Тамъ прiзракъ бродитъ

      Белела луна огрызком в сумерках, а под ней в одиночестве брела чужая тень, скользила в распаханном поле и нерасторопно следовала за босыми ступнями. Вязло в паутине волос скрытое лицо, в легкой сорочке — девичье тепло. Текла в тумане ласковая речь, в жадности увлекалась ею опасная дичь, скалилась из-под замызганных кровью клыков и пряталась.       Тъ сплѣлъ из тѣнѣй коварный свой плѣч.       Сужѣнаго моаго ты увлѣк,       И чужимъ обманомъ сѣрдцѣ осѣк.       Чуял Волот, как за завесой тьмы задыхались в хрипе упыри, хрустели сухие позвонки и в слежке тупили затопленные в молочных белках зрачки. Следовало оборвать песнь, обратиться к воле богов и окропить землю кровью мертвецов, пока не настигла деревню роковая ночь, но нечистые силы уже проникли в сердце, и — терзаемое сомнением — не тронулось тело, поражено замерло.       Тамъ прiзракъ бродитъ, мой возлюблѣнный.       Лицо аго знакомо и чужо,       И голосъ шепчетъ слова лживо.       Не ведал лица ее, а та его не замечала, держалась близ забора, пока загибалась в шелесте береза.       Дышало свободой теплое женское тело и зачаровывало, обливалось молодостью и какой-то мрачной отчужденной красостью.       В мраке блеснули ее очи — черные колодцы — и мигом скрылись неохоче.       Скользнула в белизне овечья шерсть, улеглась у девичьих ног. Под мухояром вздрогнули нежные, теплые женские колени, и вдруг умокла песнь. Залило все вновь тишиной.       Волот отрезвел, скинул морок, но не сдвинулся с места. Под маской взбрела кожа, раскраснелась, чувствовал, как обливалось потом, однако снимать череп не спешил. Следил диким зверем за девкой, ее пальцами, что тонули в шерсти, за мокрым взглядом и кроткой улыбкой. Овца жалась ближе, усыпленная нежностью любимых рук, и млела от тепла человеческого тела.       Черные полосы волос усыпали землю, слились с нею, когда та улеглась подле животины.       Волота свело в жалости, разлилось его горячее сердце, повело в одиночество, как-то резко понял, отчего она пела в ночи, а не среди бело дня, ярко славя моложавым голосом Живу, ее плодоносную силу и вечную юность. Не было ей места среди остальных, отринутая, сирая не по крови, а по духу. Знал, какого быть чужаком, роднился с нею в чувствах, но, уловив их, мгновенно отрекся от связи.       Нет между ними ничего общего, то марь, топь, поток бесконечного уединения, то закостенелые узы с живыми, где есть еще дорога для Волота в их мир, там, где детские мечты и шалости, запах скрюченной в хвост полыни и ее горечь на языке, разбитые колени и бег наперегонки, радость безустанная и назойливая, медвежий капкан рук тятьки и хитрый прищур глаз матушки, их неповоротливая нерасторопная любовь, потому что спешить некуда, ведь у дитя — впереди много лет, бесконечная и горячая молодость, а у них самих — хлопотливая старость.       Промелькнули отяжелевшие от усталости пальцы матушки с вспузырившимися мозолями, еще отзывчивые и родные, их редкая ласка, а потом пустой оловянный взгляд, прикованный к массе, оставшейся от человека. Над головой ее шепот «забери-меня-меня-меня»; а напротив — зубы оскаленные в гримасе мучения, пена крови и мокрые из-за нее пальцы ног. На языке мгновенно разлилось горячее и вязкое. Окутало воспоминание, утянуло в мрачное и страшное, где близких не осталось и он оказался один.       Прошлое в кромешной тьме, вяжущий, мутный кошмар, исчезло, слило те дни в криках и смерти, осталось от всего гадкое и кровавое...       Сокрушилась песнь в тишине внове, задрожала в девичьем всхлипе:       Я вижу въ аго глазахъ бѣздну пустоты,       И чувствую холодные объятiя.       Волот видел ее сомкнутые губы, в глазах — густой ужас. Не двигалась, не дышала — чувствовала: оттуда, из-под сени, смотрели только на нее, не убежать, не скрыться, защиты ждать не от кого и она тут одна. Вторил в стелящем тумане ее же собственный голос, но кем-то чужим, кто по ту сторону, кому до живых далеко:       О, Морокъ, отпусти аго из плѣна,       Вѣрнi мнѣ радость, счастье и свѣт!       Овца под ней заблеяла, двинулась в попытке встать, избежать участи хозяйки. Липкая тьма накрыла смертельным грузом, и та беспомощно повалилась наземь. Копыта выбивали воздух, крупной бочкой оголялось брюхо, блестели влажностью выпученные в страхе глаза.       Пусть истина явится, тьма отступит,       И сѣрдцѣ мое вновь забьется.       Она объяла лежащую овцу руками и не двигалась в надежде, что не заметят, не услышат ее тихие жалкие всхлипы, кричать не могла — язык будто разбух и перекрыл глотку, бежать не могла тоже — под ногами чавкала мягкая распаханная земля и не отпускала.       Волот видел, что она не выберется, уже успела сдаться, смириться, не было воли к жизни, к борьбе, и он понимал – овцу в человечьей шкуре вот-вот поглотит удушающий туман, разом – как будто вспомнил себя, — осознал:       Он ничем от нее не отличался. Родители умерли в муках, а Волот не двинулся с места, потому что принимал судьбу и никогда ей не сопротивлялся.       Но сейчас отчаянно желал другого.       Наконец, оттолкнулся ногами и бросился в туман.