Его тень - моя клетка

***

Пылинки танцевали в слабом дневном свете, проникающем сквозь грязное окно, каждая частица была крошечным прожектором в гнетущей тишине. Он не мог думать о будущем по-настоящему. Оно было чистым холстом, ужасающим своей пустотой. Все, что он мог понять, были догадки о ее следующем шаге, ее следующем сбивающем с толку решении. Она разочаровала его, разбила образ, который он тщательно выстроил в своем сознании, и теперь он дрейфовал, потерянный в обломках своих ожиданий. Он не знал, что делать, больше не знал. Из всех людей она должна была знать, как себя вести. Это было фундаментально, просто... и все же, вот они. Может, ей просто нужно было руководство. Да, вот оно. Она была глупой, наивной, и эта глупость повела ее по этому безрассудному пути, заставляя его руку. Он не был каким-то божественным судьей, бросающим молнии праведного гнева. Нет. Он был просто... ранен. Глубоко, мучительно ранен. Его терзали отвержение, отвержение, полное предательство. Они даже не слушали. Они даже не пытались понять. Теперь безвольное тело лежало на потертом диване, снова закутанное в выцветшее цветочное одеяло. Он снова завязал веревки вокруг тонких запястий, на этот раз туже, снова прикрепив их к деревянному каркасу дивана. Кровь все еще лениво сочилась из переносицы сломанного носа, рисуя еще одну багровую полосу на бледном полотне кожи. Эти изящные руки, недавно жестикулирующие с такой страстной убежденностью, теперь останутся неподвижными. Больше никаких неистовых протестов. Он отступил назад, осматривая свою работу. Мужчина лежал относительно неподвижно, казалось, ему было комфортно, несмотря на обстоятельства. Как все это началось? Он даже не мог больше вспомнить. Это было ужасно больно и неприятно, его нервы были напряжены почти до предела. Они все кричали, умоляя о пощаде, но он никогда ее не даровал. Его руки всегда были по локоть в крови. Он создал свое собственное темное королевство, где правил как жестокий и справедливый(по его собственным меркам) король. Он искал ту единственную, которая всегда будет рядом с ним и никогда не предаст его. Вокруг были только существа, недостойные прощения. Они все гнили, гнили заживо в своих собственных убеждениях, и он только пытался исправить их. Но затем, в один момент, он заметил ее, ту, которую он помнил, ту, которая могла быть его единственной надеждой. Он пошел по ее следу и догнал. Она была прекрасна. Ее светлые волосы были напоминанием о чем-то светлом. Он не отпустил бы ее так легко. Мысли шевелились, пытаясь что-то вспомнить, но мозг блокировал воспоминания. Он был в ярости - на свою предательскую память, на жестокую руку, которая стерла ее словно ненужные записи на ученической доске. И все же извращенное чувство благодарности сохранялось. Какие ужасы скрывались за этой ментальной стеной? Возможно, забвение было милосердием. Он начал отворачиваться, побежденный невидимым силовым полем, окружавшим его прошлое. Но затем жгучая боль пронзила череп. Это было либо затянувшееся эхо бутылки, которая недавно соприкоснулась с его головой, либо мучительное появление воспоминания, пробирающегося на поверхность. Он ненавидел эти толчки, эти нежеланные вторжения. Его виски пульсировали, и пара темных глаз материализовалась в его сознании, пронзительные и непоколебимые. Они смотрели прямо на него, наполненные презрением и обожанием в равной степени. Он никогда не понимал этих глаз. Он также не любил их. Они появлялись только тогда, когда ему было больно, или являлись в виде призрачного силуэта, наблюдая, как он причиняет боль другим. Он никогда не говорил с этими глазами , хотя и знал, что они всегда были с ним. Он считал это бессмысленным. Они были фантомом, фрагментом чего-то, что он отчаянно пытался забыть. Жизнь, которую он оставил позади, человек, которым он был — или, возможно, человек, которым он пытался не быть. Другие люди искали небеса, но он создал свой собственный личный ад. Он ходил по его изрезанным ландшафтам с болезненным очарованием, влекомый тьмой. Он вспомнил повторяющийся сон: кроваво-красный дождь, падающий с багрового неба под взглядом выбеленного белого солнца. Он знал, что дьявол ходил с ним, внутри него, нашептывая извращенные желания и чудовищные идеи в пустые места его разума. Дьявол был голосом, который убеждал его, что его боль оправдывает любой поступок, что его изоляция была знаком чести, а не добровольной тюрьмой. Глаза, однако, были чем-то совершенно другим. Они не осуждали его, не напрямую. Они просто наблюдали, зеркало, отражающее уродство, которое он так старался отрицать. И сегодня они наблюдали с интенсивностью, которая нервировала его. Мимолетные моменты памяти были редки. Обычно это была размытая фигура женщины, ее усталый взгляд быстро исчезал, чтобы смениться этими двумя темными глазами. Он долго помнил эти две фигуры, но никогда не взаимодействовал с ними. Силуэт женщины был приятным напоминанием о чем-то ярком, что когда-то существовало в его жизни. Они никогда не появлялись вместе, он знал это. Эти силуэты исчезли так же быстро, как и его надежда, что он найдет душу, которая откроется ему и позволит открыть свою в ответ. Все, кого он встречал, были либо неподходящими для него, либо просто не хотели даже разговаривать с ним. Он часто был взбешен и разочарован этим. А потом появилось тело на диване. Его неподвижность сводила с ума. Сколько времени это займет? Неопределенный период вероятно. Он задумался на мгновение, и так же быстро фигура на диване начала шевелиться, дергая за веревки. Ушибленный нос сморщился, и молодой человек посмотрел на него, страх отразился на его лице, ожидая реакции.

***

Вейлон проснулся так же внезапно, как и потерял сознание. Голова пульсировала тошнотворным ритмом, грозя расколоться. Руки протестовали, веревки жестоко впивались в его кожу. На расстоянии нескольких шагов стоял его похититель, хмурое выражение исказило его черты. Вейлон приготовился. Он рассеянно смотрел сквозь парня, словно пытаясь пронзить человека силой своего взгляда. - Проснулась, — мрачно подтвердил мужчина. Вейлон отпрянул на спинку дивана, желая заглушить звук его голоса. Мужчина был явно недоволен; дергающаяся бровь и звериный блеск в глазах выдавали его кипящий гнев. Было страшно даже дышать в той комнате. Резкое движение захватчика к дивану заставило Парка отползти назад, выпустив серию хриплых писков. Его горло болело, и он закашлялся, пытаясь как можно больше дистанцироваться от мужчины. Но похититель неумолимо двинулся вперед, не обращая внимания на крики Вейлона. Он схватил жертву за шею, прижав того к дивану, неистовый пульс артерии гудел под его пальцами. Вейлон напрягся, пытаясь вырваться из веревок, связывающих его руки, отчаянно пытаясь закрыть лицо локтями. Его подтолкнули ближе одним ловким движением. Одеяло соскользнуло на живот, обнажив большую часть тела, и парень заскулил, брыкаясь ногами в отчаянной попытке создать хоть какую-то дистанцию. Мужчина крепко держал шею Парка. Последний уперся ногой в живот мучителя и попытался оттолкнуть его, но ничего не произошло, все стало только хуже. Мужчина усилил хватку, и его прищуренные глаза сверкнули огненной искрой угрозы. - Еще одно движение, и я раздавлю тебе трахею, — прорычал мужчина, его голос был низким, хриплым рокотом, который вибрировал в черепе Вейлона. Это было утверждение, а не угроза. Парк знал с леденящей уверенностью, что мужчина способен на это. Легкие щипало от недостатка воздуха и программист стал похож на краснеющий помидор. Он прерывисто втянул воздух, обжигая легкие, опустил ногу, но движение было резким и нескоординированным. Мужчина пошевелился, вдавливая колено в потертый гобелен дивана, прижимая Вейлона еще сильнее. Тот был в ловушке, беспомощный. Гнев фигуры возвышающейся над ним казался почти осязаемым, удушающее присутствие, которое выдавливало воздух из легких Парка. Отрывистый кашель пронзил парня. Он хотел умолять, умолять сохранить ему жизнь, но давление на его горло делало это невозможным. Вейлон мог только задыхаться, издавая сдавленный, отчаянный звук. Рука на его шее была большой, мозолистой, и он знал, что она могла легко сломать ему гортань одним движением запястья, если он не перестанет. - Пожалуйста... пожалуйста... отпусти... — выдавил Парк, его голос был хриплым карканьем, прерываемым сильным кашлем. Он испытывал острую жажду в дозе кислорода, зрение расплывалось по краям. Мужчина, казалось, понял, или, возможно, он просто наслаждался зрелищем предсмертного опыта Вейлона. С намеренной медлительностью он использовал другую руку чтобы раздвинуть колени жертвы, вклиниваясь между ног молодого человека. Рука на горле Парка наконец отпустила его, оставив после себя жгучую, пульсирующую боль. Вейлон хватал ртом воздух, втягивая его в свои изголодавшиеся легкие. Его глаза слезились, и комната снова поплыла в фокусе, открывая мрачную реальность его положения. Другая рука похитителя опустилась ниже, схватив Парка за плечо и нервно сжав его. Он наблюдал, как кожа Парка начала вдавливаться под собственной хваткой. А парню лишь хотелось выть от боли, и он зашипел, сжимая большое тело ногами. Мужчина, желая привлечь внимание Вейлона, схватил его лицо другой рукой и угрожающе спросил: - Зачем ты это сделала? - Его глаза прожгли огненную дыру в голове молодого человека, и тот отвернулся, то был ответ, который, по-видимому, не был воспринят. - Посмотри на меня. Это было страшно. Ужасно страшно - когда был полный контроль и отсутствие понимания чего ждать от этого человека. Вейлон нервно вздохнул и посмотрел на маньяка. - Чт... что? - Он становился слишком смелым, задавая такие вопросы прямо разъяренному человеку. Рука сжалась на плече, и Парк зажмурился, отчаянно желая, чтобы разноцветные пятна перестали плясать перед его глазами. Он уже выпалил слишком много, и это, похоже, был его личный палач, который будет терзать его до смерти, заставляя жаждать забвения. Мужчина наклонил голову ближе к поврежденному носу Парка и прошипел, давая ответ, который не принес программисту ничего, кроме отчаяния. - Ты знаешь, о чем я говорю, не притворяйся идиоткой. - Разговор зашел о бутылке. Вейлон не хотел оправдываться перед этим безумцем. Он защищался! Если бы только этот факт понимал тот, кто сейчас прижимал Парка к старому, пахнущему пылью дивану. - Я просто защищался! - прошипел Парк, слова были отчаянным хрипом, который едва скрывал дрожь в голосе. Он посмотрел на человека, нависшего над ним, пытаясь изобразить неповиновение, заглушить внутренний ужас от мысли, что любой неверный шаг может закончиться для него смертью, причем очень мучительной. Он исказил лицо в гримасе, надеясь, молясь, чтобы это было воспринято как что-то угрожающее. Но внутри надежда угасала, отступающий прилив оставлял после себя только бесплодный берег страха. Проблеск удивления, мелькнувший на лице мужчины, был краткой передышкой, быстро сменившейся кипящей яростью. Он поднял свободную руку и нанес удар. Тот был жестоким. Резкий, мучительный треск раздался эхом в маленькой, сырой комнате. Сдавленный всхлип сорвался с губ Парка, когда созвездие звезд взорвалось за его глазами. Слезы хлынули, затуманивая его и без того искаженное зрение. Он хотел свернулся в комок уязвимости, рыдания нарастали в его груди. Он хотел кричать, сопротивляться, сделать что-то, что угодно, чтобы освободиться от этого кошмара. По его телу пробежала дрожь - прелюдия к полномасштабной истерике, и он хватал ртом воздух, каждый вдох был сдавленным рыданием. Мужчина, после минуты напряженного молчания, слегка отпрянул. Гневная ярость, которая вспыхнула мгновением ранее, казалось, рассеялась, оставив после себя леденящую пустоту. Он схватил Парка за волосы, светлые пряди запутались между его пальцами, и дернул его голову назад. Боль пронзила скальп парня. - Слушай сюда, — сказал мужчина, его голос был низким, гортанным рокотом, - Тот факт, что ты все еще жива — это чудо. Тебе повезло... ты такая красивая, такая милая. Слова были произнесены с тревожной ясностью, как будто он декламировал сценарий. Парк должен был быть хорошим. Он должен был вести себя хорошо. Если этот безумец, движимый каким-то извращенным заблуждением, видел в нем девушку, то, может быть... может быть... Холодный ужас сжался в его животе. Он уставился в глаза мужчины, отчаянно ища проблеск человечности, знак того, что с ним можно связаться, с ним можно договориться. Но там была только пустая, непостижимая пустота. Корни его волос пульсировали от силы хватки мужчины. - Если я такой привлекательный, почему ты меня ударил? - Вопрос был вызывающей искрой, отчаянной игрой против надвигающейся тьмы. Он ничего из этого не понимал. Тело мужчины, прижатое к нему, было непоколебимым, стена мускулов и угрозы. Его голые ноги, зажатые и дрожащие, напрягались против туловища мужчины, пытаясь найти хотя бы миллиметр пространства, преимущество. Он не сдавался. Он ждал своего шанса. - Ты сама навлекла это на себя, - ответ был ровным, лишенным эмоций. Это было безумие, совершенно безнадежное безумие. Но мужчина, казалось, был непоколебимо убежден в своей реальности. - Но я не могу вечно злиться на это лицо. Мужчина протянул ту же руку, которой нанес жестокий удар, и Вейлон вздрогнул, зажмурившись в предвкушении. Но удар так и не последовал. Вместо этого он почувствовал, как пальцы мужчины нежно пробежали по линии его челюсти, посылая дрожь по его позвоночнику. Он не нашел ничего лучше, чем ждать. Затем пальцы блуждали по его лицу и остановились на губах, которые тут же сжались в тонкую линию. Похититель внимательно изучал его бледное лицо, его глаза блестели как у хищника, ловящего свою жертву. Вейлону хотелось прикусить его пальцы, использовать всю силу челюстей, может даже откусить, только бы его не трогали. Программист еще имел желание жить и внутренний стержень, позволивший тогда в Маунт Мессив выжить во всем этом безумии. Каждый его инстинкт подсказывал, что это — игра, и нынешний момент был лишь прелюдией к чему-то гораздо худшему. С одной стороны, это выглядело, как нечто ужасающее, а с другой — как желание успокоить. Не хватало только того, чтобы его начали домогаться. Вейлон сжался еще сильнее, его тело искало укрытие от этой близости. Токсичный мaгнeтизм нервировал его, но он не мог отвернуться, шокируя сам себя. И вот, когда их носы встретились, Вейлон снова зажмурился, губы начали дрожать, словно предчувствуя что-то. Это было слишком близко, слишком интимно — дыхание мужчины касалось его кожи, вызывая мурашки. Пальцы исчезли с губ, но вместо этого он ощутил, как челюсть его стиснули, надавливая с такой силой, что он чуть не вскрикнул от боли. «Что ты хочешь от меня?» — закричал внутренний голос, но в действительности он молчал. Его челюсть болела, пульсирующий протест против неослабевающего давления. Он отказывался открывать рот, брыкаясь, тряся головой в отчаянной попытке вырваться. Но хватка была как сталь, непреклонная. Наконец, в унизительном поражении, губы Вейлона слегка приоткрылись. Его глаза оставались плотно закрытыми, отказываясь видеть то, что должно было произойти. Ужасные образы из прошлого, которое он отчаянно пытался забыть, затопили его разум. Волна тошноты нахлынула на него. Это было отвратительно, отталкивающе. Внезапно что-то неприятное вторглось в его рот. Он понял, с ужасом, что это были пальцы мужчины. Они ощупывали и тыкали, исследуя внутреннюю часть его рта с тошнотворной известностью. Мужчина начал собирать слюну пальцами, и глотку Вейлона сдавило рвотным рефлексом, отчаянно пытаясь вытолкнуть назойливые пальцы. Его язык надавил на инородные объекты, но это только ухудшило ситуацию, заталкивая их глубже. Парк пошел на крайние меры и укусил пальцы мужчины, отчаянный акт неповиновения, но хватка на его челюсти усилилась, соответственно усиливая и боль. Слюна потекла по подбородку, свидетельствуя о полной беспомощности. Затем, так же внезапно, как они появились, пальцы исчезли. Вейлон едва успел заметить их отсутствие, когда мокрая рука, скользкая от его собственной слюны, скользнула под скомканное одеяло у его ног. Вейлон замер и резко сжал ноги. Одеяло, его малейшая защита, стало медленно сползать вниз. Он стиснул ноги, мышцы напряглись до предела, словно он мог усилием воли остановить неминуемое. Но это была иллюзия. Это тело - его тело, давно перестало его слушаться. Рука похитителя скользила вверх по его телу, теплая, даже горячая, на фоне его похолодевшей кожи. Он чувствовал, как дрожат его ноги, судорожно сжатые вместе, но рука безжалостно раздвигала их. Ткань одеяла соскользнула окончательно и упала где-то на краю дивана, невидимое для глаз, но ощущаемое как потеря последней надежды. Вейлон закрыл глаза. Нет. Только не это.