Фаворитка

Кровь моя холодна. 

Холод её лютей 

Реки, промерзшей до дна. 

Я не люблю людей. (С) Бродский

      Красный.       С самого первого дня во дворце этот цвет окружал меня, проникал в каждый уголок моего сознания. Яркая помада на губах, пылающие розы в саду, глубокий бордовый свет фонарей, разливающийся по вечерам, моя кровь на его руках.       И, конечно же, его глаза.        Дворец был огромен. Королю проклятий не гоже было скупаться на своих владениях. Крыши дворца поднимались одна над другой тяжёлыми ярусами, их широкие карнизы изгибались вверх, словно застывшие волны. Бесконечные лабиринты коридоров, река, пересекающая его земли. И слуги — бесчисленные, безликие, с постоянно опущенными головами. В воздухе витала гнетущая смесь страха, смерти и ужаса. Таким я навсегда запомнила то место, куда меня отправили родители.        — И помни, что ты здесь в качестве подношения. Ты — подарок королю.        Я медленно ступала по начищенным до блеска половицам в главный зал. Место, которое навсегда разрежет мою жизнь на «до» и «после». К нему меня вели несколько служанок и старшая горничная — Иматори Киёэ.       — А сюда возможно попасть как-то иначе?        Настоятельница рубинового дворца, места для наложниц, была женщиной в летах. Говорят, порой король к ней бывал необычаемо мягок, даже относился с уважением. Мне въелся в память её нос с горбинкой, а лицо было сморщенным, точно засохшая слива. Она шла сгорбившись, возраст забрал её стать и осанку. Казалось, она придерживала поясницу руками, потому что, как я помню, всегда держала их за спиной.       Женщина была с характером. Казалось, ненавидела весь женский пол и презирали всё, что происходило во дворце.        — Возможно, — она замедлила шаг. — Но, насколько мне ведомо, это случилось лишь раз, когда сам император привёл сюда деву. Она его фаворитка, Асука. И запомни: думать о том, чтобы спорить с ней, — глупость.        — Интересно.        — Здесь любопытствовать не пристало, Саюри. Длинные носы даже ветер обходит стороной.       Метафоры — неотъемлемая часть речи. Сколько бы меня ни учили этому искусству, я так и не научилась подбирать выразительные образы, говорить изящно и легко, поэтому ограничивалась короткими фразами.        — Да, Иматори-но-Годзэн.        Я жадно оглядывалась, впитывая каждое слово настоятельницы. Несмотря на давящую атмосферу, во дворце пахло удивительно — воздух был насыщен тонкими и приятными ароматами. Вокруг крошечных прудов, где плавали разноцветные рыбки, росли сливы и камфоровые деревья, их ветви тянулись к воде, отбрасывая ажурные тени. Под ними буйно разрастались кусты вистерий и пионов, а чуть дальше, по другую сторону сада, раскинулись клумбы, усыпанные розами, лилиями и гардениями.       Невольно возник вопрос: кто позаботился обо всей этой красоте? Я украдкой взглянула на настоятельницу. Возможно, это её влияние? По лицу легко читалось, что работа здесь сжимала её, как тиски. Может, она пыталась хоть так скрасить свои дни?       Или же за этим стояла другая женщина… Асука?       — Я заметила, — твердо начала госпожа Иматори. — У тебя довольно приметная родинка. Ты знаешь её значение?        Мои пальцы неосознанно потянулись к ней, но остановилась в сантиметре от лица. Чёрное пятнышко под правым глазом было скрыто под толстым слоем пудры. Видимо, она увидела, когда меня красили.        — Да, госпожа настоятельница.        Родинки на лице всегда считались дурным знаком, а столь приметные и четкие вовсе не сулили ничего доброго. На детях чуть ли не с рождения ставили крест. Как и на мне.        По легендам люди с родинкой под глазом рождены, чтобы страдать.        — Видно, тебе с рождения был проложен путь сюда.        — Я тоже так считаю.       Иматори остановилась, как и прислужницы, что шли следом за ней. Её блёклые глаза впились в меня, но решимость никуда не делась. Она смотрела ещё мгновение, будто пытаясь найти во мне что-то, что упустила раньше, при первом осмотре. Когда я прибыла на рассвете, меня тут же осмотрели врачи и, конечно же, настоятельница. На подношении не должно было быть шрамов, никаких неровностей. Чистый холст, на котором королю можно делать всё, что сблагоросудиться.       — Скажу тебе одну вещь, — наконец произнесла она. — Во дворце много женщин, и все они хотят одного.       Я молчала. Понимала, что лучше слушать, чем говорить самой. Это позже по достоинству оценят.       — Выжить.       Хотя этот же ответ застыл на кончике моего языка. Слишком очевидный и больно тяжёлый.       — И не мешаться под ногами, — она произнесла это сухо. — Здесь женщины умирают чаще, чем приходят новые.       Служанка впереди нервно сглотнула. Иматори перевела на неё взгляд, и та тут же сжалась ещё сильнее.       — Поэтому слушай внимательно, Саюри, — продолжила настоятельница. — Не говори лишнего. Не задавай вопросов. И никогда не думай, что понимаешь короля.       Я склонила голову.       — Я запомню.       — Это мы увидим, — она тихо хмыкнула.       После этого Иматори развернулась и пошла дальше. Шёлк моего косодэ тихо зашуршал, когда рукав карагину качнулся при шаге. Половицы под ногами скрипнули, и все эти звуки показались слишком громкими в тишине дворца.       Чем ближе мы подходили к главному залу, тем сильнее становился запах.       Железный. Тяжёлый. Запах крови.       Я помнила, что до моего появления и показа королю у него была аудиенция с кем-то из окрестных земель. Об этом перешептывались прислужницы, пока помогали мне с нарядом. Неужто переговоры вылились во что-то иное? Хотя едва ли это удивительно.       Слухи о таких встречах доходили даже до моего дома. Послы, мелкие правители, самонадеянные военачальники — все они приходили с дарами, просьбами или угрозами. И далеко не все уходили обратно. Можно считать, единицы. Счастливчики.       Мы подошли к широким дверям главного зала. Они были намного выше человеческого роста, тяжёлые, из тёмного дерева, с вырезанными на поверхности извивающимися узорами. У самого порога татами потемнели. Тонкая и вязкая тёмная полоска тянулась из-под двери в коридор. Одна из служанок позади меня тихо втянула воздух. Иматори остановилась и повернулась ко мне вполоборота.       — Дальше ты пойдёшь одна.       Я кивнула. Иматори взглянула, будто оценивая, выдержу ли я то, что увижу внутри. Затем толкнула двери. Они раскрылись медленно. Запах крови стал сильнее и ярче. Он мгновенно вытеснил всё остальное. Больше не чувствовались ни тонкие ароматы сада, ни сладковатый запах благовоний, которыми пропитали мои волосы и рукава перед тем, как привести меня сюда. Осталась только кровь.       Главный зал оказался огромным. Высокий потолок тонул в полумраке, а свет фонарей ложился на татами длинными багровыми полосами. На полу лежали тела. Несколько мужчин в дорогих одеждах. Один всё ещё сжимал в руке свиток. Кровь растеклась вокруг них широкими тёмными пятнами. Я двинулась дальше. Подол коснулся крови, и ткань медленно пропиталась, но это было едва ли заметно из-за тёмной одежды.       Ещё шаг. Я видела залитый бордовым пол, лица, застывшие в ужасе, и изуродованные тела, но почти не обращала на них внимания. Всё моё внимание принадлежало ему. Так было правильно.       На другом конце зала, на возвышении, сидел он. Даже на расстоянии его фигура казалась слишком большой для человека. Четыре руки, две пары глаз, и спокойствие, которое никак не сочеталось с тем, что лежало вокруг. Рёмен Сукуна наблюдал за мной, как ястреб с утёса наблюдает за мышью в траве.       Трон был вырезан из старого хиноки, древесина которого потемнела от времени. Его украшали резные демоны и переплетённые ветви. Но рядом с ним даже эта грубая резьба казалась бледной.       Он сидел расслабленно, будто всё вокруг, кровь, тела, страх слуг, было лишь частью привычного порядка вещей. Четыре руки покоились на подлокотниках и коленях. Две пары глаз смотрели спокойно, без спешки, без малейшего напряжения. На его лице не было ни ярости, ни удовольствия — только холодное равнодушие.       В тот момент я поняла одну вещь. Все, кто лежал сейчас на полу, умерли не потому, что он был зол, рассержен или расстроен. И даже не потому, что искал развлечения. Они умерли потому, что ему было всё равно.       Его присутствие давило сильнее, чем запах крови. В груди стало тяжело, будто воздух в зале стал плотнее. Я слышала о нём задолго до того, как увидела. Говорили, что он не человек. Говорили, что его невозможно убить. Говорили, что он смеётся, когда люди умоляют о пощаде. Некоторые называли его демоном. Другие — бедствием, посланным богами. Но чаще всего его называли просто — король проклятий.       Я смотрела на него и понимала, что все эти слова были слишком маленькими. Потому что ни один слух не говорил о самом страшном. О том, как одно его присутствие заставляет страх подниматься изнутри. Медленный. Животный. Неуправляемый. О том, как одно его присутствие заставляет тело холодеть.              Кровь тихо хлюпнула под подошвами. Подол моего косодэ потяжелел, напитавшись ею, и холодная ткань коснулась кожи. Я остановилась на расстоянии нескольких шагов от трона и опустилась на колени, почти полностью испачкавшись в чужой крови. Наклон вперёд, и лоб почти коснулся пола.       Несколько мгновений в зале стояла тишина. Затем раздался его голос.       — Ты кто такая?       Тяжёлые шаги раздались совсем рядом. Он спустился с возвышения, и тень его фигуры легла на пол передо мной. Одна из его рук коснулась моего подбородка. Холодные пальцы с длинными ногтями, больше походившие на когти, подняли моё лицо. Я невольно встретилась с его взглядом.       Так близко его глаза казались ещё ярче — того же цвета, что и кровь на татами. Но ни единой тени страха на моём лице, я приняла бы любой исход его действий.       — А, точно… новенькая добыча. Старуха говорила о тебе вчера, — он отпустил мой подбородок. — Встань.       Я поднялась медленно, стараясь держать спину ровно. Он смотрел внимательно — не как мужчина смотрит на женщину. Скорее как хищник разглядывает добычу, которую ещё не решил — съесть или оставить.       — Моё имя Ономэ Саюри, — произнесла я тихо. — Я подношение семьи Ономэ.       Его губы едва заметно дрогнули.       — Подношение… — повторил он, будто пробуя слово на вкус. Одна из его рук лениво опустилась на рукоять клинка у пояса. — Значит, они решили умилостивить меня женщиной.       В его голосе не было ни удивления, ни интереса, только лёгкая насмешка. Он наклонился чуть ближе, настолько, что я смогла увидеть тёмное пятно на его щеке. Кровь подсохла и стянула кожу тонкой полосой.       — Мой господин..       Нужно быть послушной, но не смиренной. Главное — не казаться скучной. Он презирал скуку. Нельзя допустить, чтобы он устал, нужно постоянно удерживать его внимание, завлекать, манить. Пугливость и робость недопустимы. Все наставления стояли в моих ушах, подобно заученной мантре. Успех — это искусство сочетать несочетаемое, удерживать в себе противоположности. Оказавшись перед ним, важно балансировать на грани, где каждый шаг — испытание, а малейший промах — путь в бездну.        — Вы позволите убрать кровь с вашего лица? — я достала платок, аккуратно убрав рукав карагины.       Он не ответил сразу. Его взгляд медленно скользнул по моим рукам, белой коже, по платку, затем по подолу косодэ, потемневшему от чужой крови. В огромном зале стояла тишина, тяжёлая и почти осязаемая. Мне казалось, что даже воздух вокруг замер, ожидая его решения.       — Ты странная, — наконец произнёс он.       В его голосе не было ни раздражения, ни удивления — только ленивое любопытство. Он шагнул ближе, и расстояние между нами почти исчезло.       — Обычно в такой момент просят пощады и трясутся.       Я не отвела взгляд и не ответила — лишь ждала его слова.       На мгновение уголок его губ дрогнул. Он чуть наклонил голову, будто рассматривая меня под другим углом. Несколько секунд он молчал. Затем вдруг коротко усмехнулся — почти беззвучно.       — Забавно.       Он слегка наклонил голову, подставляя щёку.       — Делай.       Я сделала шаг вперёд и подняла руку. Платок коснулся его щеки, и белая ткань сразу потемнела. Кровь уже начинала подсыхать, но всё ещё была тёплой. Я вытерла её медленно и осторожно, стараясь не задеть кожу. Он не двигался. Только наблюдал за каждым моим движением.       Когда я закончила, я опустила руку. Белый платок был испачкан тёмным пятном.       — Всё, мой господин.       Он провёл пальцем по щеке, будто проверяя. Затем взглянул на платок в моей руке и тихо усмехнулся.       — Интересно.       Он не сразу отвёл взгляд. Несколько мгновений молча рассматривал моё лицо, будто изучал новую вещь, попавшую ему в руки. Его взгляд скользнул по линии скул, по губам, задержался на родинке под глазом. Затем опустился ниже — на тяжёлые слои ткани, закрывавшие меня почти до пола.       Он тихо цокнул языком.       — Слишком много.       Одна из его рук лениво провела по рукаву моего одеяния, подцепив край ткани между пальцами.       — Вы во что её завернули?       Он поднял голову, не повышая голоса:       — Иматори.       Настоятельница тут же появилась у дверей, склонившись в поклоне.       — Мой повелитель.       — Это что такое? — он слегка дёрнул край моего карагину. — Я не люблю, когда женщин прячут под половиной горой тряпок.       Иматори осторожно выпрямилась.       — Мой господин, таков дворцовый этикет. Новые наложницы должны предстать перед вами в полном облачении. Таковы принятые нормы.       Он посмотрел на неё так, будто услышал нечто утомительно скучное.       — Нормы, — он отпустил ткань и лениво отмахнулся. — Ты не первый год здесь работаешь, старуха. И до сих пор не поняла, что мне плевать на ваши нормы?       Иматори молча склонила голову ниже. Сукуна снова посмотрел на меня. Я не успела даже подумать о том, что происходит, как одна из его рук резко схватила моё лицо. Пальцы сжали подбородок и щёку, удерживая голову неподвижно. Хватка была сильной, болезненной.       Он наклонился ближе. Его глаза медленно изучали моё лицо — кожу, линию скул, губы. Затем взгляд остановился на моих глазах. Несколько долгих мгновений он просто смотрел, будто пытался понять, что именно перед ним.       — Хм.       Большой палец скользнул по моей щеке, проверяя кожу. Затем один из длинных ногтей, острый, почти как лезвие, легко провёл по ней. Я почувствовала короткое жжение. Тонкая красная полоска выступила на коже, и капля крови медленно скатилась вниз.       Он наблюдал за этим так же спокойно, как за всем остальным в этом зале. Я не пошевелилась. Даже не вздрогнула.       — И правда… странная.       Он отпустил моё лицо так же резко, как и схватил.       — Ладно, — он развернулся и неторопливо направился обратно к трону. — Приведите её вечером.       Только тогда я поняла, что всё это время слуги всё ещё стояли у дверей, не смея даже пошевелиться.       — Сегодня ночью, — добавил он лениво, — я хочу изучить тебя внимательнее.