Тебе нужно побыть слабым

Свет выключили. В общежитии, наконец, стало тихо. Ки-Хун оглядывался вокруг, замечая, что половина игроков спать не собирались точно — сидели на кроватях по двое, по трое. Кто-то на лестнице, кто-то на полу; каждый из них говорил про что-то. Про кого-то. Смешок игрока, спящего на кровати сверху, стал триггером: Ки-Хун почувствовал дрожь. А дальше всё, как обычно происходило последние три года: в ушах начинает звенеть падающими на пол пулями, выстрелы заглушали собой любой шорох, крики превращались в одну ужасно громкую и полную мучений дорожку, а звуки падающих на пол тел или хруст костей заставляли дрожать ещё больше. Каждый шёпот, тихий смех и храп становились сиреной, а освещённая свинья-копилка — огромным ярким пятном, на котором не получалось сфокусировать своё зрение. Каждый вдох делался с трудом, выдох — чуть легче, но не сильно. Рука безнадёжно хваталась за сердце, комкала пижаму, сжималась в кулак до побелевших костяшек. Дыхание превратилось в хрип. Всю кожу бросило в пот. Сидячее положение только ухудшило ситуацию, но лечь обратно Ки-Хун уже не мог. Не было сил и возможности: тело сковало словно судорогой. Он хотел позвать на помощь, сказать одно единственное «помоги», но стоило открыть рот, как хрипы превращались в редкие, не громкие растянутые гласные. Панические атаки преследовали Ки-Хуна вот уже три года, почти каждый чёртов день. Каждый убитый игрок был его трудным вдохом, а осознание, что он живой — выдохом, который, казалось, происходить не должен. Вот она — цена, которую он должен был заплатить за те деньги, что получил. Он не должен дышать. Ему казалось, что он умрёт прямо здесь. Прямо сейчас. Откинуться не на смертельной игре, а на собственной койке, в вполне спокойной обстановке — что может быть позорнее? — Ки-Хун? — собственное имя из чужих уст слышится как из толщи воды, произносится, как что-то странное, словно впервые услышанное. С каждой секундой голос становился ближе, а потом чужая рука опустилась на плечо. Ки-Хун вновь резко вздрогнул, громко вдохнул и затрясся ещё больше. — Эй, это я. Это я, слышишь? — с нежностью задают ему вопрос. Или так только кажется? — Я не причиню тебе боли. Посмотри на меня, Ки-Хун. И Ки-Хун поднимает взгляд. — Ён-Иль… От своего не настоящего имени его перекосило — снова приходится врать. — Да, дружище, это я, — с небольшим облегчением выдохнул мужчина, и позволил себе краткую, но искреннюю улыбку. — Узнал меня, да? Ки-Хун кивает быстро-быстро, чувствуя, как от этого ещё сильнее загоняется дыхание и трясётся тело. — Да ты весь дрожишь… — чужая рука на спине оказывается, оглаживает аккуратно, пытаясь успокоить. — Часто у тебя панические атаки? Ки-Хуна вновь пробирает на дрожь, стоит только услышать последние два слова. Он ненавидел это. Ненавидел. Всей душой, всем телом. — Н-нет. И оба прекрасно понимают, что «да». — Хорошо. Всё хорошо, слышишь? Всё нормально. Давай-ка ляжем, а? Давай, вот так… Ки-Хун молчит. Молчит доверчиво, слишком громко и многозначительно. Он позволяет себе слушать чужой голос, который каждое слово произносил медленно, чтобы до окутанного страхом мозга доходил смысл. Руки, покрытые мозолями и кровью других игроков, о чём Ки-Хун, конечно же, не догадывался, с особой аккуратностью касались его кожи, успокаивая. А глаза, которые смотрели на него с восхищением, сейчас были наполнены тревогой и внимательностью, подчёркивающей каждое незначительное движение. Ки-Хун понимал, что это самая обычная, нормальная тактика — дать человеку, находящемуся в панике, сконцентрироваться на ощущениях извне. Но как же, чёрт возьми, было приятно ощущать тёплые руки на своих замёрзших. Как приятно было понимать, что его касаются не с целью причинить боль, а с желанием успокоить и защитить. Он не сразу замечает, что оказывается в объятьях и утыкается прямо в шею. Сильные руки спину и плечи обхватывают, успокаивающе гладят по голове. Ему говорят дышать вместе с ним, дыхание контролируют, и ему действительно легче дышать под чужим контролем. Слёзы не высыхали до конца, давая возможность Ин-Хо касаться чужих щёк. Ин-Хо не нужно напрягать мозги, чтобы понять, из-за чего у Ки-Хуна случилась такая паническая атака. Та, что сильнее всех предыдущих. Ему не нужно напрягать мозги, потому что он сам такой же. Был таким же. — Это не твоя вина, не твоя вина, — Ин-Хо повторяет это из раза в раз, как молитву, до чужого мозга и совести пытаясь донести, что нельзя так много беспокоиться. — Не твоя вина, не твоя вина… — голос резко повышается, а потом также резко срывается на шёпот. — Не. Твоя. Вина. Ин-Хо впервые за столько лет хотелось забрать это огромное чувство вины на себя. Хотелось успокоить человека, позаботиться о нём. Впервые за долгое время он думал о том, что это всё — его вина. Но не человека, нет, не этого прекрасного человека, который пришёл сюда всё остановить и всех спасти. Благодаря которому внутри Ин-Хо что-то ужасное разбивается вздребезги, оставляя колотые раны, а что-то наоборот рождается — точнее, возобновляет рождение — какая-то крохотная надежда на то, что хорошие, не только о себе думающие люди, всё ещё есть на этом свете. Что не всё ещё потеряно. И он правда обещает самому себе, что не позволит Ки-Хуну сдаться. Не позволит умереть. — Пожалуйста, прекрати винить себя, — влага в собственных глазах ощущается слишком явно, чтобы её игнорировать. Ин-Хо зажмуривает глаза, он чувствует, как дрожит собственный голос. Ему было противно от самого себя, что довёл человека до такого состояния. В голове стоял вопрос: «как же ты справлялся все эти годы один?». — Не твои руки по плечи в крови, — из горла чуть не вырвалось: «а мои». — …а тех, кто создал всё это. Ин-Хо продолжал гладить его по спине и утыкаться в мягкие волосы. Даже подбородком он чувствовал, как черты чужого лица изменились; Ки-Хун сильно похудел, а впалые щёки и осунувшееся лицо не сделали его краше. Какое-то время спустя тяжёлое дыхание пришло в норму, а сердце перестало бешено колотиться. — Ён Иль? — позвал Ки-Хун уставшим голосом. — Да? — Не уходи. У обоих солнечное сплетение загорается яркими тёплыми лучами. Ин-Хо шеей ощущает чужую улыбку, и тут же покрывается мурашками, понимая, что улыбается и сам. Искренне и по-настоящему. — Не уйду, — наклоняется, чтобы поцелуй оставить на лбу, и вопреки всему ближе к собственному израненному сердцу прижать, как пластырь. — Ты сильный и смелый, но сейчас тебе нужно побыть слабым. — С тобой не страшно быть слабым. — неосознанное, в полудрёме сказанное, но настоящее. Ки-Хун, наконец, успокаивается окончательно, и засыпает. А Ин-Хо поднимает голову и многозначительно всматривается в камеру сверху, показывая пальцами цифру восемь — надеясь, что солдаты поймут, что он хочет дать игрокам восемь часов сна. А точнее, одному единственному, который, сам того не осознавая, меняет всё в лучшую сторону.