Нелепая случайность, неподходящий жрец и неживой верблюд

В начале последнего месяца года за разбором корреспонденции попалось ему одно письмо. Необычное, прянично пахнущее, в тяжёлом бежевом конверте, подписанное завитушным, нечитаемым почерком. Только вот на том месте, где должен был быть получатель, — крупное винное пятно, размывшее почти все буквы. Осталось что-то похожее на «Эр…». К Эри чужие письма не попадали никогда (спасибо дурной славе храма), так что он трезво рассудил, что письмо дошло. И вскрыл. В конверте был плоский голубой камень с выбитым на нем коротким текстом, в котором безлично поздравляли с выпавшей на его судьбу честью побыть добрым духом, сменяющим год. От последних строк брови сами поползли вверх. Эльфы сами по себе не отмечали никаким образом смену года, не видя смысл праздновать то, что на их жизни почти не влияет. Живя среди людей и более короткоживущих нелюдей, Эрешкигаль втягивался в гуляния по этому поводу, но не испытывал никаких особых эмоций. Отмечают — хорошо, нет (если год оказывался совсем уж неудачным) — ну и хрен с ним. А тут вот это. Ещё и духом смены года, чью роль обычно брал на себя самый деятельный и раздражающий этим из (не)людей. На чью-то шутку могло бы быть похоже, да уж больно дорогой выглядела работа по камню, да и он сам по себе мог потянуть не на одну тысячу золотых монет. От письма ещё и веяло неестественным холодом, как от заклинания низшего круга. Эри прислушался к себе. Чуйка молчала, магия привычно покалывала мышцы, хребет не прошибало острыми разрядами боли. Тихо. Спокойно. Подозрительно тихо и спокойно. Камень он отложил на край стола, прикрыл парой точно не нужных писем и поставил на прохладную синеву бокал с вином. Так и забыл. До последнего дня в году. Он уже из транса вышел с паршивым чувством того, что что-то произойдет. Никаких внятных пояснений не было, но неправильность мира он мог потрогать кончиками пальцев. Что-то нагнеталось вокруг него, следовало по пятам, обволакивало. Решение держать это что-то подальше от жены и сына пришло само. Так что волшебная птичка с извинениями направилась к Ану, а Эри самым своим нежным голосом, от которого бледнели опытные жрецы, попросил его сегодня не беспокоить. И стал ждать. День тянулся, работа не шла. Холод от письма становился сильнее с тем, как опускались сумерки. На ощупь камень стал как глыба льда, а почти весь текст с него исчез, заменившись лаконичным «ждите». В один момент пришлось не только зажечь в руках Священное пламя, но и достать утёплённые одеяния для визитов в Глацию. Эри перебрасывал из ладони в ладонь послушный комок огня, привычно обжигаясь, и думал. Если предположить, что, допустим, в Самарканде смог бы найтись достаточно сведущий в искусстве льда маг, то зачем ему это делать? А если это кто-то не местный, то тем более зачем? Неужели отцу не хватило предыдущего визита, что он решил подгадить таким образом? Но почерк на отцовский не похож… По каменным стенам полз иней. В углу кабинета из ниоткуда появилась кучка снега. Изо рта вырывался парок. Письмо исчезло. Разбился красочный витраж, впуская внутрь… вьюгу. Настоящую, снежную, которой в Аграбе не должно было быть никогда. Разметало все сложенные на столе бумаги, скрылась за воем ветра звенящая гибель бутылки с вином. И закружило Эрешкигаля этой вьюгой, завертело, забросало по кабинету из угла в угол, словно толкали невидимыми руками. Да не просто толкали: сдёрнули кожаные одежды и завернули в шубу, натянули на голову колпак и ткнули на переносицу очки, в которых он никогда и не нуждался. После чего мощным порывом ветра выпихнули в окно, порезав о торчащие осколки. Молитвы Богине тонули в рёве ветра, где-то там затерялся и благой мат. Эри ткнуло лицом в ничем не пахнущий бок белоснежного навьюченного верблюда, не шевельнувшего и ухом. Сесть на верблюда за неимением других решений и бьющего в спину ветра оказалось просто: скотина отреагировала на малейший толчок, опустившись на колени. После чего встала и галопом понеслась по пустым улицам. Тормозила она так же резко, в результате чего Эри чуть не полетел через горб вперёд. Но смог удержаться руками и ногами, намертво вцепившись в пушистую шерсть. С языка сорвалось что-то забористо эльфийское, повисло в прохладном воздухе. Тело онемело, перестало принадлежать своему хозяину. Разжало пальцы, расслабило колени. Легко спрыгнуло с верблюда. Из вьюка словно сам собой выпал свёрток, перевязанный серой лентой. Впрочем, в эльфийской взоре ночью все было серым. И тело покралось в дом. Осторожно, без малейшего скрипа открыло дверь. На цыпочках легко пробежало по бедной комнатке, остановилось молчаливым вершителем судеб над спящим ребёнком, закутавшимся в одеяло. Дитё вздрогнуло от холода, уткнулось лицом в тощую подушку… или во что-то, что её заменяло. Свёрток был опущен на постель рядом с головой, с губ сорвался шелестящий приговор «хороший мальчик». После чего тело развернулось и той же тихой быстрой манерой направилось обратно. Но замерло на полпути, сделало шаг к ещё тёплому очагу и схватило одну из лежащих лепёшек. Эри она на самом деле не нужна была. Но какое-то… знание подсказывало ему, что так правильно и так надо. Без этого не получится. Лепёшка оказалась пресной и сухой. Еле-еле получилось протолкнуть кусок по горлу. Краем глаза Эри смог заметить тень отражения в мелком окошке. И даже эта тень, даже размытое пятно вместо него отличалось. Оно было разительно другим, словно шире и с пушистой бородой. Но так показалось лишь на миг, лишь на одно движение ресниц. Потом снова стало нормальным. С выходом на улицу обрушилась тишина, давя на уши, а верблюд опустился на колени, давая на себя сесть. Впрочем, через две-три секунды все повторилось. Свёрток, спящий ребенок, шепчущее «хороший мальчик» или «хорошая девочка», лепёшка на прощание. Это длилось и длилось, со скоростью черепахи, дом за домом, шаг за шагом. Тело двигалось само собой, куталось в шубу, поправляло очки, оставляло на постелях бумажные свёртки. Разум судорожно метался в черепной коробке, пытался осознать, понять… Позвать на помощь. Взмолиться Богине. С губ не срывалось ничего, только облачка пара от вздохов. Ближе к окраине Самарканда произошло нечто неожиданное. В очередной раз спешившись с верблюда, тело достало из вьюка пучок розог. По спине пробежала предвкушающая дрожь, Эри попробовал дёрнуться, скинуть шубу, вырвать силу из себя вместе с болью, вместе с кровью… Ничего. Невозможно было закричать, воззвать, взмолиться голосом, чтобы услышала Дева-Боль. Вот он, источник её милости, дразняще близко, в руках просяще гнулись податливые ветки, щипали царапины на кончиках пальцев… Просоленные. Хорошая заготовка. Как для себя. Шаги отличались тоже. Значительные, твёрдые, угрожающие. Он не пытался скрыться, не пытался быть незаметным, тихим. Тут должны были узнать о его приходе. Дверь распахнулась, задул в дом холодный ветер, сдул на пол одеяло. Что успел отметить Эри — остальные фигуры даже не шевельнулись. То ли крепко спали, то ли были очарованы, то ли он был чьим-то личным кошмаром. «Не кошмаром. Наказанием». Осознание было и личным, и пришедшим откуда-то извне. Как приходило и понимание того, что ему надо делать. Странно напомнило служение Богине. Даже забавно. Показалось, что на свист розог могло сбежаться полгорода. Вторая половина собралась бы на детский крик. Прижатый ладонью к кровати пацан голосил как мог, вторили ему звучные шлепки. Жалости к ребенку Эрешкигаль не чувствовал, к богине воззвать не мог, а поскольку заняться больше нечем было, то считал удары. На тринадцатом все кончилось. Истрепавшийся пучок тело небрежно бросило рядом с постелью, прошипело, наклонившись к уху плачущего мальчика, «веди себя хорошо» и ушло, не взяв даже лепешки. Хоть что-то новое, а то от печева Эри уже подташнивало. Что будет, когда контроль над телом вернётся, он отказывался представлять. Верблюд ждал снаружи, опустившись на колени, глядя чёрными глазами в такую же чёрную ночь. Тело вне домов передвигалось чуть ли не бегом, словно ужасно торопилось, но Эри успело показаться, что пар дыхания не вырывался из ноздрей животного. В Самарканде было ещё несколько остановок. Подарки, розги. Вторые могли бы увлечь ненадолго, но раздражающе скребущая зависть отравляла всё удовольствие. Они чувствовали хоть что-то. У Эри онемело все тело, оставляя бурливый разум беспомощно думать. …да и не так сильно он бил, его отец за проступки сильнее сёк. …возможно, это на что-то повлияло… Верблюд бежал. Мелькнули стены Самарканда, удалялись вместе с ними и немногие горящие огни. На секунду Эри показалось, что он ослеп. Или стал видеть как человек в темноте. Но быстро привыкли глаза ко мраку пустынной ночи, и Эри смог рассмотреть… песок. Ещё песок. И верблюда. А ночь все тянулась и тянулась, тянулась столько, сколько не могла никогда, от самого сотворения мира. Эрешкигаль, у которого и так по эльфийской природе с подсчётом времени были проблемы, потерялся в нём сразу же, как только город скрылся из вида. Телу было богоугодно холодно, несмотря на чёрную шубу до колен с белой опушкой по рукавам и запа́ху. Озябли сквозь плотный колпак кончики ушей, мёрзла переносица, на которой удобно расположились серебристые очки-половинки, побелели кончики пальцев. Вот руки было жалко: рабочий все же инструмент. Животное, стремительно бегущее по пустыне, ощущалось жопой не особенно живым — ни тепла от бегущей по жилам крови, ни шумного дыхания, ни ходящих ходуном под коленями боков. Только шуршание песка, только ветер, хлещущий в лицо, только глухой стук мешка о пушистую спину, только топот копыт. И ничего. И никого. Молчаливые холодные звёзды на небе. Свист ветра. Холод. Невозможность двинуть рукой, пальцем, даже скривить лицо. Тишина. Эри кричал где-то внутри себя, молил Богиню о помощи, о милосердии, о снисхождении, костерил верблюда и отправителя того самого письма, пытался воззвать к немому небу. Ничего. Лишь редкие остановки в каких-то деревеньках на три двора или у караванов, насколько быстрые, что почти не считающиеся. От вида огней Уркеша Эри заплакал бы, если бы мог. Повторялось все то же, что в Самарканде, но после… бесконечности?.. в пустыне он жадно цеплялся взглядом за все, что только возможно: бедные и богатые дома, мирно спящие или извивающиеся под розгами дети, различно обставленные комнаты. От первой съеденной лепёшки по телу словно разлилось тепло… Но после двадцатой снова затошнило. Уркеш закончился на удивление быстро и перед Эри снова предстала безмолвная пустыня с редкими остановками. По пути из Уркеша в Лиян он успел прочесть наизусть молитвенник и житие Святой. В дороге из Лияна в Марион — вспомнить все бардовские баллады, что когда-либо слышал. Путь из Мариона в Гасур и из Гасура в Симиру он провёл в спасительном трансе — тело все равно действовало без его ведома, выдёргивая сознание лишь на въезде в город. На направлении из Симиры в Катну он с усталостью проводил взглядом, пока была возможность, застывший в пути караван, замерших на полушаге людей и нелюдей. Впрочем, потом продолжил думать о том, через что из своего арсенала он прогнал бы того, кто подписал его на это. Из Катны в несчастный западный, граничащий с Механаром Милет — предаться грёзам о своих любовниках. Дорога в целом была не особо длинной… В сравнении со смертельно долгим перегоном из Милета в Багдад — столицу Аграбы. Какую-то часть пути он смог провести в состоянии, напоминавшем по описаниям человеческую дрёму. Остальное время тупо пялился на горб и монотонно молился, чтобы это скорее закончилось. Багдад смог удивить количеством пучков розог. Под конец Эри не на шутку начал думать, что рука может и отвалиться рядом с койкой очередного засранца. Не отвалилась, милостью богини. Лепёшки на вкус были разнообразнее. Моральные силы оценивать красоты закончились ещё в Марионе, так что в каждый дом Эри заходил с мыслью «пожалуйста, пусть последний». Дверь последнего дома захлопнулась после его выхода, и завыла вьюга. Снова закружил безвольное тело сильный ветер, сорвал одежды, больно ударил о бок верблюда, стену дома. Снежная пелена окутала, ослепила, выстудила последние крохи тепла, по ощущениям ещё и прожевала… После чего развеялась. Эри обнаружил себя на пороге собственного дома. Звёзды стояли в небе как стояли всю бесконечную ночь, но он мог поклясться чем угодно, что время начало течь нормально. В руке — три свёртка. Каждый подписан: «Хорошему эльфу», «хорошей полуорчихе», «хорошему ребёнку». На них лежала табличка с одним словом. «Спасибо». Табличка полетела в стену, разбившись на мелкие льдинки, свёртки плюхнули у самой двери… Эри еле успел завернуть за угол до выгребной ямы и вывернуть в неё набитый полупереварившимися кусками лепешек желудок. После долгой и ещё более выматывающей очистки тела, он смог только доползти со свёртками до супружеского ложа и потерять сознание под тёплым боком жены. Последняя ясная мысль была ожидаемой. «Как же я ненавижу этот праздник».