз закинула его Тёмная сторона? Он снова в гробу? В болоте? В овраге? Николай перестал пытаться бороться с этим, решил выбираться по мере того, как начинает сгорать в очередном приступе. Но в этот один единственный раз, когда Николаю действительно важно — до самой смерти важно — удержать контроль, он не справился. Гоголь старается дышать медленно, давить зарождающуюся в душе панику, не позволять ей завладеть телом, лишить силы и воли. Он осматривается, пытается нащупать в окружающей его пустоте что-нибудь, что угодно, за что можно зацепиться, вынырнуть обратно. Надежда — глупое чувство, и за последние дни Николай в этом убедился много раз, но все-таки, один единственный раз, можно ведь и к нему лицом повернуться? Как теперь молиться Богу он себе пока представить не может, слишком много вскрылось в нем несовместимого с высшей благодатью. Но ради того, чтобы исправить все, вывернуть обратно нужной стороной, писарь готов молиться кому-угодно. Хоть черту лысому, хоть лешему, хоть столбу придорожному. Можно и всем сразу. Для верности. Тьма вокруг постепенно принимает его за своего, успокаивается, оседает обратно, и с правой стороны вдруг проступают очертания окна. Небольшое отверстие, за которым медленно занимается заря. Вот-вот начнёт драть горло первый петух, запуская жизнь в новый оборот. Значит, Николай все-таки выбрался, продирался сквозь видения. Но сколько прошло времени? Часов? Дней? Кровать, на которой он сидит, слишком широкая и мягкая, на постоялом дворе такой нет. Одеяло мягко укутывает ноги, но от этого ощущения становится только страшнее. — Яким! — кричит Николай изо всей сил, но собственный голос оглушает его, ударяется о стены и возвращается обратно, звенит в ушах. Молодой человек не выдерживает этого. Паника вырывается из угла, в котором ее заперли, гонит кровь по венам. Николай рывком пытается перекинуть ноги и вскочить на них, но то самое треклятое одеяло опутывает его, как паутина, стреножит и тянет обратно. Нелепо взмахнув руками, Николай Васильевич совершенно не грациозно и не элегантно падает на пол, опрокидывая тяжёлую табуретку и все, что на ней стоит. Рука тут же влипает во что-то мокрое. Перед глазами вспыхивают снова и снова образы окровавленного тела Бинха, подсознание участливо подкидывает мысль, что именно его кровь — когда-то обжигающе горячая — ледяными каплями оседает на пальцах. Дышать становится практически невозможно, и Николай изо всех сил пытается ползти вперёд, найти хоть кого-нибудь, кто бы состоял из тепла и жизни, а не темноты и лютого холода. Он лягается ногами, старается сбить ткань вниз, освободиться. Но кто-то тянет его обратно, застрявшего как новорождённая бабочка в своём коконе. И в тот момент, когда Николай уже практически срывается за ту грань, когда испуганный крик не кажется таким уж неприемлемым выходом, у дальней стены вспыхивает свет. — Черт возьми, да что происходит? — хриплый голос разрывает тишину, как клыки волка свежее мясо. — Кто страх потерял настолько, чтобы вломиться в мой дом? Огонь хватается за фитиль свечи с радостью, начинает разгораться и выхватывает из темноты лицо человека. Заметно, что мужчина, что держит свечу, еще несколько мгновений назад спал. Мягкие волосы завязаны в лохматую косу. Человек глаза щурит, привыкая к свету, и осматривает просторную комнату беглым взглядом. Николай тоже взгляда не может отвести, верить не получается, но смотрит жадно, словно перед смертью напиться пытается. На распахнутую на груди рубаху, простую совсем, тонкую, на верёвочку креста на шее, на ладонь, которой мужчина прикрывает пламя от сквозняка. На памяти Николая он перчатки свои снимал от силы несколько раз. Прятался за ними, как за щитом, от всех снаружи. И защищал всех, кто снаружи, от себя самого. Гоголь помнит ту секунду, в своей комнате на постоялом дворе, сразу после неудавшейся казни. За истеричной радостью от возвращения Гуро, что затмила ему глаза, он видел, как Александр Христофорович снял перчатку, чтобы согреть озябшую руку.Николай всеми силами пытался слушать Якова Петровича, который все хвастался своими заслугами, ёрничал и подшучивал над ними, но его внимание снова и снова фокусировалось только на белоснежной коже, на мозолистых пальцах, на переплетении вен. Бинх никак не мог справиться с морозом, что поселился в его пальцах, и правая рука его беспокоила сильнее. Гоголь тогда только крепче сжимал чашку с отваром, чтобы только не сорваться — так сильно хотелось встать, наплевать на все предрассудки, взять ледяную ладонь в свои, обжечь дыханием, успокоить боль. А потом Николай и опомниться не успел, а полицмейстер снова спрятался за изящной кожей, стал неприступным воплощением правосудия. — Николай, — обрывает поток мыслей мужчина, привлекая к себе внимание Гоголя. — Тебе пол милее постели показался? Не дует? Смысл слов теряется для Николая почти сразу, стоит только услышать этот ледяной обычно голос таким мягким, домашним, уютным. Бинх — а это он, точно он, иначе и быть не может — этими интонациями ласкает его что прохладный ветер в июльский зной. Николай и думать, мечтать не смел когда-либо увидеть его таким, услышать что-то подобное. Все его сознание концентрируется только на одной единственной мысли, стучащей набатом в голове. — Ал-лександр Х-христоф-фо-форович… — задушено шепчет писатель, глядит словно несмышлёный оленёнок на вышедшего навстречу охотника. — Вот дела… — качает головой Александр Христофорович и делает несколько шагов вперёд, всматривается в учинённый писателем бардак. — Я подозревал, что ты серьезно обиделся на меня из-за рассказа, но чтобы настолько. — Откуда… Вы… — Гоголь давится словами, как холодной кашей в детстве, цепляется взглядом за танцующий на свете огонь, чтобы совсем с ума не слететь. — Я имел смелость предположить, — легкая, почти призрачная улыбка так и не сходит с его губ, лишаях растерянного писаря последних крох надежды, что все вокруг настоящее, реальное. — Что твоё «Не хочу тебя видеть!» относилось исключительно к постели. Я думал сперва пойти переночевать в околоток, но коли Тесак прознает, слухи потом по всему хутору поползут. Он горазд трепаться. Александр Христофорович качает досадливо головой и поджигает лампу у стены, впуская в комнату еще света. Николай наконец может рассмотреть и развороченную кровать, валяющиеся по полу подушки и обрывки листов, перевёрнутый кувшин с водой, свою любимую крылатку, осторожно сложенную на стуле. У окна стоит тяжёлый письменный стол, заваленный книгами и рисунками, рукописями и обрывками листов. Бинх заканчивает возиться с лампой и делает шаг к сидящему на полу писателю, но Николай дёргается назад, ударяясь спиной о кровать. Александр секунду рассматривает его с высоты своего роста, после чего с усталым вздохом присаживается перед ним и начинает осторожно распутывать одеяло, скрутившееся вокруг длинных ног Николая. — Не стоило мне так резко судить твой новый рассказ, я признаю, сглупил, — спокойно говорит Бинх, ловко разматывая тугую ткань, потому что когда он неправ, он это признаёт, смело признаёт, без прикрас и оправданий. — Каждый раз упускаю, что для тебя это так важно. Но, согласись, убежавший нос?! Между бровей полицмейстера появляется морщина, когда он хмурится бессильно. Бинх верит в логику и мотивы, в расчёт и точные факты, ему сложно в серьез воспринимать такие истории, но он пытается. — Давай я вечером еще раз попробую? Или лучше ты мне почитаешь этот треклятый рассказ? — предлагает мужчина, полностью освободив писателя из страшного одеяльного плена. — Рассказ… — глупо повторяет за ним Николай, в его голове ураган из мыслей и слов, образов и страхов, и выцепить из него что-то очень сложно, поэтому он пока лучше будет повторять за этим человеком, что так сильно похож на Бинха. На живого Бинха. — К-какой рассказ? — Гоголь коротко трясёт головой и тут же теряется в новом омуте — в плену серых глаз напротив, таких ярких сейчас, потому что Бинх поднимает голову и смотрит прямо на него. В этих глазах отражается весь мир сразу — пламя свечей, растерянное лицо самого Гоголя и что-то еще, такое важное и нужное, во что и поверить-то страшно, не то, чтобы вслух назвать — и абсолютно ничего. — Который ты намедни закончил и дал мне прочитать, запамятовал? — Александр Христофорович улыбается первые несколько мгновений, но на лице писателя такое растерянное выражение, что эта улыбка меркнет. Бинх слегка щурит глаза, как обычно, когда нападает на след душегубца или чьей-то лжи, и приподнимает голову. Николаю же наоборот, хочется забиться в самый дальний угол, спрятаться от этой удивительно правдоподобной иллюзии, от которой разбивается сердце. Но бравый офицер уже взял след, и теперь затаиться уже никак не получится. Бегло оглядывая замершего перед собой юношу, он отмечает испарину на лбу, опухшие края глаз, искусанные губы. И безумный страх, застывшие глубоко внутри, будто заноза, которые Гоголь с завидной регулярностью сажает, стоит ему выйти на улицу. Александр опускает голову, сутулит плечи и долгую секунду смотрит в пол. Или вообще жмурится, Николай не видит. Он старается не моргать, лишний раз не вдыхать. Вообще не шевелиться. Потому что вот сейчас, вот именно сейчас, замерший перед ним — можно представить на мгновение, что это живой Бинх — поднимет голову, и окажется, что у него провалы вместо глаз, зубы в три ряда или кожа слезает кусками. Такое происходит постоянно, стоит Николаю проскользнуть на Темную сторону. И он почти привыкает к этому, но пока еще дергается. А замерший перед ним так близко, что подобная шутка будет еще более неприятной. Бинх выдыхает медленно и сжимает в кулак руку, которой упирается в пол. Николай ловит каждый жест своей мучительной иллюзии, чтобы потом лелеять эти воспоминания, перекрыть ими ту картину — лежащий на полу мертвый Бинх. Налепить сверху, будто исправить досадную ошибку. Одну из десятка своих ошибок, но самую большую. А что, если запомнить путь в эту свою иллюзию, в этот кошмар — называйте как хотите — сможет ли он приходить еще? Он согласен переживать снова и снова ночной холод, падение с кровати и выдирание себя из каменной ловушки. Он согласен опять и опять разрывать себе сердце, зажимая рану умирающему Бинху, и проклинать себя, если после ему будет позволено, хотя бы ненадолго, застревать в этом чудесном обмане. — Я должен извиниться перед тобой, — хрипло говорит призрачный Бинх и поднимает голову. — Снова. Николай вздрагивает, готовый увидеть любое уродство и кошмар, но… Человек напротив никак не меняется. Только становится лучше видно, как отражается огонь в серых глазах. На лбу, слева, едва заметный след от прилетевшего камня — его почти не увидеть, просто кожа чуть светлее, чуть нежнее. Взгляд Александра Христофоровича обжигает. Он скользит по лицу: очерчивает взъерошенные волосы, цепляется за распахнутые глаза, отмечает бледность на щеках. От каждого вдоха, у Бинха на груди покачивается крест. Николаю требуется секунда, чтобы отвести от него взгляд. — З-за что? — выдыхает Гоголь. Бинх улыбается краешками губ, но брови его наоборот опускаются. Он протягивает руку вперед, чтобы коснуться щеки Николая. Тот же не может отвести взгляда от кривоватого шрама, прямо в середине ладони. Он шершавый еще, выступающий. Царапает подбородок и щеку, пока Александр осторожно согревает своим прикосновением. А Николай не может избавиться от воспоминания, как Бинх бьется от бессилия, пришпиленный собственной саблей к стене. И каждое движение разрывает болью его руку. Но, вопреки здравому смыслу, вопреки принципу никуда не лезть… Он выдирает лезвие из ладони и снова лезет на рожон. — За то, — вырывает мягкий голос из страшного воспоминания. — Что снова не рядом, когда тебе нужен. Знал же, что в таком состоянии тебя одного нельзя оставлять. Бинх, неожиданно горячий и настоящий, аккуратно тянет Николая на себя, поднимает на ноги и удерживает от падения. Гоголь цепляется за него плечи скрюченными от холода пальцами, его колотит изнутри крупной дрожью. Он будто посреди зимы с улицы в теплую хату забежал. Оттаивает весь целиком, и от этого так больно. Но Александр рядом, из плоти и крови, сильный и горячий, как печь растопленная. Когда-то он ловил Николая во время приступов, машинально, по привычке. Да и не гоже валяться в грязи дознавателю из Петербурга. Те прикосновения были вынужденные, рабочие, в ситуации — как убеждали они себя каждый раз. Больше убеждать было не нужно. — Далеко провалился? — шепчет Александр ему в волосы, положив ладонь на затылок и прижав к себе буйную голову. И Николай бы рад ответить, но он тонет в осознании, что все это — реальность. Что это не обратная сторона, не сон и не кошмар. Это не его агония и не его проклятье. Это просто одна из их ночей, которая должна была быть обычной, как десятки до этого. Но Николай показал ему свой новый рассказ. Александр отреагировал как-то не так, слишком сдержанно и холодно — уставший после целого дня сыска и беготни по хутору — отмахнулся слишком поверхностно, не со зла, но не подумав. И хрупкая душа писателя снова заискрила, заметалась, потревоженная переживаниями. Но воспоминания как молоко в кружку — льются без остановки, закручивая в своем водовороте. Как он действительно держал душу Бинха, крепко и до конца. Как Леопольд Леопольдович, ругаясь на чем свет стоит, латал измученного мужчину. Как они едва довезли Бинха до хутора, и Николай вздрагивал на каждой кочке, боясь, что она выбьет из того последний вдох. И как потом все завертелось. Как он выхаживал хмурого и грубого полицмейстера, не отходя от его постели. Все их разговоры и споры. Как Николай бегал по поручениям, не как дознаватель из Петербурга, а как крепостной испуганный. Как они с Тесаком отлавливали Бинха, пытающегося улизнуть на службу из надоевшей постели. Как… Все это крутится в голове, заставляет облегченно выдыхать, жмурить глаза, не позволяя слезам выступить, и крепче цепляться за человека рядом. Николай и ответил бы, но боится, что голос разобьет его на части. Поэтому только кивает, как может, упираясь лбом в плечо совсем-совсем не призрачного Бинха. — Саша… — выдыхает он из последних сил, и едва не рассыпается от звука этого имени. И если Бинх хотел что-то спросить, то обрывает себя, когда чувствует слабое прикосновение к груди. Туда, где все еще так ярко выделяется некрасивый шрам. Тот, что болит по ночам — только кажется, что болит — фантомным прикосновением стали. Александр часто ловит чужой взгляд, когда Николай уверен, что его не видят. И взгляд этот полон вины и боли. И совсем не удивительно, что именно это воспоминание мучает молодого писателя под покровом ночи. У самого Бинха тоже есть кошмары, которые иногда сползаются в грязную кашу в голове, пробираются под подушку в самые тяжелые и изнуряющие дни. Мертвое тело Гоголя на полу церкви. Опускающийся в холодную землю гроб. Задыхающийся Николай, болтающийся под потолком в тисках сумасшедшей ведьмы. Эти моменты отпечатываются в памяти Александра не хуже шрамов на теле. Собственные поступки мельтешат перед глазами каждый раз, стоит ему остаться в одиночестве. И то, что все это было искусной манипуляцией Гуро никак не помогает избавиться от тошнотворного прикуса во рту. От собственных подозрений и слов, от брошенных в пылу острых фраз. А если бы он не поехал следом в поместье? А если бы он… А если бы он… А если бы он… умер? Николай словно слышит отзвук мыслей в чужой голове. Вжимается в объятия Александра крепче, ближе, словно вплавить себя пытается, окружить целиком. И Бинх понимает это чувство, знает его, чувствует то же самое. — Не уходи, — произносит Николай одними губами, все еще дрожащими, и черт разберешь — от холода или от страха. — Останься со мной. И Александр улыбается. Живой и настоящий, лохматый и в распахнутой домашней рубашке, без своей любимой шляпы и трости — сдается снова под напором задыхающихся слов. Николай держит его за руку, изо всех сил, крепко, пока они все-таки распутывают Гоголя из одеяла. Ликвидируют на скорую руку бардак, устроенный паникующим писателем. Александр сажает его на постель и гасит по-очереди свечи и лампу. Непроглядная темнота нападает на Николая снова, подбирается ближе и шипит, шелестит в стремлении захватить впечатлительного юношу. Но тушуется и сбегает, стоит только постели рядом прогнуться под весом мужчины. От Бинха пахнет порохом, чернилами и спокойствием. Он дышит, двигается и тихо смеется, когда Николай обхватывает его обеими руками поперек груди. Ему нужно слышать, как бьется сердце рядом. Чувствовать дыхание. Верить, что все это не сон и не кошмар. И он не вернется в тот ужасный день, не окажется сидящим перед трупом самого дорогого для него человека. Виноватым в его смерти. Александр оставляет еще один горящий поцелуй на виске Николая. У него сухие и теплые губы. И очень-очень упрямый характер. И отвратительное чувство юмора. И дурацкая привычка рисковать собой. И любовь, что победила смерть и вражеские интриги. Любовь, которая шагнула за край и вернула его обратно. Потому что нужен. Потому что важен. — Я люблю тебя, — тихо произносит Николай куда-то ему в грудь, словно заклинает ненавистный шрам от грязной магии. Абсолютная истина, которая не требует подтверждения. И Бинх обнимает его в ответ, закрывает широкой спиной от всего мира. От всех чудовищ и нечистой силы, что лелеют мысль когда-либо добраться до Гоголя. Зубы обломают. И если потребуются, Бинх сойдется в бою насмерть с самим Дъяволом. Когда знаешь, что…