Ошибка №1. Начало.
9 января 2025 г., 04:30
Душно. Не терпится выбраться из этой ямы, вдохнуть на полную свежего воздуха и ощутить, как прохладный ветерок ласкает липкую шею, как проникает в сквозь тонкую ткань футболки и охлаждает напряжённое тело.
Страшно. Возникает желание спрятаться, как в детстве под одеяло от страшных монстров, что прячутся в шкафу, поджидают в тёмных углах, хотят схватить, истерзать. Подмывает сбежать, в надежде скрыться от суровой реальности, что бьёт тяжёлым обухом по голове, разбивая розовые очки во внутрь.
Больно. Стёкла проникают глубоко внутрь, режут столь глубоко, что достают надежду, которая находясь на последнем издыхании, пытается уберечь юную душу.
Не выходит. Реальность оказалась жестока. Она, точно матёрый хирург, сдерживает все попытки излечения, делая раны глубже. Она беспощадна: не ведётся на просьбы, угрозы, рыдания. Скалит зубы, точно хищник, лишь наблюдая.
Охота вернуться назад. Туда, где было не больно, не страшно. Туда, где были тёплые мамины объятия и крепкая отцовская рука. Где ночник прогоняет ночных монстров. Где всё было проще и жить легче. Где можно было просто обнять плюшевого зайчика и прийти в родительскую спальню. Но прошлое не вернуть, как мамины объятья, как широкие плечи отца.
Солнечный луч проникает в комнату, скачет по кровати, взбирается на длинные натренированные ноги, переходя на широкие плечи. Наконец, карабкается на точеное скулы, игриво щекоча нос, дразня глаза, вынуждая накрыться одеялом с головой.
Слышится стон. Юноша замер. Он боялся, он не знал что делать и как быть. Ведь это какой-то сюр, сон в сорокаградусном бреду. Кому расскажи и он покрутит у виска или ещё хуже — скажет сам виноват. А он виноват. Ещё как виноват. Но пока не имеет представление в чём. Ведь не бывает так. Никто не спит со своим отцом. И пускай он не родной, пускай. Это погоды не делает.
А ведь недавно стало всё налаживаться после кончины папы. Отец перестал пьянствовать, стал более спокойный. Оценки поползли ввысь, появились друзья. Школа перестала казаться тюрьмой, одноклассники стали приветливые. Он не мог не нарадоваться: наконец настал покой.
А потом случилось это. И ничего не предвещало. Всё как обычно. Вернулся со школы, отобедал, сделал уроки. Вечер был свободный, захотелось посмотреть фильм. Давно хотел посмотреть. Друзья все уши прожужжали какой он классный. Вот и выпала свободная минута. На середине фильма отец вернулся. Весь взвинченный, растрёпанный и тяжело дышащий.
…Его взгляд буду помнить долго. Взгляд хищника, что смотрит на свою добычу и решает как напасть. Стало душно, ком застрял в горле. Чувствовалась опасность, но не придал значения. Это ведь отец. Он ничего не сделает. Удалось успокоится, но подходить не решался. А он всё стоял и смотрел. Зрачки расширены, волосы растрёпанные — укладки как не было. И красная губная помада на вороте белоснежной рубашки.
— Всё хорошо? — спрашиваю, а он всё смотрит. Нервничаю.
— Да, — хрипит. Через время, как будто очнулся ото сна делает глубокий вдох.
Стоим. Молчим. Он, наконец, сдвинулся с места. Сбросил туфли, откинулся на стену.
— Что-то случилось? — снова начинаю разговор. Он дёрнулся, перевёл взгляд и смотрел. Долго смотрел, что-то вычислял. Будто я очередное дело, которое, несомненно принесёт большую прибыль. Стало не по себе. — Эй, пап? Ты меня слышишь?
— Конечно, — ответил. И замолчал, долго молчал. И снова смотрит.
— Что-то случилось? — повторяю. Отводит взгляд. Спокойное лицо, будто восковая маска, застыло. Снова смотрит и, кажется улыбнулся краешком губ. Возможно, показалось.
— Нет, всё хорошо, — голос выровнялся. Больше не смотрит зверем. Стало спокойней. — Просто хорошее настроение.
— Правда? Это хорошо, — замолчал. Стало неловко. — А я тут фильм смотрю… — хотелось провалиться сквозь пол и оказаться на подземной парковке, — А ты… ты был на свидании? — на одном дыхании и отворачиваясь. Главные герои в фильме чувственно целуются. Стало стыдно, хотелось сорваться в комнату и закрыться.
Сзади слышатся шорох. Шаги, заглушённые тапочками неспешно прошли мимо. На кухне включился свет. Зазвенела посуда.
— Нет, — снова, — спокойный, как удав — голос. Открываюсь от экрана и перевожу взгляд. Пересекаюсь и замираю, словно мышь перед большим котом. И откуда такая аллегория?
— А… — слова не выходят. Цепляюсь за голоса героев, как за спасательный круг. Вроде помогает. Снова эта не пойми откуда взявшееся волнение. Он вопросительно поднимает бровь. — Нет, ничего. — перевожу обратно на фильм. Стараюсь внимательно смотреть.
Откуда взялось это волнение? Неужели из-за отца? Да быть не может. Вроде бы. Снова это «вроде». Это, наверное, из-за завтрашней контрольной работы. Не наверное, а точно. Последняя в семестре. Да, точно. Хотел порадовать отца пятёркой. Всё из-за контрольной.
Очнулся из-за скрипа стула. Ну вот, половину фильма пропустил. Надо будет снова пересмотреть. Отец проходит мимо.
— Зайди в кабинет перед сном, — просит и поднимается на второй этаж.
«Всё же что-то случилось, да? Отец не зовёт просто так. Из школы звонили?»
Волнение занимает место спокойствия. Выключаю телевизор. Всё равно половину не смотрел. Поднимаюсь на второй этаж. Прохожу мимо кабинета отца. В нём тихо, как в мавзолее. Ни шороха.
В комнате тихо. Свет выключен, окна закрыты тёмными шторами. Душно. Нужно проветрить. Сквозь дверь проникает свет из коридора. Слышатся шаги. Вероятно это Дмитрий — помощник отца, спокойный парень-бета. Подхожу к столу и беру телефон. Разряжен. Вздыхаю и ставлю на зарядку. Друзья скорее всего звонили. Ложусь на кровать и, незаметно для себя засыпаю. Снилась погоня. Долгая, изнурительная. Просыпаюсь в немом крике. Сон уходит также быстро, как и пришёл, но послевкусие средней паршивости.
Полночь на часах торопит зайти к отцу. Хочется в душ. Пот неприятно липнет к одежде. Нужно подняться. Но как же лениво двигаться. Решаюсь на последний марш-бросок. Резко поднимаюсь. Голова кружится, мышцы ноют; тёплая постель зовёт обратно в свои объятия.
«Как же впадлу.»
В коридоре тёмно; тикают антикварные часы. Дверь в кабинет приоткрыта. Отца не видно. Стучусь.
— Входи, — сообщил уставший голос. Вхожу и прыкрываю дверь. В комнате полумрак. Полная луна из открытого окна освещает заваленный бумагами стол. Отец сидит без галстука, с расстёгнутыми пуговицами до груди.
— Ты что-то хотел? — спрашиваю и застываю. Непонятное чувство царапает грудь. Не терпится поскорей уйти. Клонит в сон.
— Как школа? — вопросом на вопрос отвечает, встаёт и идёт к книжному шкафу. Не смотрит. Там, на одной из полке, стоит графин с тёмной жидкостью и одинокий тамблер.
«Не хорошо это.»
— Хорошо, — увожу взгляд на кипы бумаг. Ком давит горло, ладони потеют. Отец молчит. Краем глаза замечаю: он, открыв графин, закрыл глаза. Открыв их, он налил и одним глотком проглотил жидкость.
— Хорошо, — глухо повторил и неожиданно спросил: — Встречаешься с кем-то?
— Нет, — недоуменно отвечаю. Для этого он меня звал? Не похоже на него.
— Нет, — снова глухо повторил. И улыбнулся своим мыслям, тихо проговорил: — Не встречается…
Растерянно смотрю на него. Он развернулся и направился к столу. Сел и застыл, что-то обдумывая. Он всегда так делал когда о чём-то задумывался. Сядет и застынет, как статуя. Попробуй потом дозовись. Как зайцу стоп-сигнал.
Сработал будильник на телефоне. Отец, как обычно, не обратил внимание. Звенел долго. Пришлось самому выключать. Отец резко пришел в движение, схватил за предплечье и поднял взгляд на лицо. Улыбнулся. Нет, не улыбнулся. Зловеще оскалился.
— Пап? — эфемерное чувство спокойствия разлетелось на мелкие кусочки. Его сменил страх. Отец был в бреду. Хотелось вырвать руку и сбежать. Но двигаться не получалось. На плечи, как будто опустились гири в несколько тонн.
— Да, Тимофей? — хрипло отвечает. И всё смотрит. Зрачки у него расширенные, почти перекрывали радужку. Глаза давили своей темнотой.
«Что-то не так.» — набатом бьёт в голове.
— У т-тебя… будильник звонит, — первое что пришло в голову. Колени подгибались. Страх перекрыл живительный кислород.
— Правда? — отвечает и не отводит взгляд. Губы растягиваются сильнее. — Спасибо. — отпускает руку.
Он втянул такой необходимый воздух. Отец вальяжно устраивается в рабочем кресле, закинув ногу на ногу, откидывает голову и смотрит. Смотрит, не моргая. Многотонные гири тянут к земле. Вероятно что-то вспомнив, отец открыл выдвижной ящик стола и достал продолговатую коробку. Вероятно, лекарство.
— Тимофей, — зовёт он, — Принеси водички.
На журнальном столе стоял графин с водой. Наливая воду, кинул взгляд на мужчину. Его настораживала столь быстрая перемена поведения.
Передавая воду, он вздохнул с облегчением: всё было по-прежнему. Зрачки вернулись в норму, радужка имела первоначальный цвет.
— Благодарю, — резво. Достал блистер, выдавил пару пилюль, проглотил одним заходом. На лице пот, дышит поверхностно, щёки пунцовые. Глубоко вдохнул и медленно выдохнул, он наконец обратил на юношу внимание. Поднял вопросительно бровь.
— Тебе плохо? — взволнованно. — Может, доктора вызвать?
— Нет, — устало. Прикрыл глаза. — Он не поможет.
— А…— растерянно. Он плохо осознавал причину отказа. — Почему?
— Потому, — тяжкий вздох. Он открыл глаза и вглядывался, пытаясь отыскать понимания ситуации. Но, вероятно, не найдя искры понимания, изобразил крайнюю степень отчаянья. — Ты знаешь кто я?
— Отец? Мужчина? — растерянно. Степень недоумённости рос в геометрической прогрессии. Он больше запутывался. Каким образом, состояние здоровья относился к его позиции в иерархии семьи и половым признаком?
— Я — альфа. — понятливо протянул. Но его оппонент оказался несмышлёным. — Доминантный альфа. — сквозь зубы.
— И? — растерянно.
— Тебе это ничего не говорит? — испытующе.
— Нет. — тяжело вздыхает.
— Можешь быть свободен, — Отчаянье мужчины росло. Хотелось приложить ко лбу ладонь. — Спокойной ночи.
Юноша остался стоять, растерянно хлопая ресницами. Ситуацию не проясняла знание половых признаков мужчины. Он решил действовать по-старинке — проверить температуру. Обойдя стол и приложил ладонь ко лбу, юноша прислушался к ощущениям. Под рукой оказался обжигающий лоб. Жар высокий.
Мужчина застыл каменным изваянием, стараясь не дышать. Юноша не упрощал ситуацию: кисти рук находились слишком близко к носу. Он держался из последних сил.
Когда юноша заметил неладное — было поздно. На него смотрела пара обезумевших глаз. Крылья прямого носа вздымались, вторя тяжёлому дыханию.
Запоздалое осознание обрушилось, как ушат холодной воды. Как он мог забыть? Как такое можно забыть? Даже если он рецессивный омега, — почти бета, — не чувствует запах феромона, как можно было забыть?
— Отец? — тяжело ворочая языком. Вязкая слюна собралась во рту. Ком в горле мешал дышать. Нехватка кислорода приводила в панику, а она мешала мыслить здраво.
Он не реагировал. Застыл в ожидании команды, словно борзая перед охотой. А охотник всё никак не отдавал команды…
Чужая крупная рука выбралась из вороха одеял, и, не долго думая схватила юношу. Он замер, боясь шевельнуться. Его страшила реакция родителя. Его тошнило от неизвестности. А тот сохранял тишину.
Она угнетала. Он хотел сбежать, но крепкая хватка препятствовала побегу. Он прикрыл глаза и начал дышать под счёт.
«Нужно успокоиться.» — повторял как мантру.
Год назад.
Сон к Тимофею не шел. На обратной стороне век отпечатались заученные до дыр математические формулы. Напряжённый мозг решал ненужные сейчас задачи. Перебирал в памяти все знаковые походы Киевских князей; показывал всех значимых фигур, их деятельность. Вспоминал все правила правописания, их всевозможные исключения. Одним словом делал всё, но не спал.
Тимофей нервничал. Экзаменационные дни начались на прошлой неделе. Завтрашний день пугал: их класс писал экзамены. Он боялся провалиться. Как бы то ни было, он готовился. На протяжении года ходил к репетиторам, брал дополнительные уроки, засиживался допоздна. Он сдаст. Обязан.
Тимофей посмотрел на время: 00:21. Он устало вздохнул и повернулся на спину. Вот уже битые два часа он не мог уснуть. В доме было тихо. Похоже, родители спят.
С недавних пор положение их семьи наладилось. Болезнь папы отступала, он шел на поправку. У отца появилось больше свободного времени — дела пошли в гору. Доктора предвещали скорейшее выздоровление, и Тимофей был этому рад.
Он с тяжестью на душе вспоминал папины приступы. Тогда казалось, что всё кончено. Что родитель умрёт и оставит его одного в этом огромном доме. Он знал, что это эгоистично. Но ничего поделать с этим не мог.
Только у Тимофея было не всё в порядке. Школа напоминала темницу, одноклассники смотрели волком. Ему было одиноко: друзей и знакомых отродясь не водились.
Да и тело подводило. Хоть он и омега, но представлял собой заурядного парня-бету. Ни тебе низкого роста, ни симпатичного личика, как у всех омег, ни стройной фигуры. Ничего. Абсолютно ни-че-го.
Ростом он превосходил всех омег и доброю половину бет. Лицом также не вышел. Не сказать что он урод, нет. Он был что ни есть обыкновенным. Невзрачным грубо говоря. Фигуры не имел никогда. Только болезненная худоба и кости вместо бёдер. Даже феромонов не было. При течке, казалось, что ему нездоровится.
Но был огромный такой плюс. Он не привлекал альф. Да, может показаться, что для омеги такой тип мышления несвойственный. Что они только и думают об одних альфах. Да, так и было. Но он ведь не обычный. В повседневной жизни он не привлекал альф, а в течку и подавно. Но это ведь хорошо. Нет риска быть изнасилованным.
Хоть папа и говорит, что он найдёт свою пару, но ему этого не нужно. Он его, конечно любит, но эти увещания порой надоедают. Вот отец молчит и лишь загадочно улыбается. Ему, конечно, всё равно с кем он будет, лишь бы хорошо учился. Он этому рад. Его не интересовала семейная жизнь. Его интересовала лишь одно — как можно стать бессмертным старцом, который лишь наблюдает, как сменяются эпохи. О, да. Он об этом мечтал. Ему не хотелось работать, учится, знакомится. Только лишь наблюдать. Это ведь так интересно.
Хоть папа так и говорит, но ведь они с отцом не истинные. Да, они влюблены. Да, не страстной первой влюблённости. У них любовь проверена долгим браком. Они больше не мальчишки сбегающие ночью на свидание. Они друзья, уважающие друг друга.
Ещё совсем зелёные, они обвенчались по настоянию родителей. Дедушка по линии отца, настоял на скорейшей свадьбе, чтобы передать права на, тогда ещё спиртовой завод. Жениха нашли быстро — тогда ещё друга семьи. После передачи прав, дедушка скончался. В первое время отцу было тяжело. Мать давила на скорое рождение внуков; родители мужа протягивали руку на наследство. Бумажная волокита занимала всё время. Но через год дела пошли в гору: появилась компания, которую возглавил отец. Он расширил свое влияние и построил ещё несколько заводов и магазинов. Ещё через три — стал главным поставщиком спирта по всей стране, но детей всё не было. Сколько бы они не пытались — не получалось. Через четыре года они решились взять новорожденного.
Придя в детский дом, они не успели войти, как поменяли решение. Перед ними, распластавшись на деревянном паркете, лежал Тимофей. Отец не обратил на него внимания, но папа уже всё решил. Он присел на корточки и подал руку. Через день они пришли забрать Тимофея.
Проморгавшись и развея воспоминания, Тимофей посмотрел на время. 01:53. Пора спать. Перевернувшись на другой бок, Тимофей успокоился и провалился в долгожданный сон.
***
Утро наступило слишком рано. Будильник бесил, желание дальше лечь спать прогрессировало, но нужно подняться: сегодня экзамен. Родители начали завтракать когда Тимофей спустился. Отец был свежим, отдохнувшим; цедил горький кофе и разговаривал по телефону. Папа по-прежнему выглядел болезненным, но тон лица разгладился: больше не отдавал желтизной, щёки налились румянцем, глаза блестели. Он аккуратно поедал кашу со свежими ягодами, чередовал её со свежезаваренный зелёным чаем с лимоном. Он мечтательно выглядывал в панорамное окно, рассеянно обводил взглядом раскинувшийся сад, и всем своим видо показывал, что он не здесь. Экономка, — Анжела, — накрыла на стол, пожелала приятного аппетита и вышла доделывать работу. — Доброе утро. — сонно. Папа оторвал взгляд и ласково улыбнулся. — Доброе, Тимоша, — бодро протянул, — Как спалось? — Плохо, — со вздохом, — Не выспался. — Нервничаешь? — отозвался отец и взял утреннюю сводку новостей. На главной странице находился кричащий заголовок: " Короновирус распространяется! Школы и сады находятся на длительном карантине. Родители детей школьного возраста бунтуют!» Отец незаинтересованно перевернул страницу и погрузился в чтение экономических новостей. — Да, — тяжело вздохнув. Окинув их взглядом, Тимофей молча уставился в свою тарелку. Завтрак не лез в горло. Не было аппетита. Ладони потели, тряслись как у заядлого алкоголика; сердце старалось пробить грудную клетку в попытке сбежать; голова болела от недосыпа. — Тебя Дмитрий отвезёт, — спокойно продолжил. Тимофей оторвал взгляд от не аппетитной яичницы. Отец продолжал читать, приподняв уголок губ в ироничном ухмылке. Закончив, отложил газету, допил кофе. — Добираться обратно будешь своим ходом. Тимофей отодвинул остывший завтрак, допил парой глотков едва тёплый чай, поднялся из стола. Попрощавшись с родителями, поднялся в комнату. Следовало закончить ванные процедуры. Стоя под тёплыми струями воды, Тимофей пытался успокоится. Выходило с трудом. Назойливые мысли менялись одни за другими. Волнение накрывало цунами. Хотелось биться головой о стену, чтобы прийти в себя, успокоится. Рациональная часть хранила молчание, эмоциональная же — металась, — ужаленная пчелой, — не находила себе место. Закрутив вентиль, стал сушиться. Медленно. Медитативно. Немного помогло. Стоя перед зеркалом, рассматривал себя. Лицо бледное, с фиолетовой россыпью вен; глаза не выспавшиеся, налились краснотой; тёмные синяки обеляли кожу, делая её едва белой; огромные мешки добавляли последние штрихи. Будто оживший мертвец, вылезший из фильмов про конец света. Словно готовящийся к сессиям студент в естественной среде обитания. Точно ожившая душа, — призванный воин, одной из сторон, — предвестник библейского армагеддона. Можно было и дальше потешаться, но время не терпит. Выходя из ванной, он направился к шкафу. Сушить волосы не хотелось. Выбирать что одеть долго не пришлось: он славился своим затворничеством и имел минимальное количество шмотья. Несмотря на то, что папа часто брал его в разные походы на магазины всякого трапья, он старался незамедлительно ретироваться. В следствии папа печалился, а отец его утешал с озорным блеском глаз. Его не интересовала мода. Не интересовали блузки с рукавами-фонариками, которые любил папа; безразлично относился к модным брюкам с высокой талией, которые нравились его сверстникам-омегам; не искушали побрякушки из благородных металлов и брендовые сумки. Его интересовали лишь книги. Книги были его страстью. Ом мог сутками не спать, поглощая очередной том случайно найденной книги. Ему нравилось всё. Начиная от научной литературы, заканчивая сборниками сонетов того же Шекспира. Но учиться, вопреки всему, не любил. Одев простую белую футболку и широкие шорты до колен, он спустился в прихожую обуться. В доме было пусто: родителей не было, экономка вышла в магазин. На улице, не смотря на позднее утро, стояла настоящая летняя жара. Солнце близилось к зениту. Листва на деревьях мерно покачивалась, тихо шелестя. Птицы на время умолкли, укрывшись в тени ветвей. Сторожевые псы, затаившись в кустах, лениво водили взглядом в поисках нарушителей; безответственно спали, наслаждаясь прохладой отбросившей тенью забора. Черная матовая легковушка стояла в тени раскинувшегося дерева. Помощник отца сидел на водительском месте с закрытым окном. Смотрел он строго вперёд, ожидая юношу внутри салона. Салон встретил Тимофея прохладой включённого кондиционера и хвойным запахом ароматизатора. Дмитрий бесшумно завёл мотор и спокойно выехал сквозь открытые ворота за территорию дома. В машине было тихо, только иногда звучал включённый поворотник. В окнах мелькали магазины и кафе с верандами; пешеходы в пёстрой летней одеждой ходили по аллеям, радостные дети бегали по парку. За поворотом виднелась школа. Она имела н-образную форму в три этажа. За школой выглядывал кусок спортивной площадки. Перед школой, в клумбах работали дети со своими классными руководителями. Дмитрий остановился перед въездом, заглушил мотор. Поблагодарил его, Тимофей открыл дверь и вылез из машины. Закрывая дверь, он выискивал своих одноклассников. Дмитрий не попрощавшись, скрылся за поворотом. Бывшие девятиклассники толпились поблизости со входом. Они галдели, шумно переговаривались, судорожно повторяли пройденный материал и, просто стояли в стороне и наблюдали. Ярким пятном на безликой массы выделялись два человека. Красивый альфа, ростом в шесть с половиной футов, волосами цвета расплавленного золота, с белоснежной кожей без единого изъяна и небесно-голубыми глазами, и его полная противоположность — миниатюрный парень-омега с волосами цвета вороньего крыла, глазами цвета темного шоколада и смуглой коже. Они стояли, как два острова посреди океана. Их окружали юноши и девушки, желая привлечь внимание объект своей любви и обожания. Они наперебой говорили, шутили и творили странные вещи. Тимофей обошёл шумную компанию, направился в тень под дерево. Солнце взошло в зенит. Раскалённый асфальт создавал видимость жара исходящего от него. В тени дул еле заметный ветерок. Подобные одиночки или зеваки лишь безразлично встретили парня взглядом. Они наблюдали сцену чужой известности; безразлично следили за главными заводилами; смотрели без интереса за участниками толпы. Некоторые погружались в просторы соцсетей и интернета. Тимофей наблюдал за всеми. Двери центрального входа распахнулись, на крыльцо вышла не высокая тридцатилетняя женщина, имевшая мышиного цвета волосы и светло-карие глаза. Она, ступая по лестнице вниз, окликнула собравшихся. Толпа обступила её со всех сторон. Она прочистила горло, наказала построиться и входить парами. Близилось время начала.***
Выйдя из душного помещения, Тимофей вдохнул свежего воздуха. Волнение отступило. На его место пришло запоздалое спокойствие и усталость. На улице поднялась температура. Со всех сторон обступила жара. Она давила, забира остатки сил. Хотелось спрятаться в тень и засесть до ночи, — пока не спадёт. Идя в тени деревьев, по протоптанной узкой трапинки, проходящей наискосок через весь парк, Тимофей размышлял. В такую жару это давалась со скрипом. Но он упрямо продолжал. Он размышлял о новой школе, в которую хочет перевести его отец. Взвешивал все «за» и «против» данного мероприятия. Ему, если честно, паралельно где учиться. Но ему не хотелось снова вливаться в новый коллектив, заново знакомиться и, быть может, начать с кем-то общаться. И, если бы у него имелось право выбора, он остался в прежней школе. Но выбора у него нет. Закуривая сигарету, он вышел из парка и очутился на перекрёстке. Мимо шумно проезжали загруженные автобусы людей, лысеющие дядечки на Жигулях, «блатная» молодежь на старой модели «бумера», блондинки на Лексусах, сынки богатеньких родителей на новых иномарках. На пешеходном переходе загорелся зелёный свет. Машины затормозили и стали ожидать, юноша неспешно перешёл дорогу. Перед глазами замаячились яркие вывески продуктовых магазинов, кресты на аптеках. Повсюду слышался гул голосов идущих людей. Проходя мимо нескольких кафе, он остановился напротив уютного кафе-ресторана во французском стиле. Внутри играла приятная ненавязчивая музыка. Выбрав столик с видом на парк, он подозвал официанта. Симпатичный молодой официант принёс меню с напитками и блюдами. Быстро выбрав какой-то фруктовый сок и среднего размера пиццу, он спровадил официанта и стал ждать заказ. За разглядыванием внутреннего убранства подоспел заказ. Пожелав приятного аппетита, официант отправился обслуживать парочку недавно зашедших альф. Поедая неожиданно вкусную пиццу, он наблюдал за неожиданно представшей картиной: броско одеты студенты домогались до симпатичного официанта, который недавно его обслуживал. Официант вежливо просил прекратить домогательство, но студенты, а если быть точнее — альфы, пропускали мимо ушей лепетания молодого беты, заставляя его отступать ближе к стойке официантов. На шум подоспел администратор. Взяв на себя строптивых альф, администратор в годах, спровадил молодого бету. Увещание администратора возымели успех, и, альфы недовольно кривясь, вышли на улицу. Администратор обратился ко всем посетителям и попросил дальше спокойно трапезничать. Заплатив за съеденное блюдо, Тимофей оставил крупные чаевые с запиской про пожелании удачи и с напутствием быть осторожнее, вышел на улицу. Двое альф испарились. Он вернулся обратно в парк. Солнце неумолимо приближалось к горизонту. Вечерело. В парк выходили молодые мамочки со своим чадом, прогуляться в прохладной тени, охладиться после знойного дня и просто посплетничать с подругами. То тут, то там ходили юноши со включенными музыкальными колонками, из которых на добрые пятьдесят метров звучала популярная попса. Юные девушки ходили стайками и что-то обсуждали громко смеясь. Мужчины в годах и старики сидели в тени и играли в игры, попивая то спиртное, то кофе с чаем. Тимофей гулял по мало проходимых тропах, непопулярных местах, где не встречались люди, а если и встречались, то редко. Он разглядывал певучих птиц скрывшихся в листве деревьев. Наблюдал за бегающими белками. Насвистывал так заезженный мотив из одноимённого фильма. Слушал музыку и курил. Загорелись первые фонари. Кучки молодёжи расселись на ближайших лавочках, играли на гитаре, выпивали популярные спиртные напитки и просто отдыхали. Проходя мимо них, он украдкой наблюдал: ему нравилось наблюдать за людьми. Он хотел научиться предугадывать их действия, видеть мотивы, наконец понимать их. Вот например, вон та симпатичная студентка, которая смеётся прикрывая улыбку ладонью и тайно поглядывает в сторону хорошо сложенного парня. Хочется спросить: о чём она думает, почему украдкой наблюдает? А тот парень, который сторонится компании и сверлит взглядом полупустую бутылку из-под пива? Да тот же гитарист, который веселит компанию. Они как интересная не прочитанная книга. Их хочется прочесть, начиная от первой строчки пролога, заканчивая последней точкой эпилога. Из задумчивости, Тимофея вывел шум в кустах. На расстоянии нескольких метров, долетал треск от сломавшихся веток. Треск усилился, когда к ним присоединились стон и звуки борьбы. Тимофей подошёл ближе, всё стихло. Непродолжительное время стояла тишина, прерываемая стрекотанием сверчков. Тимофей собирался уже разворачиваться, как треск вновь возобновился. Пробираясь ближе, он аккуратно раздвинул колючие ветки и выглянул. Перед ним предстала сцена: двое высоких парней напали и скрутили менее высокого юношу. Тимофей узнал его сразу. Официант, к которому приставали двое альф. Он лежал обездвиженный, с завязанным ртом и руками за спиной, со спущенными штанами. Его обидчики громко сквернословили, когда он, каким-то чудом изворачиваться и сводил все попытки зафиксировать в одном положении на нет. Из-за издаваемого Тимофеем шума, юные насильники, наконец обратили на него внимание. Тимофей постарался сдержать лицо. — И что вы делаете? — как показалось спокойно, скрывая нотки омерзения и внутреннего зарождающегося страха за юного официанта. Юноша под ними пуще начал изворачиваться. Студенты переглянулись между собой в безмолвном разговоре. Самый старший, по-видимому, который слева, — нахмурился. Он мотнул головой в мою сторону своему напарнику. Тот окинул взглядом Тимофея, оценивающе прошёлся по худощавым фигуре, заинтересованно посмотрел на шею, и не находя ничего интересного, — остановился на лице. Внешне Тимофей оставался спокойным, как озёрная гладь в безветренную погоду. Что не скажешь про нутро — его выворачивало от мерзости представшей ситуации, бурлил в крови праведный гнев, смывая собой все остатки страха; жалость к юноше остужала разгорячённую голову. — А чё? Хочешь присоединиться? — гадко ухмыльнулся. Он встал намереваясь подойти. Тимофей выпрямился, как натянутая тетива. Он прищурился, оглядел его и остался стоять на месте, ожидая дальнейших действий. Всё продолжая ухмыляться, тот приблизился настолько близко, что ещё миллиметр и стукнуться лбами. Через несколько секунд, он опрокинул голову назад, мерзко рассмеялся. Смех продлился не долго. Отсмеявшись, он дружески закинул левую руку на плечи и заговорщицки подмигнул. — М? Если хочешь, то подожди пару минут. Мы с ним немного поиграем и отдадим тебе. Идёт? — Нет, — также спокойно. Он оценивающе посмотрел на сидящего на корточках главаря и на закинутую руку на своих плечах. Тимофей скосил взгляд вправо, смотря на профиль юного насильника. — Кажется, вы меня не поняли. — он вздохнул, прикрыл глаза, — готовясь. Тимофей резко схватил за расслабленную кисть, проворно выбрался из слабого захвата, скрутил ничего не понимающего парня и отправил в свободный полёт пинком под зад. Удар получился сильным, и парень, спотыкаясь понёсся на главаря, валя его на спину в кусты, падая сверху. Ветки кустов захватили в колючие объятия двух крупных парней, заключая их в колючей ловушке. — Ого, — удивлённо протянул. Он первый раз проделывал подобный приём и был крайне удивлен: он не рассчитывал что у него получится. Он подобное видел в боевиках, но никогда не пытался повторить. Поток эйфории мгновенно прекратился, когда позабытый официант сдавленно что-то промычал и завозился. Тимофей прыстыженно проговорил: — Сейчас. Подожди секунду. Подойдя к нему, Тимофей присел и оперативно натянул штаны на законное место. Когда со штанами было покончено, он принялся развязывать кандальный узел. Узел распутался быстро. Он помог подняться юноше, схватил за руку и стремительно направился к выходу из парка, оставляя за спиной неудавшихся насильников. Когда парк остался позади, он отпустил руку юного официанта и развернулся. При осмотре, он оказался ниже Тимофея на пару сантиметров. Он выглядел, как будто сбежал от похитителя: иссиня-черные волосы, ранее опрятно собраны в причёску, — растрепалась и стала похоже на гнездо; на скуле и вблизи с каре-зелёного глаза налилась краснота — будет синяк; средние по пухлости губы, украшали несколько небольших ранок, из которых сочилась кровь; на аккуратном подбородке и прямом носу красовались свежие царапины. Он стоял, согнувшись и упёршись руками в бока, — глубоко дышал. — Спасибо, — хрипя. Он поднялся, взглянул в глаза протянул руку. — Миша. — Тимофей, — пожал он руку в крепких рукопожатиях. — Они ничего не сделали? — спрятал руки в карманах шорт. — Нет, — благодарно улыбнулся, — Благодаря тебе, ничего. Если не считать спущенных штанов. — он взглянул за спину и облегчённо выдохнул. — А где ты живёшь? — неловко топчась на месте, он прятался от чужого взгляда. Понимание сказанного пришло быстро и он поспешил исправиться: — Нет, не пойми не правильно. Я ничего такого не имею ввиду. — замахал руками. Миша лишь улыбнулся. Он выглядел расслабленным, но уставшим. Тимофей переживал, что с ним может ещё что-то случится и намеривался вызвать такси. — Тут не далеко. Всего десять минут пешей прогулки, — спокойно разъяснил. Он развернулся в противоположную сторону и вскинул руку в прощание. — Постой! — кинул в догонку. Он поспешил за юношей в догонку. Перехватить получилось лишь перед пешеходным переходом. Схватив за руку, Тимофей затормозил юношу. Тот повернул голову в его сторону и вопросительно вздёрнул бровь. — Давай я такси вызову. — Не нужно, — поставил точку. Скинув Тимофеева ладонь, он перешёл через дорогу и ускорил шаг. Тимофей остался на месте, провожая спину парня, пока тот не скрылся за поворотом.***
Дом Тимофея встретил тишиной. Гостиная освещалась исключительно торшерами, которые размещались вблизи к кожаным мини-софам. На одной из них сидел папа. Он, расслабленно откинулся на подушки, сложил крест-накрест ноги и откинул на подножие. Папа полулежал и медленно водил глазами по строкам из книги, между делом потягивал бокал, — красного, как кровь, — вина. За приоткрытыми тёмными шторами, виднелась тускло освещённая убывающая луна. Она, будто боролась со звёздами, за возможность властвовать в ночи. Но выходило с переменным успехом: звёзды в свой черёд не отставали, желая аналогичного. Из приоткрытого окна играл призывный стрекот саранчи, который зазывал себе самку. Его перебивала лающая соседская собака, грозясь покусать мимо проходящего человека, который, — через призму собачьего понимания, — без сомнений окажется преступником, грозащимся навредить хозяину и обокрасть его дом. — Что читаешь? — Тимофей приблизился к соседней мини-софе и устало завалился, вытягивая уставшие ноги на подножье. Папа продолжал водить взглядом по строкам. Наконец, закрыл книгу и отложил в сторону на кофейный столик. — Человека, который смеётся, — он пригубил вино, — Давно хотел перечитать. — он устало прикрыл глаза, помасировал веки. — Как написал? — Не знаю, — честно признался. Вопросы на экзамене оказались не слишком сложными. Были, конечно, вопросы на которые он не знал ответ. — Где гулял? — он открыл глаза и заинтересованно посмотрел. — В парке, около школы, — глаза у папы засветились. Это означало лишь одно — он хотел по подробнее расспросить. И всё бы ничего, если не одно «но»: такие расспросы обычно сводились к папиным расспросам о парней, которые мне нравились. В этом существенно ничего такого нет, но если такое происходит на постоянной основе — это начинает раздражать. — Как прошёл твой день? Где отец? — Ты с темы то не съезжай, — он усмехнулся и продолжил, заглатывая наживку, — Я целый день ничего не делал: читал и спал. А вот у Егора появились срочные дела в компании. Как уехал утром — так больше и не приезжал. — он выдохнул, — А ты? У тебя как? — Тоже ничего не делал, — безразлично пожал плечами. — Пообедал в кафе и пошел гулять. Кстати, в том кафе вкусная пицца. — погладил живот, вспоминая вкус понравившейся пиццы. — Кстати, — щёлкнул пальцами, — Что там за школа в которую меня переводят? — заинтересованно подался вперёд. — Школа для богатых, — незаинтересованно отозвался. Он нахмурился, словно съел не любимое яблоко, которое ему подложили в тарелку, когда он отвлекся. — Там учатся все дети деловых партнёров твоего отца. — А что в ней такого, что тебе не нравится? — заинтересованно. — Ничего, — он устало вздохнул. Допив одним глотком, он поднялся. — Обычная школа для детей с богатыми родителями. Спокойной ночи. — папа поднялся на второй этаж и скрылся в комнате. — Спокойной ночи. — проговорил закрывшейся двери. Ему не нравилось, когда папа так заканчивал разговор. Обычно он так делал, когда скандалил с отцом. Причиной скандалов было всегда две: либо отец много работал, либо отец срывал их свидания своей неожиданной навалившейся работой. На втором этаже кукушка пробила двенадцать. Тимофей поднялся с нагретой поверхности и неспеша пошел в свою комнату. Похоже, он на долго задумался. Через проём, на приоткрытых шторами окнах пробился свет от фар машины отца. Дверца легковушки захлопнулась, заглушился мотор. Тимофей скрылся за дверью комнаты. Подойдя к кровати и подключая телефон к зарядному кабелю, Тимофей словил себя на мысли, что неплохо было бы, если отец зайдёт в комнату и прикроет за собой дверь, снимет удушающий галстук и обнимет со спины, зарывшись носом в макушку. Мысль дальше он решил не развивать. Задумываться над смыслом не было сил. Таких странный мыслей он ловил часто и не предавал им особого значения. Они начались после первой течки — лет в тринадцать. Тогда он списал всё на перевозбуждение, но на задворках сознания ему понравилось. Такие мысли появлялись всё чаще после того, как он вернулся со школы пораньше, впервые лицезрел сцену занятия любовью своих отцов. Как обнаженный папа лежал на кухонной стойке и громко стонал, как отец нависал над ним в одних штанах. Тогда отец грубо хватал папу за загривок и страстно целовал, издавая хлюпающие звуки. Другой рукой он водил по обнажённому телу, останавливаясь ненадолго в паховой зоне и бёдрах. Спуская руки все ниже, он наконец спустился к ягодицам и раздвинул их, достал какой-то пакетик, — он не знал тогда что это, — открыл и надел прозрачный шарик на палец. Отец водил пальцем по месту, откуда вытекала вода. А потом всунул его в место, откуда выходят отходы жизнедеятельности. Тимофей помнил, что когда отец зашевелил рукой, папа начал громко стонать. Папа заёрзал на месте, насаживался на палец. Отец продолжал целовать, кусать губы, параллельно вводил в анус дополнительные пальцы. Второй рукой он спустился на пах — начал его наглаживать. Когда, наконец, разработал вход, отец освободившейся рукой расслабил пояс на брюках и приспустил их вместе с нижним бельем. Тимофей помнит, как получил свой первый оргазм, как наяву. Он помнит, как резко вошёл отец, помнит, как от его действий папа громко вскрикнул и кончил вязкой белой субстанцией. Он помнит, как отозвалось его тело на толчки отца, который выходил со хлюпающим сопровождением, помнит, как он вдалбливался обратно со шлепком о нежную кожу партнёра. Помнил, как в его животе, чуть ниже пупка наливалось щекочущее чувство, как подгибались коленки. Как стало тесно и мокро в школьных брюках. Как стоял завороженно и глядел, боясь пошевелиться и спугнуть любовников. Помнил как стало хорошо, когда отец выпрямился, откинул голову назад и замер на несколько секунд. Отец хрипло что-то простонал и повёл носом — будто что-то учуял. Помнил как он очнулся и тихо скрылся, слыша за спиной тихие разговоры родителей. Помнит он и как после этого прятался несколько дней, боясь показаться на глаза родителей. Как папа после отловил его и спросил почему он их избегал. Помнит, как тогда впервые солгал: не скажешь ведь, что у него становилось каждый раз тесно в штанах, как только он вспоминал. А вспоминал он это при виде отца. Он помнит, как после случившегося не мог смотреть в лица родителей ещё несколько недель. А после старался вспоминать страшные сцены из фильмов ужасов, из-за которых его лицо кривилось. Через несколько месяцев у него получалось не вспоминать. Он уже думал всё, но нет: на последующих течках видение постоянно стояло перед глазами. В штанах снова становилось тесно. Хорошо, что в течку у него, если и выделяются феромоны, то их было настолько мало, что можно спутать с гелем для душа. Сейчас, вспоминая, у него уже ничего не вставало, но приятно грело в области паха. Но сейчас он был слишком уставший, чтобы что-то почувствовать. Его сморило в глубокий сон без сновидений.
